Бой с тенью

Десятью месяцами раньше Палочка Тонкс рассекла воздух двумя быстрыми взмахами. Чувствуя под ладонью теплоту дерева, девушка резко развернулась, после чего сделала её один взмах палочкой, осыпая своего противника россыпью раскалённых добела искр. Они не долетели до него, и ей пришлось смириться с поражением, сосредотачиваясь только на пульсирующей магии нити, проходившей от её мозга до тугих сухожилий на запястье и до палочки, из которой одно за другим вылетали лучи света, таким образом заставляя свои уставшие мышцы слушаться приказов. Когда на неё обрушился поток разноцветных искр, девушка мягко выгнула спину назад, уклоняясь от удара. Где-то глубоко в животе Тонкс пульсировала призрачная боль, а каблуки её ботинок начинали утопать в грязи, но она отказывалась упасть, отказывалась проиграть. Свежий ветер с горных вершин, вздымавший вверх её черную аврорскую мантию, немного охладил её пыл, от которого на лбу выступил пот. Взгляд Тонкс метался, анализируя каждый шаг, сделанный её противником, в поисках слабого места, пока, наконец, шипящий поток искр, быстрый словно стрела, не нашёл лазейку и не поразил его прямо в грудь. Так и не улыбнувшись, Тонкс издала торжествующий вздох, а Финли Сэвидж, тяжело дыша, закатил глаза и опустил палочку. — Ладно, хватит! — крикнул он. — Восемь-пять в твою пользу. Давай закончим на сегодня. Тонкс подняла палочку и приняла боевую позицию. Настойчивый голос в её голове был громче любой усталости. Тебе всё так же не хватает скорости. Она снова одолеет тебя, и ты это знаешь. — Давай ещё разок, — попросила она. — Я немного напутала с одним переходом. Финли застонал. — Давай, всего один разок! — Хорошая попытка, но больше я на это не поведусь, — ответил Финли, расстёгивая мантию и похлопывая по насквозь промокшей футболке в попытке немного остыть. — Не пойми меня неправильно, твои старания достойны восхищения и всё такое, но спарринги без передышки — это не совсем так, как я планировал проводить перерывы. Тонкс размяла затёкшие плечи и ногтями провела по влажным прядям волос, убирая их с глаз. — Достаточно уже и того, — продолжил он, — что нас засунули сюда, в попу мира. Бьюсь об заклад, реальных действий нам не видать — Пожиратели смерти не осмелятся напасть на Хогвартс, по крайней мере, до тех пор, пока Дамблдор здесь. Тонкс запрокинула голову и направила ледяную воду из палочки в свой открытый рот, прежде чем окатить ею лицо. Капли побежали вниз от воротника по животу девушки к посеревшему шраму, вызывая дрожь. — Как знать, что этим говнюкам придёт в голову, — заметила она. Она встряхнула головой, как собака, и ледяная вода разлетелась во все стороны. Финли снова натянул на себя мантию. — Ты единственная из нас, кто уже имел с ними дело, поэтому всё, что мне остаётся, — это подчиниться твоему высшему суждению, — сказал он. Его сарказм был уже не таким игривым, как раньше, и Тонкс оставила его колкость без ответа. Ей казалось, что теперь, когда спарринг закончился, она вся горит. Не встречаясь глазами с Финли, девушка подняла взгляд вверх, к облакам, которые гнал по небу ветер, разбивая об острые вершины далёких гор. Розовый цвет, подёргивавший их края, возвещал о начале осени. На дворе был последний день августа и тридцать второй день пребывания Тонкс в Хогсмиде. С момента их прибытия Финли, Праудфут и Долиш спрашивали её о той ночи и не раз, но случившееся в Отделе Тайн с Орденом Феникса, было последним, о чём Тонкс хотела бы говорить с ними. Да и вообще осталось совсем мало тем, которые ей хотелось обсуждать с коллегами. Когда они покинули просторную дорогу и зашагали в сторону главной деревни, в походке Финли чувствовались зажатость и неловкость — он всё не мог привыкнуть к тому, что Тонкс, для которой болтовня, неловкие шутки, и остроумные ответы были естественной средой обитания, теперь молчала большую часть времени. Казалось, что в её мозгу была пробка, не позволявшая произнести ни слова, и их отсутствие тягостно высасывало