Бой с тенью

Чувствуя запах грязи и ощущая, как на зубах поскрипывает песок, Римус вернулся в человеческое обличие. Должно быть, незадолго до превращения передние лапы волка подкосились, поскольку его руки, скрючившись, пульсировали от тяжести его собственного тела на земле. События последней ночи виделись ему словно сквозь туман: он носился, выл и катался по траве вместе с остальными. Теперь же все конечности отзывались тошнотворной болью, а конвульсии в животе не позволяли ему приподняться даже на локти. Ему оставалось лишь неподвижно лежать на земле, голому и перепачканному грязью. С каждой секундой он всё острее ощущал прохладу утреннего воздуха. Оторвав лоб от земли, он сумел перевалиться на бок и увидел серое небо, в котором пролетали вороны. Оставляя на земле тень, птицы не могли разглядеть семьдесят восемь оборотней, растянувшихся внизу, но всё равно издавали гортанные крики, напоминающие Римусу стервятников. Какофония стонов и хриплых ругательств вокруг становилась всё громче — остальные начинали приходить в себя. Римус заставил себя сесть, презирая ощущение своей кожи, словно снятой с чужого плеча, и всё ещё спазматически пощёлкивающие суставы. Его зубы начали непроизвольно стучать, и он крепко обнял себя. Человек, сидящий перед ним, покачивался взад-вперёд, закрыв голову руками. Где-то за спиной Римус услышал плач, а слева послышался знакомый отрывистый кашель. — Кариад? — Римус повернулся и заговорил с женщиной с грязными седыми волосами и голосом, напоминающим хруст гравия. — Как ты себя чувствуешь? — Ээээ… — ответила она, тяжело сглатывая. — Всё нормально. Знаешь, мне кажется… и правда становится легче… как они и говорили… а ты как? Рот Римуса искривился в подобии улыбки, но на сердце была боль. Кариад солгала ему — женщина выглядела ещё хуже, чем в прошлом месяце: её глаза налились кровью, а колени неконтролируемо стучали друг о друга. Но разве он мог обвинять её в том, что она так жаждала обещанного им в лагере? — Может быть, чуток попроще, да, — проговорил он и, зная, что крупица правды может сделать даже самую плохую ложь более правдоподобной, добавил. — По травмам, которые я наносил себе, перенося превращение в одиночестве, я точно не скучаю. В том, сколько отчаянной надежды таила её улыбка, было что-то ужасное. На взгляд Римуса, ей было около пятидесяти, но он знал, что с момента заражения прошло всего несколько месяцев. В отличие от его собственного шрама, который растягивался по мере его взросления, отметина на её предплечье была точно размером с челюсть оборотня. Сморщенное, отвратительное клеймо словно рассказывало историю жизни, разрушенной совсем недавно. — Да, хорошо, что мы все вместе, — прохрипела она. — По крайней мере, наши зубы не впиваются в наши же тела. Мы начинаем… как там они говорят? — Я не помню, — соврал Римус. — Сближаться — вот оно. Мы начинаем сближаться с другой половиной себя. Поскольку мы принимаем друг друга, мы принимаем и своего собственного волка, а он в ответ принимает нас, — она говорила словно ребёнок, рассказывающий выученную назубок историю. — И это делает нас сильнее, позволяет нам справиться с чем угодно. Урок первый: боль служила пропуском, необходимым очищением, поэтому принимать и переносить её нужно было с радостью, ведь она помогала им избавиться от человеческих слабостей и стать настоящими великолепными волками. Превращение было доказательством их превосходства, и настоящий оборотень не должен опасаться полнолуния. Римус всё ещё пытался подобрать слова для описания всех этих понятий — опасная чушь, вводящая в заблуждение исполнение желаний, хрень похуже дерьма гиппогрифа — но ничто не могло выразить глубины злого умысла, скрытого в них, той манипуляторской власти, которую они имели над людьми, лишёнными последней надежды. Но он должен быть осторожен, должен взвешивать каждое слово и рассчитывать каждое мгновение своей шпионской деятельности. Кривясь от боли, Римус поднялся на ноги, помог встать Кариад — липкая от пота, кожа её рук сморщилась от его прикосновения — а потом и всем тем, кто силился подняться, шепча слова поддержки при любой возможности. Тех же, кто не мог устоять на ногах, ждала другая участь — их оттаскивали прочь, поскольку главари лагеря Сивого не терпели слабости — а они всегда наблюдали за происходящим. Медленно и несколько неуверенно толпа оборотней двинулась к туннелю. Некоторые