воздух даже из самой короткой встречи. Жители деревни, шагающие по улицам в своих старомодных зелёных шляпах и пурпурных плащах, рассматривали двух проходящих авроров. Некоторые улыбались и поднимали края своих высоких шляп, но остальные смотрели настороженно: аврорам не приходилось нести беспрерывного дежурства в Хогсмиде со времён Первой войны, и все слишком хорошо понимали, с какой целью они находятся здесь сейчас. Гордо вздымая грудь, Финли помахал прохожим с видом местной знаменитости, но Тонкс уставилась на свои ботинки, стучащие по вымощенной булыжником дороге. — Не хочешь заглянуть в «Три Метлы»? — неожиданно спросил Финли, останавливаясь и поворачиваясь к ней. — Мерлин знает, что когда дети вернутся и аврорские смены станут ещё длиннее, наши шансы пропустить по бокальчику пива будут равны нулю. Тонкс прикусила погрызенный ноготь на большом пальце. Солнце опускалось всё ниже, освещая золотым светом каменные дома, а темнеющее небо обещало ещё одну долгую ночь в одиночестве. Ещё одну долгую ночь, которая, казалось, тошнотворно растягивалась во времени, даже несмотря на то, что сами стены, казалось, сжимались вокруг неё, придвигаясь к ней с каждым часом всё ближе. Эта перспектива пугала её, но перспектива провести весь вечер, погрузившись в клубы трубочного дыма в попытках вести весьма поверхностную светскую беседу или терпеть прощупывающие вопросики, была ещё хуже. В одиночестве ей хотя бы не нужно было притворяться. — Ну не знаю, я нехило так устала… — Ах, да встряхнись же ты, Тонкс! Всего один бокал. Долиш на вечернем дежурстве, поэтому тебе не придётся в сотый раз слушать историю про Катти Сарка, которую он без конца рассказывает. Клянусь, что мы с тобой единственные жители этой чёртовой деревни, кому ещё не стукнуло сорок — я не выживу здесь целый год, если у меня не будет возможности хоть немного развлечься! — Слушай… я знаю, что компания из меня дерьмовая, но я просто… я хочу немного отдохнуть сегодня, хорошо? Финли пожал плечами и постучал ботинком о землю, но Тонкс слишком устала, чтобы чувствовать вину. Финли был её старым корешем — они любили вместе выпить будучи студентами Аврорского колледжа; в первые годы своей работы в Министерстве они сидели за соседними столами и обменивались сплетнями, а после миссий заваливались в самые классные рыбные ресторанчики, которые только могли найти. Когда-то он был её хорошим другом, но всё это было в другой, прошлой жизни — до того, как её товарищи-авроры с радостью проглотили все опровержения Министерства о возвращении Волдеморта. До того, как Тонкс окунулась в другую жизнь, полную тайных заданий, и начала передавать Ордену секретные сведения из Министерства. До того, как она проводила ночи напролёт в тусклой, полуразвалившейся кухне дома своих предков и смеялась до боли в животе над историями двух побитых жизнью, но прекрасных мужчин. Больше ничего не могло быть как раньше, особенно она сама, теперь знающая, каково это — встретиться взглядом с тёплыми серыми глазами и почувствовать, как всё её тело пылает огнём; вложить своё сердце в руки человека, который скорее бросит его на землю, чем признает, что, достоин этого; любить Римуса Люпина. Подбородок Тонкс задрожал, а Финли не сводил с неё глаз. Это был всё тот же озадаченный взгляд, который она уже привыкла видеть в глазах окружающих тем летом: он смотрел на круги под её глазами, тонкие волосы цвета слабо заваренного чая, спадающие на плечи, губы, которые больше не улыбались, и потускневшие глаза — все те признаки, словно кричащие о том, что с ней что-то не так. Тонкс отвернулась, не в силах видеть жалость к себе, и зашагала прочь, испытывая облегчение из-за того, что Финли не пытался её остановить. Этот Хогсмид имел мало общего с той деревней, по которой она бродила во времена обучения в Хогвартсе. Девушка вспомнила, как она — может быть, с зелёными кудряшками, или с оранжевым ирокезом, или со светлыми волосами по плечи — прятала школьную мантию в изгороди и добавляла