из них всё ещё стеснялись и пытались прикрыться руками. Инстинкты Римуса призывали его сделать то же самое, но он быстро научился расставлять приоритеты: если уж привлекать к себе нежелательное внимание, то хотя бы по причине, более достойной, чем брезгливость, поэтому он шёл голышом. Римус Люпин был бы в ужасе, но он больше не был Римусом Люпином. Бетонный туннель вёл в комнаты, больше напоминавшие бункеры. Воздух под землей был таким же холодным, как свежее октябрьское утро наверху, а пол казался их босым ногам ледяным. Римус и Кариад первыми вернулись в восьмую секцию и поспешно натянули маггловскую одежду, которую сняли накануне вечером — серые спортивные штаны, чёрные футболки, чёрные свитера — без единого взгляда или слова. Кариад, дрожа всем телом, забралась лицом вниз под шерстяное одеяло на широком сером настиле, служившем им кроватью. Следующим вернулся человек, назвавший себя Тёрнскин: Восьмой секции «повезло» — в ней появился свой собственный вожак. Широкий и худой, он стоял в дверном проёме, тяжело дыша. Увидев их, он издал невесёлый фыркающий смех: Кариад съежилась на кровати, подобно раненому животному, а Римус, натянув на себя свитер на несколько размеров больше, чем нужно, смотрел в пол. — Херово выглядите, — прохрипел он. — Вам ещё идти и идти. Римус подавил желание ответить тем же. Пусть Тёрнскин и важничал, под его глазами залегли тёмные мешки, а кожа, давно не видевшая солнца, покрылась пятнами. Они легли по обе стороны от Кариад: Тёрнскин в более тёплом углу справа от неё, Римус у холодного края кровати. Казалось, его голова весит больше, чем окружавший их бетон. Затем дверь снова распахнулась, и кто-то практически ввалился сквозь неё: прибыл последний обитатель восьмой секции. — Прекрасная, блядь, выдалась луна! Джему было семнадцать лет, а шраму на его бедре — десять; волосы парня были коротко острижены, а в его широко открытых глазах было что-то дикое. Его длинные пальцы вцепились в дверной косяк в поисках равновесия, но на лице был довольный оскал. — Клянусь, я никогда в жизни не чувствовал себя таким свободным. Не хватало только возможности поохотиться! Я всё чётко помню — мы бежали под луной все вместе. Ох, охрененная картина. Парень рухнул на дальний конец поддона, заставив ноющие кости Римуса вздрогнуть так, что он с трудом подавил стон. — Охре-е-ная ка-тина, — его голос был заглушен подушкой. — Все вместе, — прошептала Кариад. — Как и должно быть. Они лежали так близко друг к другу, что Римус чувствовал её дыхание на своей шее. Что-то горячее просачивалось сквозь его свитер на спину, и он ощутил слабые металлические нотки в воздухе — должно быть, рана Кариад, оставшаяся от укуса, снова открылась. Укусы оборотня могли заживать целый год, время от времени сочась тёмной заражённой кровью. У Римуса осталось только одно отчётливое воспоминание о собственной ране: он сидел на краю ванны в первом доме своих родителей, снова и снова расковыривая покрывшуюся коркой рану. Это было мучительно. Огромные слёзы текли из его глаз и смешивались с кровью, которую он выдавливал из себя. Кровь растекалась ярко-алым пятном по маминому пушистому коврику для ванной, но он должен был это сделать — избавиться от этой гадости. Его отец нашёл мальчика до того, как тот потерял сознание. Римус ожидал выговора, но вместо этого его отец разрыдался и рухнул на пол, повторяя: «Прости меня, прости, прости». Пятилетним ребёнком, Римус был сбит с толку. Пройдёт много лет, прежде чем он поймёт, в чём дело. — Албан? — голос Кариад звучал настолько слабо, что едва было слышно. — Хм, — ответил Римус. — Как ты думаешь, когда нам вернут наши палочки? Они этого не сделают. — Когда мы будем готовы. — Нахрена она вообще тебе нужна? — спросил Джем, который всё ещё не мог заснуть, хотя боль и истощение несколько поубавили его энергию. — Вы что, забыли, о чём нам рассказывали? Овладеть нашей реальной силой гораздо важнее — какой смысл зависеть от какого-то сучка? У вас обоих всё ещё какая-то херня в голове — как же вам хочется быть похожими на них. Мне за вас стыдно. Урок второй: палочки были символом высокомерия не-оборотней и не могли сравниться с мощью превратившегося в полнолуние оборотня. Их конфисковали при входе в лагерь с обещанием вернуть, когда они окрепнут настолько, чтобы не отвлекаться на них на своём пути к пониманию волка. Конечно, это была ложь. Волдеморт просто не считал свою армию оборотней достойной носить палочки. Так их было проще контролировать; их проще было увлечь идеологией Сивого; проще превратить их в бездумную кровожадную массу, которая и нужна была Волдеморту. Кроме того, даже изначально далеко не у всех были палочки. Джему, как и многим другим, так и не посчастливилось выбрать свою первую палочку. — Прости, Джем. Ты прав, — прошептала Кариад. — Заткнитесь нахер все, — сказал Тёрнскин. — Солнце взошло, а значит нам пора спать. Никакого солнечного света — только лунный. Есть или покидать туннели до захода солнца было строжайше запрещено. Римус лежал неподвижно, прислушиваясь к окружавшему его учащающемуся дыханию, ожидая, пока ситуация не станет безопасной. Его глаза заслезились от желания закрыться, а в тёмных углах комнаты ему стали видеться странные кружащиеся очертания, но он не сдавался. Только убедившись в том, что все спят, Римус вытащил руку из-под одеяла и приложил её к холодному металлическому краю кровати. Он сосредоточился на каждой крошечной клеточке своей ладони, а затем на гладкой поверхности того, что он спрятал — яркой жизни в самой своей основе. Произнеся беззвучное заклинание, Римус почувствовал, как металл под его рукой раскрылся, и он сомкнул пальцы вокруг своей палочки. Он наслаждался её весом в руке, привычная форма действовала на него успокаивающе. Он отдал палочку в первый же день в лагере, но не эту — даже без многочисленных уловок, копии палочек, производимые Фредом и Джорджем, были крайне убедительными. Римус немного повернулся и направил палочку за спину: нужно было очистить рану Кариад. Но он не мог долго держаться за этот остаток своей старой жизни — нужно было спрятать палочку. Стараясь не двигаться, он просунул её под резинку брюк, опуская её всё ниже вниз, пока кончик не коснулся кожи на его внутренней части бедра. Он заставил плоть онеметь и пробивать палочкой ход. Она пронзила его кожу, и тогда Римус протолкнул её сквозь жировые и мышечные слои, чувствуя, как горячая кровь пропитывает его одежду. Когда палочка оказалась достаточно глубоко, он заделал рану и заставил кровь исчезнуть. Теперь она в безопасности. До следующего полнолуния. Его тело молило об отдыхе, но каждое утро повторялось одно и то же: когда он был готов уже провалиться в сон, его предательский разум словно бы хотел обратного. Мысленно, он оказывался где-то далеко, где не было бетона и холода, где ночь не имела конца, а ненависть не являлась неотъемлемой частью каждого приёма пищи. Это всегда начиналось с мечтательных размышлений… где она… что делает… как себя чувствует… В это время она, скорее всего, ещё спит, вполне возможно, что она зарылась под одеяло так, что лишь на подушке виднеется прядь ярких волос. Глаза Римуса закрылись, и сдавшись на милость воспоминаний, он вспомнил, как целовал эти спутанные волосы, такие мягкие на его губах, а она лежала, прижавшись щекой к его груди и бормоча что-то бессвязное. В его голове словно происходил взрыв, и все чудесные, обыденные моменты снова проносились у него перед глазами: вот Тонкс улеглась на выцветший бархатный диван в библиотеке дома на Площади Гриммо. Она стаскивает с ноги ботинок, открывая миру жёлтый носок с принтом барсука. Вот Тонкс почёсывает затылок пером во время собрания Ордена, а вот на её лице играет самая хитрая из всех её ухмылок перед тем, как девушка взмывает вверх на своей метле и делает дикие петли в воздухе. Тонкс… Дора… Тонкс… Тоска была настолько сильной, что он, казалось, готов был сорваться с постели и броситься бежать. Он знал, где её найти — Молли сказала ему. Хотя это знание наполняло его душу мучительным искушением, оно же принесло облегчение: Дамблдор был так близко, что более безопасное место, чем Хогсмид, нужно было ещё поискать. Подходящее место для того, чтобы забыть его. Римус знал, что принял правильное решение — единственно правильное. Тонкс была свободна, а он… здесь. Больше никакой дружбы. Больше никакого удовольствия. Больше никакой любви. Но его сердце колотилось, словно протестуя против этих мыслей и требуя, чтобы к нему прислушались. — Ты же хочешь этого, тебе просто нужно набраться достаточно смелости… Всему виной лихорадка, всегда случавшаяся после превращения — именно из-за неё он сейчас услышал низкий уверенный голос, который словно бы говорил ему прямо на ухо. Голос Сириуса. Такое случалось порой, когда его усталость