лицу пару лет, чтобы купить бутылку дешёвого вина в магазинчике Адаберри Гроулера. После этого она с друзьями — теми самыми, чьи письма всё ещё лежали на её подоконнике без ответа — тайком поглощала его в переулке, хихикая так громко, что, конечно же, они попадались на глаза кому-то из учителей, из-за чего в песочных часах Хаффлпаффа в тот день становилось на несколько десятков топазов меньше. Теперь же деревня казалась ей столь же чужой, насколько она ощущала себя чужой деревне. Разве может место, окружённое таким количеством зелени, давать ощущение полной изоляции? К тому же, дороги были вымощены булыжниками, которые ей никогда не удавалось проходить нормально — то лодыжку вывихнет, то поскользнётся; воздух, напрочь лишённый запахов, был настолько свежим, что, казалось, обжигал её лёгкие, а на горизонте не высились привычные загораживающие его строения — вместо них её окружали равнодушные заснеженные горные вершины. По ночам стояла могильная тишина. Ей не хватало дыма, грязных тротуаров, маггловских сирен, толп незнакомцев вокруг неё — она бы даже согласись пройти через унижение маггловским метро, пропитанным запахом пота. Она до ужаса скучала по Лондону. Вдалеке, примостившись на уступе, стоял рассыпающийся домишко, построенный из серого кирпича, в котором наличие чердака — того самого, который Министерство выделило Тонкс для её бессрочного пребывания в деревне — выдавало лишь одно-единственное окно. Больше всего девушке нравилась шаткая деревянная лестница на внешней стене дома, позволяющая ей попасть к себе минуя сам дом, а значит и его сгорающих от любопытства владельцев. Она поднялась по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и стараясь не обращать внимания на то, как та шатается под её ногами, и взмахнула палочкой. Открылась дверь, которую она, оказавшись внутри, сразу же заперла и прислонилась спиной, глядя перед собой невидящим взглядом и испытывая странное удовольствие от того, что она вдруг оказалась в одиночестве. Тонкс не заморачивалась по таким пустякам, как открывание штор, поэтому на чердаке царил мрак, и лишь оранжевые лучи заходящего солнца просачивались сквозь тяжёлые шторы. Конструкция потолка делала комнату треугольной, но в ней всё равно было достаточно места для продавленной двуспальной кровати, закопченного камина, терракотово-оранжевой кухоньки и столика на короткой ножке. Шаткость стола — не говоря уже об отслаивающейся краске, чёрной плесени, распустившейся в углу потолка, и множественных рядах паутины на стропилах — можно было легко исправить с помощью магии, но Тонкс никогда не чувствовала в этом необходимости. Она взглянула на часы — до начала сентября оставалось три часа. Три месяца, целых три месяца прошло со дня его ухода. Тонкс вдруг почувствовала подступающую к горлу тошноту, и ей стало нечем дышать. Она схватилась за дверную ручку, не в силах сделать вдох, размышляя обо всех тех днях, уже прошедших с тех пор, как она в последний раз видела его лицо, и о тех, которые были впереди. Она прижала дрожащую руку ко рту: с каждым днём её страх усиливался всё больше и больше — страх, сопровождавший её на каждом шагу, вцепившийся в неё ледяными пальцами и не дававший ей спать. К тому моменту, когда время года сменится снова, Римус может быть уже мёртв. Он мог умереть, полный уверенности в том, что их разлука была правильным решением. Умереть, не дождавшись, пока она спасёт его. Умереть, как Сириус. В это же мгновение она словно вышла из милосердного оцепенения, которое дарит проходящее время, и вернулась в тот самый момент, когда Римус оставил её. Момент длиною в несколько часов. Момент, которому не было конца и края. Она знала, что он не вернётся, но продолжала лежать на кухонном полу в своей лондонской квартире, ожидая его, и треск от его трансгрессии всё ещё звучал в её ушах. И лишь увидев рядом с собой на полу мышиного цвета пряди волос длиной до локтей, девушка села. Не в силах осознать происходящее, она сжимала в руках пучки