переходила в состояние бреда. Это всё игра воображения. Впрочем… это было бы так похоже на Сириуса… ненадолго вернуться из мира мёртвых с единственной целью — дать другу безответственный совет… — Прекрати, Сириус, — ответил он мёртвому эху. Я сделал свой выбор. Всё кончено. Я должен был сделать это. Для её же блага. Какой же ты порой упрямый дурак. Дыхание Римуса перехватило от смеха, который на самом деле был всхлипом. Как же ему не хватало Сириуса Блэка…. Сириус. Я ненавижу это место. Помоги мне. Спи, старый друг… ————————— Римус проснулся на закате. Измученный судорогами, он с трудом поднялся с кровати и вышел из комнаты, оставляя восьмую секцию дальше беспокойно спать. Выйдя наружу, Римус на мгновение прислонился к стене туннеля, проводив взглядом уходящее солнце, — розовый свет постепенно таял в темноте ночи, а чёрные очертания деревьев, напоминающие скелетов, спрятались за горизонтом. Он медленно прошёл по двору сквозь темноту к хижине, служившей импровизированной кухней. Внутри уже был его напарник — Доум из Шестой секции — он склонился над столом и резал картошку как маггл. В ответ на приветствие Римуса он лишь проворчал что-то, как и всегда. В центре комнаты разгорался огромный костёр, и Римус взялся за работу, поставив на огонь пять котлов с водой, после чего бросил в кипящую жидкость картофель, щепотку соли, капусту и куски жирной свинины. Когда варево закипело, на его поверхности появилась белая плёнка. От запаха желудок Римуса, и без того уже расстроенный, скрутили судороги. Этот же запах поселился в его одежде, прядях волос, спадающих на плечи, и фолликулах неухоженной бороды, которую он теперь носил. В виду ежемесячных превращений естественные изменения были единственной маскировкой Римуса, на которую можно было положиться. Но он знал, что его внешний вид существенно изменился: худой и прежде, он потерял ещё несколько килограмм, из-за чего его тело стало крепким и жилистым; его лицо было постоянно покрыто грязью, которая была и в тёмных от неё волосах. Он предпочитал не знать о судьбе своего предшественника, но работа на лагерной кухне была редкой удачей. Подойдя близко к шкафу с припасами и запасшись удлинителем ушей, он мог подслушивать, о чём говорят вожаки в своей отдельной хибарке рядом с кухней. Его обязанности состояли в том, чтобы каждый день подготавливать для остальных два сытных, пусть и одинаковых, приёма пищи. Ни одна община оборотней не могла позволить себе поддерживать даже такой ничтожный уровень инфраструктуры и снабжения продуктами питания, но Римус знал происхождение финансовых вливаний. Каждый из оборотней, обитавших в лагере, был зависим от Пожирателей Смерти в том, что касалось еды. Пока мясо тушилось и приобретало съедобный вид, Римус расставлял металлические миски вдоль длинных деревянных столов, стоявших рядами во дворе. Магия позволила бы сделать это за считанные секунды, но Римусу приходилось делать это окоченевшими, замёрзшими пальцами; нередко он замирал, ожидая, когда пройдёт очередная волна дурноты. Послышался свист и запах бензина: пришло время разжигать главный костёр, пламя которого взметнулось в ночное небо, осветив двор оранжевым светом. Пора. Римус позвонил в колокол и обитатели лагеря, с трудом поднимая ноги и спотыкаясь, начали покидать свои бараки и занимать места на скамейках. Выдача пищи обычно позволяла собрать немало разведданных — перемещаясь между разными лагерными группами, Римус видел, какие настроения царили среди собравшихся, слышать, о чём они говорят, и запоминать имена новеньких, а так же номера их секций. Но сегодняшний вечер проходил в тишине — большинство просто повалилось на скамейки, с таким же больным видом, как сам Римус. Закончив рассыпать тушёное мясо по тарелкам, он сел рядом с остальными членами Восьмой секции. Люди передавали друг другу куски хлеба и кувшины со «Стороной Тьмы» — крепчайшего уайтспирта, которого в лагере всегда было предостаточно. Пустой желудок Римуса отреагировал на алкоголь так, словно только что проглотил кипяток. Сегодня рядом с ними сидела женщина, говорить с которой Римусу прежде не доводилось. Мара, Четвёртая секция. Её чёрные волосы были настолько длинными, что их растрёпанные концы падали на стол. Как и у многих оборотней, её точный возраст трудно было угадать. Женщина держала вилку в левой руке, потому что правая отсутствовала — от неё осталось лишь