тонких, секущихся волос. Подскочив к зеркалу, Тонкс увидела лицо, казавшееся ей отдалённо знакомым, пугающее, словно искажённая картина. К коротким бледным ресницам прилипли слезинки, а нос, который она столько раз трансформировала, чтобы рассмешить других, и который теперь стал розовым и испещрённым порами, совсем расклеился. Цвет её глаз был не таким насыщенно-синими, как ей казалось, а стоило ей поднять свой джемпер, как она увидела проклятый шрам, оставленный Беллатриссой Лестрейндж — тот самый, который она стёрла тем утром. Тонкс охватила паника, и она снова и снова морщила лицо, концентрируясь так сильно, что в висках начало стучать, а перед глазами поплыли белые пятна. Но как бы сильно она ни старалась — настолько сильно, что, казалось, кровь вот-вот хлынет из глаз, носа, или ушей — незнакомка в зеркале, казавшаяся ей чистым холстом, не менялась. Её охватило что-то вроде клаустрофобии, и девушка отскочила назад, отсекая кончики волос волшебной палочкой. К концу дня все зеркала в квартире стали чёрными. Аврорский отдел принудил её остаться на больничном, Орден не допускал её к реальным боевым действиям. Хотя Тонкс уверяла всех в обратном, боль от проклятия, по вине которого она оказалась в больнице Святого Мунго, не проходила. Она уменьшалась лишь в те моменты, когда Тонкс пила предписанные ей зелья, но она не всегда следовала указаниям: эта боль казалась ей заслуженной, она шла рука об руку с болью, возникающей при мыслях о Сириусе. Впервые она пропустила дозу после откровенного разговора с мамой, которого она так боялась, — когда ей пришлось признаться не только в том, что Сириус был невиновен, но и в том, что она, Тонкс, знала об этом в течение целого года и ничего не говорила. Единственный шанс Андромеды на примирение с человеком, в чьих жилах текла её кровь, погиб в Зале Пророчеств вместе с Сириусом. Отстранённая от дел и ощущавшая собственную бесполезность, Тонкс узнавала о происходящем по радиосвязи — атака великанов в Сомерсете, разрушение Броквеллского моста и убийство Эммелин. Всё, что ей оставалось делать, это метаться от дома одного члена Ордена к другому, отчаянно выискивая информацию о Римусе — местонахождение лагеря оборотней, его способы коммуникации с Дамблдором, хоть какая-то уверенность в том, что он ещё жив — но никто из них ничего не знал. Её визиты к Дедалусу, Гестии или Наземникусу лишь дали ей прочувствовать стыд от их плохо замаскированного шока при её появлении и осознании того, что она утратила качество, делающее её уникальной и ценной. Тонкс то и дело заглядывала в Нору, с трудом перенося вид Билла и Флер, но она уже была зависима от успокаивающего эффекта разговоров с Молли. Она знала, что Римус порой тоже заходил к Уизли, но побаивалась постановочной встречи из-за его угрозы в день отъезда. «Я не появлюсь ни на одном событии, если буду знать, что ты тоже будешь там» — если она устроит ему засаду, он накажет себя, не позволяя даже ненадолго отдохнуть от того ада, в котором он жил. Иногда она писала Дамблдору резкие письма, но непременно сжигала их впоследствии. Когда её больничный подошёл к концу, начался период, казавшийся ей ссылкой. Поскольку Кингсли теперь был на своём элитном задании, защищая маггловского премьер-министра, Тонкс не к кому было обратиться. Её прикрепили к защитному отряду Хогвартса, которому было позволено покидать Хогсмид только раз в четыре смены, и частенько вызывали на дежурство в промежутках между сменами. Таким образом, она оказалась в стороне от реальных действий, но при этом была постоянно нагружена обязанностями, поэтому возможность посещать собрания Ордена сводилась к нулю. Когда Тонкс собирала свои пожитки в любимой арендованной квартире на восточной стороне Риджентс-канала, это казалось ей наказанием. Все крохотные воспоминания, составлявшие саму её сущность, когда она жила в трёх комнатах, служивших ей домом с момента окончания школы, превратились в одну коробку. Шагнув на борт автобуса Ночной рыцарь, она