запястье, на котором виднелся чёрный рубец. — Ненавижу эту штуку. Меня так тошнит, что я просто не в состоянии есть, — пробормотала она. — Ты бы поосторожнее — это готовил Албан — ты же не хочешь разозлить его, — заметил Джем, насмешливо подмигнув. — Как ты заполучил эту работёнку на кухне? — Что, глаз на неё положила? Римус улыбнулся ей, показывая, что шутит, но Мара бросила ему сердитый взгляд и пожала плечами. — Всё лучше, чем копать выгребные ямы. — Да уж, не повезло, так не повезло, — ответил Римус, когда Джем рассмеялся над своей тарелкой. — Но любой труд, укрепляющий наш лагерь, — это почётный труд. — Ты прям аристократ сраный, Албан, — проговорил Джем. — «Почётный труд» — что за хрень? Римус пропустил его слова мимо ушей, но почувствовал укол беспокойства. Его шрам был слишком стар, поэтому пытаться выдать себя за только что укушенного, который совсем недавно был вынужден покинуть внешний мир, было глупо. Любые проявления благородства или чрезмерной принадлежности к волшебному миру могли вызывать вопросы. Он должен был взращивать в себе другую личность, но казалось, был не в силах убежать от себя независимо от того, каким именем назывался. — Я попробую подыскать тебе место на кухне, — сказал он Маре. — Учитывая количество новоприбывших, скоро нам понадобится помощь. — Когда я попала сюда, они ничего не сказали о работе… — проговорила Мара, гоняя еду по тарелке. — Ты должна быть благодарна, — отрезал Джем, шутливое настроение которого мгновенно сменилось агрессией. — Мы тут сражаемся за свою жизнь, а не отдыхаем на грёбаном курорте! Линия фронта прямо здесь. Почему ты ждёшь, что к тебе будут относиться как к ребёнку? Это не… как оно называется? … это место… ну вы поняли… школа? Где все эти милашки растут и учатся убивать таких, как мы? — Хогвартс, — тихо сказала Кариад, всё ещё сомневаясь, стоит ли включаться в спор. — Но… ну… это было не совсем так… когда я училась там… — А я так туда и не попал, — громко заявил Римус, меняя тему. — Кто сегодня даёт речь? — Сильвер. Уж кто-кто, а Джем всегда точно знал подобные вещи. Римус подавил желание нахмуриться. Сильвер была, безусловно, лучшим оратором. — Однажды мы услышим Сивого, — продолжил свою мысль Джем, в тёмных глазах которого появился блеск. — Он будет здесь со дня на день. Мара поморщилась. — Я, блядь, надеюсь, что нет. Джем повернулся к ней. — А это что значит, твою мать? Ты же не веришь всему тому, что говорят? Это всё ложь, часть пропаганды против нас! Мара, не мигая, посмотрела ему в глаза. — Я не вычитала это в какой-то дурацкой газетёнке. Мои друзья рассказывали мне о нём. Друзья, которым я доверяла. — Друзья? — из уст Джема это слово прозвучало словно обвинение. — А где же они сейчас, если они были такими хорошими друзьями? Мертвы. Все мертвы — именно это Римус увидел в горящих глазах, но Джема было не остановить: — Единственные, кого стоит слушать, здесь, а не там! Мара со стуком уронила вилку на стол. Кариад вздрогнула. — Попасть сюда никогда не было моей мечтой. — Тогда что ты здесь делаешь? — А куда мне было идти? Раньше мне перепадала кое-какая работа у магглов — в основном связанная со стройкой. Случайные заработки, но всегда были наличные деньги. Но они начали задавать вопросы — должно быть, подумали, что я преступница или что-то вроде того, и испугались. Я хотела уехать из страны, попытаться начать жизнь заново, но у меня закончились деньги. Держу пари, меня бы даже не пустили ни в одну из международных станций для трансгрессии — у меня же нет палочки, да я и никогда не училась этому. Поэтому, я подалась сюда — думала, это будет сообщество или что-то в этом роде, но вместо этого нам промывают мозги. — Это сообщество, — яростно ответил Джем. — Если ты другого мнения, то почему бы тебе не свалить отсюда? — Я же сказала, что больше мне идти некуда! Во внешнем мире мне не выжить. Есть ещё один вариант, но я поклялась больше никогда не заниматься проституцией. К этому я больше не вернусь. В группе воцарилось молчание. Джем нахмурился, а Кариад грызла ногти. — Что ты, чёрт возьми, вообще знаешь? — спросила Мара. — Ты ничего не знаешь о моей жизни, поэтому не суди меня. Ты просто ребёнок, мальчишка. — Я знаю побольше твоего! — взорвался Джем. — Я знаю, что Сивый сильнее кого бы то ни было, и именно поэтому людишки настолько его ненавидят. Я знаю, что именно он сможет привести нас к лучшему, поможет нашему