оставила место, где отмечала сдачу последнего экзамена в аврорском колледже, не раз устраивала пижамные танцульки под песни «Странных сестёр» и где они вместе с Римусом поедали пасту, лёжа на диване полуобнажёнными в эйфории от недавнего оргазма. С тех пор, как она проснулась в больнице Св. Мунго, Тонкс не могла избавиться от ощущения, что кто-то отрывает от неё части её самой, и автобус, набравший скорость и превратившийся в пурпурное пятно, казалось, сделал контрольный разрез. Сова Милдред заливалась криком в своей клетке, дрожащей на полу, но Тонкс не могла даже взглянуть на неё; она могла лишь прижаться лицом к окну, представляя, что на месте проносившихся мимо захудалых площадей в георгианском стиле площадь Гриммо. Но вскоре красные двухэтажные автобусы, чёрные такси и вихляющие туристические велосипеды исчезли из поля зрения, уступив место зелёным, невзрачным деревням. Когда старик, на тонких седых волосах которого каким-то чудом удерживался не один, а сразу три разноцветных цилиндра, протянул ей носовой платок, она сломалась: словно наблюдая за собой со стороны, девушка разрыдалась в окружении плохо упакованных вещей, составлявших её жизнь. Эта же коробка, практически нетронутая, всё так же стояла на чердаке. Тонкс достала лишь радио, несколько предметов одежды и — её главная ценность, единственная материальная вещь, служившая доказательством того, что Римус Люпин действительно когда-то любил её — старый проигрыватель. Девушка не сводила с него глаз, пока в её лёгких, наконец, не появился воздух, и она смогла медленно отойти от двери. На подоконнике лежали новые письма, но Тонкс лишь удостоила их взглядом. Надеюсь, у тебя был прекрасный день рождения, и Эрролу удалось доставить тебе шарф в целости и сохранности. Я подумала, что розовый цвет поможет вернуть тебе улыбку — ты знаешь, как я волнуюсь. Боюсь, что от Римуса не было вестей с момента его визита к нам в июле, но я уверена, что Дамблдор сказал бы, если бы случилось что-то ужасное… ….. Все Тонксы упрямы до мозга костей, и твоя мама, получившая эту фамилию в замужестве, не исключение. Но она придёт в себя, обещаю — просто всё это стало шоком для её устоявшегося мира. Честно говоря, Дора, мы оба очень переживаем за тебя — почему бы тебе не заглянуть к нам на жаркое… …. Жду не дождусь возвращения в Хогвартс — чем дальше от Флегмы, тем лучше, к тому же, я смогу вернуться к тренировкам по квиддичу на нормальном поле! Да и встречаться с Дином каждый день — это очень даже неплохо (даже при том, что Рон будет бесить меня ещё больше, чем сейчас!!!) В любом случае, главная причина, по которой я пишу (я знаю, ты не любишь всю эту суету, но послушай, пожалуйста), это то, что мы все немного беспокоимся о тебе, особенно мама. Она ничего не говорит мне, но Гермиона считает, что… Обмокнуть перо в чернила и описать свои чувства грамматически правильными предложениями было сродни походу в паб с Финли — совершенно невозможно. Тонкс вытащила из холодильника бутылку пива и отбросила в угол крышечку, после чего магически подогрела и открыла банку с запечёнными бобами. Поочерёдно отхлебывая из каждой банки — с горячими бобами и холодным газированным пивом — и совершенно не чувствуя вкуса, она уселась на кровать, приготовившись слушать новости по радио. И главная история вечера — это шокирующие убийства Матильды и Руфуса Касс. Супружеский тандем издателей, известный своей серией красочных волшебных книжек с картинками «Приключения маглорождённой Милли»… Глава Департамента международного магического сотрудничества ушёл в отставку через двадцать четыре часа после того, как его, потерянного и со следами пыток, обнаружили рядом с M25…* В виду угроз, поступающих в адрес ряда игроков, британская и ирландская лиги по квиддичу решили отменить проведение соревнований за Осенний кубок в этом году… Никаких оборотней. Никаких неопознанных тел. Но облегчения тоже не было — лишь жуткий холод. Тонкс выключила радио и взялась за «Ежедневный пророк». Страницы газеты прилипли друг к другу после того, как она утром пролила на него кофе. Погрузившись в чтение, она поджарила хлеб с помощью своей палочки и погрузила его в бобы. Девушка жевала бессознательно, не испытывая удовольствия, и продолжала есть лишь потому что знала, что в противном случае она будет слишком слаба и не сможет сражаться. Дочитав до кроссвордов с рунами, она позволила газете выскользнуть из её рук, из-за чего страницы разлетелись по полу. Начиналась худшая часть вечера — её привычные вечерние дела закончились, и она осталась наедине с собой. По взмаху палочки в проигрывателе начал вращаться диск и заскрипела игла. Нескольких нот оказалось достаточно для того, чтобы её обожгло огнём ностальгии и на глаза навернулись слёзы. Она сморгнула их и начала бродить взад-вперёд по комнате: открыла вторую бутылку пива, вновь и вновь водила руками по волосам, пока те не стали сальными на ощупь, и считала секунды до следующего выпуска новостей. На подоконнике Милдред возилась с убитой полёвкой, радостно поклёвывая мягкие кости и размазывая кровь по дереву. Хоть кому-то этот переезд в деревню пришёлся по душе. Даже начав клевать носом, Тонкс сопротивлялась сну, уже зная, что случится, если она уступит, и опасаясь этого. Только когда она резко проснулась, обнаружив, что сползла на пол и опёрлась головой на ножку стола, девушка, наконец, стянула мантию, промыла рот зубной пастой и зарылась под одеяло. Но в тот момент, когда её голова коснулась подушки, воспоминания, до этого подстерегавшие её среди перьев, обрушились на неё: впереди высились каменные ступени, идущие ей навстречу, где-то неподалёку рябил покров арки, а вдали от неё виднелся силуэт прыгающего Сириуса, поджарого и живого, с поднятой палочкой. Сна не осталось ни в одном глазу. Тело Тонкс горело огнём, и она ногами стряхнула с себя одеяло, отдёрнула шторы взмахом палочки и улеглась на бок, подставив лунному свету голые руки и ноги. Девушка прижала ноги к груди и обняла их, прикоснувшись щекой к липкому колену. Сириус, такой реальный, виднелся на её прикроватной тумбочке — его сардоническая улыбка, густые чёрные брови и острые скулы. Он не дожил до заслуженной свободы — она подвела его. Слёзы текли без остановки так, что у неё разболелась голова. — Мне очень жаль, — прошептала она пустой комнате. Она не могла отвести глаз от фотографии. Через какое-то время её взгляд переместился на лицо человека рядом с ним — Римуса. Тоска отзывалась болью внутри. Он тоже улыбался, но… за внешним фасадом было что-то другое… сдержанность, неуверенность. Его движущаяся мини-версия, запечатлённая камерой, продолжала бросать неуверенные взгляды на пол. Тогда она не замечала этого — Тонкс со своими взъерошенными фиолетовыми кудрями стояла по другую сторону от него, улыбающаяся и глупая, не имея ни малейшего понятия о том, что ждёт их всех в будущем. Это была единственная их общая фотография, сделанная по её настоянию в день тридцать шестого дня рождения Римуса. Тонкс пыталась вспомнить каждый момент той ночи. Как они, навеселе, наконец оказались наедине в его комнате, и он поцеловал её так нежно, что у неё закружилась голова. Как его нежное прикосновение и огонь, который, как она знала, он пытался подавить, сводили её с ума. Как она толкнула его на кровать. Тонкс попыталась вспомнить точные ощущения: свою ладонь на его затылке, его горячее дыхание на её ключице, чувствительная кожа на внутренней стороне её бедра, скользящая по его талии. Он прижимал её к себе, произносил её имя, и даже позволил себе стонать от удовольствия, а она ощутила всю силу любви, слова для выражения которой найдутся лишь через несколько месяцев, когда будет уже слишком поздно. Сейчас его тело могло быть холодным и пустым. Тонкс закуталась в одеяло, пытаясь заглушить рыдания. Она отдала бы что угодно, чтобы снова услышать его голос, проснуться утром и увидеть, как он сидит на краю её кровати с чашкой чая в руке, как будто их разлука была лишь ночным