виду стать сильнее и увеличиться в числе. — Хрень собачья! Неужели ты не понимаешь, что нам светит Азкабан, и то если на месте не пристрелят, стоит нам начать нападать на людей? Да и зачем желать такого существования кому-либо? Римус рискнул бросить взгляд на предводителей лагеря, проверяя, не слушает ли кто-нибудь из них их разговор. Голос Мары был слишком громким, а слова — опасными. Если бы он только мог предупредить её о том, что откровенное неповиновение — это прямой путь к изгнанию, если не хуже. — Если ты так думаешь, тебе не место среди нас, настоящих оборотней. Мы… — Здесь рады любому оборотню, — твёрдо заявил Римус, перебивая разъярённые излияния Джема. — Нет ничего страшного в том, что между нами возникают разногласия, это естественно — мы ведь не такая однородная группа, как утверждают газеты, правда? Самое главное, что мы здесь все вместе и можем всё это проговорить. Я, например, послушал бы Сивого, посмотрел бы на него своими глазами — только после этого мы сможем решить, что правда, а что ложь. Римус обратился непосредственно к мальчику. — Джем, то, как пылко ты к этому относишься, лишь делает тебе честь, и поверь мне, я восхищаюсь этим, — именно такие оборотни нам нужны. Но наш вид сможет достигнуть вершин, только если сможет иметь независимые от других суждения и делать собственные выводы. — Кажется, я тебя понимаю… — проговорил Джем. Ошеломлённый комплиментом, он вдруг стал выглядеть моложе, что соответствовало его возрасту. — Но о чём нам делать выводы? Половина оборотней в этом лагере была укушена Сивым — все они обязаны ему. Он организовал это место и дал нам эту возможность. Что довелось пережить этому мальчику, что он начал видеть в этом месте возможность? — Полагаю, я верю в возможность выбора, — сказал Римус. — В свободу. Сколькие из нас могут сказать, что выбрали эту жизнь? Ежемесячные превращения до конца своих дней? Потерю семьи, друзей, и даже мизерного шанса жить честно? — Я этого не выбирала, — прошептала Кариад. — Так же как и я, — послышался новый голос. Сидевший недалеко бритоголовый мужчина — Арн из Десятой секции — наклонился ближе, включаясь в разговор. Многие другие тоже навострили уши, и Римус почувствовал на себе их взгляды. — Совершенно верно. Сивый кусает детей — это не слух, распространяемый прессой. Я не знаю, где держат их, но точно не здесь. Разве ребёнок может выбирать? — Дети не могут, но… но не Сивый виноват в том, что общество делает их… наши… жизни несчастными! — воскликнул Джем. — Умышленное заражение детей вряд ли способствует тому, как видит нас общество, правда? Для людей мы бездушные создания — нападения на детей это довольно бездушно, не находите? Мара не сводила глаз с Римуса, медленно кивая. Он слегка наклонился вперёд, встречаясь взглядом со всеми, кто слушал его. — Правильно ли это — восхвалять распространение…? — Ты хочешь сказать, что быть оборотнем — это ненормально? Воцарилась нервная тишина — над ними возвышалась Сильвер со своими светлыми волосами, подведёнными чёрным глазами, заострёнными ногтями. — Нет, — ровным голосом произнёс Римус. — Конечно, нет. — Точно, Албан, ты уверен в этом? А то мне показалось, что твои мысли были отравлены всем тем, что говорят о нашем виде. Ребёнок, получивший дар полнолуния, в силах бросить своих родителей-слабаков и стать сильнее, чем когда-либо прежде. У него может быть новая семья, — Сильвер обвела рукой столы, хотя её глаза продолжали сверлить Римуса. — Мы одновременно и звери, и люди. От первого нам достались сила, мощь и красота, а от второго — изобретательность и хитрость. Именно это мы и пытаемся вам доказать — так позвольте же нам сделать это. Сильвер склонилась над столом между Джемом и Кариад и схватила Римуса за запястье. Закатав рукав его свитера, она стала рассматривать его запястье и вздыхать, после чего прошлась пальцем по одному из его шрамов, из-за чего по коже мужчины пробежали мурашки. — Ты превращался взаперти, прежде чем попал сюда, правда? Один-одинёшенек. — сердечно, словно оплакивая кого-то, проговорила она. Не было смысла отрицать это, поэтому Римус промолчал, стараясь не отпрянуть от неё. Мужчине хотелось вырвать свою руку из её лап, но он знал, что должен сдерживать себя, когда она гладила его шрамы от кисти до локтя. — Ты наносил себе страшные раны. Тебе было настолько стыдно, что ты запирался в темноте — подальше от лунного