кошмаром, никогда не происходившим в реальности. — Я не могу любить тебя, — сказал он. — Я не люблю тебя. Её подушка была насквозь мокрой, а ночь всё никак не заканчивалась. ——————- Но ночь закончилась, как и всегда, и 1 сентября Тонкс, прижавшись к своей метле в пятидесяти футах над землей, неслась по ходу следования алой паровой машины внизу. Чтоб не отстать от Хогвартс-экспресса, несущегося по земле, она летела, придерживаясь определённого угла, чтоб белый дым поезда не закрывал ей обозрения, с такой скоростью, что ветер звенел у неё в ушах, словно гром. Где-то над Северными Пеннинами Тонкс и Праудфут, замаскированные так, чтобы маглы, поднявшие глаза вверх, увидели лишь парящих скопов**, сменили двух других авроров и приняли на себя охрану поезда. Её тонкие волосы растрепались от сильного ветра, когда она осматривалась в поисках малейших признаков других мётел, развевающейся мантии дементора или любых других намёков на то, чтобы встать на пути поезда. Малейший признак проблем, и она готова вызвать целый батальон авроров — нужно было лишь произнести кодовое слово в золотой герб, прикреплённый к её мантии. Она набрала высоту, пока поезд не превратился в крошечную красную змейку среди раскинувшейся повсюду зелени, затем снова снизилась — так быстро, что её желудок, казалось, подпрыгнул внутри, — приблизившись настолько, чтобы разглядеть кирпичики виадука Гленфиннан*** и рябь на озере Лох-Шил. Девушка представила себе нападающих слева и справа Пожирателей смерти в масках, вылетающих из своей засады. Перед её глазами разыгралась дуэль, которая могла бы произойти: они с Праудфутом осыпали бы противников заклинаниями, петляя в воздухе, чтобы избежать шквала смертельных проклятий. Возможно, проклятие Тонкс долетит до цели и сбросит одного из Пожирателей Смерти с метлы, и тот полетит вниз на землю, его чёрные волосы выбьются из-под маски, которая соскользнет и разобьётся мгновением раньше тела. А быть может, саму Тонкс, которой всё ещё не доставало прыти, сбросят с метлы в пропасть неизвестности. Она представила себе внезапную потерю гравитации, то, как легко было бы вернуться обратно в объятия смерти, и спросила себя, чувствовал ли всё это Сириус. Выбросив эту мысль из головы, Тонкс отдалась скорости: если лететь достаточно быстро и делать резкие повороты, то всё превращалось в размытое пятно, стиралось. Скорость позволяла ей чувствовать себя свободной, делать вид, что с ней снова всё в порядке. Высоко в небе, откуда она наблюдала за поездом, не было никаких «у тебя всё будет хорошо без меня», не было покрова арки. Но в какой-то момент на горизонте забрезжили очертания замка, и поезд замедлил ход, вынуждая её сделать то же самое. Когда поезд остановился на станции Хогсмид, Тонкс приземлилась под ветвями дуба, и её сердцебиение вернулось в норму. Она пересчитала по головам каждого выходящего из поезда, отметив про себя густые тёмные кудри, две рыжих шевелюры — одну короткую и одну длинную — но головы с взлохмаченными чёрными волосами так и не было видно. Ничего нового — Гарри Поттер нашёл приключения на свою голову в поезде, а вот и вагон с наспех задёрнутыми занавесками. Лелея надежду на то, что состояние оцепенения останется с ней подольше, но зная, что это тщетно, она вошла в вагон, и устремилась на выручку крестника Сириуса. ————— — По-моему, прежний был лучше. Новый слабоват. Зрачки Снейпа, такие же чёрные, как окутавшая их троих ночь, казалось, увеличивались от удовольствия от сказанного. Затем он повернулся и зашагал к замку, в своей привычной манере, напоминающей летучую мышь. Гарри на секунду замер в замешательстве. — Спокойной ночи, — крикнул он через плечо. — Спасибо за всё. — Увидимся, Гарри. Её голос был тихим — ярость заглушала его. Только когда качающийся фонарь Снейпа окончательно погас во тьме, Тонкс позволила эмоциям взять верх. Кипя, она пнула чугунные ворота, которые отозвались слабым грохотом, и сжала кулаки, желая плеваться огнём, но с её губ сорвалось лишь сдавленное бормотание «пошёл в жопу, пошёл в жопу, пошёл в жопу». Римус не был слабым, Римус был величайшим человеком, которого она когда-либо знала, а Снейп был достоин всех тех грязных оскорблений, когда-либо отпущенных в его сторону Сириусом — скользкий, никчёмный подонок, зловещий, одинокий трус, грёбаный ублюдок с сальными патлами, и она готова была оторвать его отвратительную голову прямо от его никчёмной шеи. Она шагала взад-вперёд по траве, которая всё больше смешивалась с грязью. Римус не был слабым: он рисковал своей жизнью каждый день, его подстерегала ужасная, мучительная смерть, стоит лишь оборотням Сивого прознать, кто он на самом деле. Но гнев Тонкс, словно надвигающийся шторм, распространялся гораздо дальше Снейпа, и вот перед её глазами уже стоял Римус в то самое мгновение, предшествовавшее его уходу. Он с трудом сдерживал выдававшие его слёзы, он отказывался слушать её и только бросался своими пустыми, снисходительными комплиментиками, а потом бросил её, трансгрессировав так внезапно, что она не успела остановить его. Потому что Римус был таким же лжецом, говорившим, что не любит её; предателем, угрожавшим собственной безопасности лишь бы удержать её; трусом, боявшимся принять её любовь. Он был слаб, да и она тоже. Тонкс, желая прекратить водоворот противоречий в своей голове, снова пнула ворота. Удар отозвался болью, и с её губ сорвался крик, когда в ботинке что-то хрустнуло. Она нащупала палочку и во второй раз за вечер исправила сломанную кость. Ей казалось, что крылатые кабаны, украшавшие верхушку ворот, безотрывно смотрят на неё сверху вниз. Тяжело дыша, девушка чувствовала, как физическая боль утихала, а разум, словно очищенный ею, постепенно успокаивался. Она осталась наедине с длинной, одинокой, усаженной деревьями тропой, ведущей обратно в деревню. Узкая и неприветливая, она вела её обратно на чердак, в её личное чистилище, к её крошечной роли в войне, намного более масштабной, чем она сама. Она замерла на месте, напуганная мыслью об окончании лета и скором наступлении холодов, означавшим, что все те непостижимые дни, с которыми ей приходилось иметь дело, казалось, растягивались и умножались, пока не достигали бесконечности. Время камнем давило на грудь. Она закрыла глаза. Девушке не хотелось оставаться одной, и она пыталась вспомнить, как лежала на траве под лучами солнца, падающего сквозь ветви деревьев над ней — представляя себе весну, распускающиеся почки, веточки в своих волосах и всю прелесть момента, проведённого рядом с Римусом. Она посмотрела ему в глаза и почувствовала уверенность и счастье такого масштаба… и… и… Именно это воспоминание Тонкс выбрала для того, чтобы вызвать патронуса, предназначавшегося Хагриду, но оно ускользало, рушась под весом других воспоминаний, пугающе живых и чётких, угрожающих занять его место («Зачем ты бросаешься на меня?»). Она в отчаянии запрокинула голову. Она попыталась вспомнить кое-что другое: она восемнадцатилетняя держит письмо о зачислении в Аврорский отдел и кружит в танце по квартире Наны Тонкс: её бабушка сияет и хлопает в ладоши, говоря, что она будет совсем как магический Джеймс Бонд, кем бы он ни был, и она чувствовала себя так… Сияющая фигура выскользнула из кончика палочки Тонкс, осветив путь серебряным светом. Волк направился вперёд, не ожидая приглашения, словно зная, чего она хочет и девушка последовала за ним. Она наблюдала за тем, как он грациозно и плавно шагает, как его мех переливается в лунном свете, а длинный густой хвост низко покачивается над землёй. Тонкс вдруг замерла, и волк тоже остановился. Он повернул свою голову и посмотрел на неё, такой же тихий и неприкасаемый, как и человек, благодаря которому он появился. Она смотрела на него, изучая каждую его деталь — круглые и умные глаза, изящную длинную морду. Вдруг её осенило, и Тонкс издала звук, отдалённо напоминающий смех, а на лице на мгновение появилась улыбка. — Это не оборотень, — пробормотала она. — Римус, идиот ты эдакий.