света. Стыд, знаешь ли, оставляет свои шрамы, — она внимательно взглянула ему в глаза. — Их я тоже вижу. Её лицо было совсем близко, и Римус чувствовал её горячее дыхание, отдававшее запахом обугленной свиной шкуры, на своей щеке. Вдруг её ногти вонзились в его плечо. — Пришло время тебе слушать, — прошептала она ему на ухо так, чтобы только он мог услышать. — А не говорить. Она выпрямилась и заговорила с остальными. Голос женщины раздавался на весь двор, её волосы блестели, а щеки казались впалыми в свете костра. Все завороженно смотрели на неё, наверняка забыв всё то, о чём говорил Римус. Лишь на Мару это не подействовало. — Не только Албана учили стыдиться. Вас всех насильно кормили ложью. Когда-то я была такая же, как вы — ненавидела каждое превращение, верила всему тому, что мне говорили. Считала себя никчёмной, грязной, неполноценной. Но потом… — она снова вздохнула и вытянула обнажённые руки над головой, словно купаясь в лунном свете, — мои глаза открылись. Я стала понимать волка, осознала связь своего тела с чем-то более чистым и возвышенным. Мы, благословленные силой луны, способны сокрушить любого врага. Фенрир Сивый научил меня этому. Ещё бы. Сильвер была одной из детей, обязанных Сивому своим состоянием. Она была слишком юна и напугана, чтобы сомневаться, поэтому впитала идеологию ненависти и жажды крови, которые активно пропагандировались Сивым. Лидеры были жестоки, но даже они когда-то были напуганными, истекающими кровью детьми, которые плакали и звали своих родителей. Совсем как Римус. — Вам, в отличие от нас, не улыбнулась такая удача, — Сильвер кивнула Тернскину и остальным, сидящим за столами. — Если бы он мог позаботиться обо всех вас, он сделал бы это. Нет большей трагедии, чем оборотень, живущий в самоотречении. Но теперь вы здесь, с нами, и мы позаботимся о вас, если внешний мир не в состоянии сделать это. Пришло время очиститься от всей боли, отторжения и оскорблений и начать все сначала. Но больше нечего говорить со мной — сегодня вечером обо всех вас. У кого есть история, которой они хотели бы поделиться с нами? Римус удивленно моргнул, когда Кариад нервно подняла руку. — У меня есть история. Кажется, я… я готова ею поделиться. Столы загрохотали, когда обитатели лагеря ободряюще забарабанили по ним чашками. — Я знаю, что немного отличаюсь от большинства из вас… Раньше я думала, что оборотни — это отвратительные, злые существа… в течение пятидесяти лет я была, эээ, нормальной ведьмой … Сильвер улыбнулась, но в её глазах был мертвецкий холод. — Теперь ты одна из нас. Говори. — Её з-звали Софи. Мы познакомились, когда я работала в магазине в Косом переулке. Она искала глазки чёрных жуков для зелья для волос, и мы просто… разговорились. С тех пор прошло почти тридцать лет. Мы жили вместе, хорошо жили, мечтали о том, как будем путешествовать вместе, когда выйдем на пенсию. Мы были так далеко от дома, когда… когда это случилось. Было уже слишком поздно для прогулок по лесу, я понимала это, но не могла отказать ей… она так любила быть среди деревьев, ей нравилось смотреть на звёзды из-под листьев. Ночь была ясной, а луна… такой яркой. С-Софи всегда была быстрее меня, лучше разбиралась в заклинаниях. Когда оборотень приблизился к нам, она… она сумела убежать, а я споткнулась. Я звала её, но… её уже не было… а я… Кариад опустила голову, перебирая пальцами пряди своих волос. — Продолжай, — ободрила её Сильвер, в голосе которой слышались голодные нотки. Кариад подняла глаза, по её щекам текли слёзы. — Когда мы вернулись домой, она сказала… она сказала, что это уже не я… что я умерла в том лесу. Она сказала, что инфекция убила меня, от меня осталась лишь оболочка, внутри которого живёт чудовище. Но это неправда! Я - всё ещё я, человек, которого она любила! Но она не хотела ничего слушать и ушла. Всхлипнув, Кариад закашлялась и протянула руку Римусу в поисках поддержки. Её рука была ледяной. — Никто никогда не говорит «Меня не волнует, что ты оборотень, ты всё ещё моя жена, дочь, сын, друг, сестра», не так ли? — спросила Сильвер с отвращением на лице. Последовала волна горького смеха, и Римус хотел бы посмеяться с остальными, но ему вдруг стало нечем дышать, словно в ночном воздухе не осталось кислорода. Сильвер сжала дрожащее плечо Кариад. — Теперь ты здесь и лучше места не найти. Твой следующий любовник будет достоин тебя — вдвоём вы будете танцевать под полной луной. Ты заслуживаешь этого. Может быть, кто-то ещё хочет рассказать нам историю? Следующим заговорил человек (»… Я отдал всю свою жизнь этой работе. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким жалким, как в тот день…») уже знакомый Римусу, но не по лагерю. Это был Мейсон, ныне обитатель Второй Секции, который находился в одной палате с Артуром Уизли после нападения змеи на последнего. Римус отвернулся, пряча лицо — хотя ничто в поведении Мейсона не указывало на то, что он узнал Римуса, который теперь выглядел гораздо более неухоженным, чем прежде, это всё еще было рискованно. Чем больше «Стороны Тьмы» поглощали собравшиеся, тем громче они рассказывали свои истории, всё больше которых теперь доносилось с разных концов барака по мере того, как Сильвер прохаживалась вдоль столов. — … Твои родители типа должны заботиться о тебе, разве нет? Несмотря ни на что? Мои просто оставили меня умирать, будто я для них никто… — … Я не хотела никому причинить вреда, но мне нужны были деньги… разве у меня был выбор? — … мне говорили, что я кусок дерьма, но я им ещё покажу! Они ещё будут мечтать о том, чтобы стать таким, как я …! Шум становился невыносимым: костёр потрескивал всё громче, голоса нарастали, словно шторм, но даже они не могли заглушить гортанный смех Сильвер. — Но… Албан… — Кариад наклонилась вперёд, отчаянно пытаясь докричаться до Римуса сквозь шум. — Мне больше никто не нужен! Мне нужна только Софи. Но Римус не успел ответить — осушив пятую кружку «Стороны Тьмы», Джем стукнул её плечо своим. — Ты же знаешь, что нужно сделать, правда? — проревел он. — Сделай так, чтоб она стала достойной тебя! Сердце Римуса ушло в пятки. — Кариад, нет, послушай меня, — начал он. Но она отстранилась от него, уставившись уже немного безумными глазами на Сильвер, которая вскочила на один из столов. — Наша борьба за свободу с каждым днём становится все труднее! Мы должны объединиться! Как мы можем бездействовать, когда происходит такое? Она помахала чем-то над головой — Ежедневный пророк. При виде этого лагерь разразился яростными криками. Сильвер читала вслух статью за статьей — ещё бОльшие полномочия отделу «Существа и твари»; принятие закона, запрещающего сдавать оборотням жильё; строительство нового крыла в подземельях Азкабана. Затем, в нарастающей какофонии, она начала бросать в толпу отдельные фразы: «животные», «не заслуживающие доверия», «ничтожные умы». Она порвала газету и бросила её в костёр. — Они хотят, чтобы мир нас ненавидел! — кричала она во всю глотку. — Они хотят, чтобы мы ненавидели сами себя! Они хотят нашей смерти, всех до одного! Они боятся нас до ужаса, поскольку знают, что мы сильнее их! Она указала на небо, и семьдесят восемь голов посмотрели вверх. — Они хотят, чтобы вы все боялись луны. Мы научим вас любить её. Последовала восторженная волна аплодисментов. Несмотря на общее недомогание, все, как один, стучали чашками, руками, мисками о стол, вскакивали на скамейки, кричали или пели странные лагерные песни. Пугающая уверенность камнем опустилась на желудок Римуса: он терпел неудачу. Разве у него были веские доводы против урока №3: внешний мир ненавидит их и так будет всегда? Он отправил Дамблдору всю информацию, которую удалось собрать — числа, слухи, имена, места — и сделал всё возможное, чтобы подружиться и утешить других. Но разве мог он даже пытаться сказать что-то, шедшее вразрез со словами главарей? Разве мог он даже пытаться отговорить их от насильственного сценария? Как ему завоёвывать сердца и умы, если внешний мир не мог им предложить ничего, помимо остракизма? Он был их единственной надеждой, способной вырвать их из лап ужасной судьбы, уготованной им Волдемортом и поданой Сивым под соусом великолепной мести. Он не мог больше оставаться собой — он должен стать Албаном, кем бы тот ни был. Поэтому, Римус поднял свою кружку, наполненную «Стороной Тьмы», выпил за луну, оторвал кусок мяса от кости и проглотил его, всё так же лживо ухмыляясь. Луна, страх перед которой не покинет его никогда, поблёскивала в небе, а он всё задавался вопросом, как дожить до Рождества, и пытался изгнать из своих мыслей женщину — Дору, она хотела, чтобы он называл её Дора, — говорившую ему, что ей нет никакого дела до того, что он оборотень, что это ничего не меняло в их отношениях. Римус был благодарен небесам за то, что она не видела, во что он превратился.