Бой с тенью

Похороны проходили на закате. Оборотни прижимались друг к другу, защищаясь от холодного ветра, который разносил по воздуху дым от костра. Римус не мог отвести глаз от наспех вырытой в земле ямы, в глубине которой лежало тело, закутанное в грязно-серое одеяло. Я видел слишком много похорон. Джем и Кариад стояли по обе стороны от него, поддерживая Римуса, поскольку он всё ещё был слишком слаб, чтобы стоять без посторонней помощи. Зрение мужчины всё ещё было размытым, а его желудок сводили спазмы, но сердце продолжало биться со всем упорством. Он слышал жидкие хлопки земли, когда вожаки лагеря засыпали могилу; чувствовал запах сырой грязи, которая опускалась на Дома, его молчаливого бывшего товарища по работе на кухне. — На его месте мог быть ты, — прошептала Кариад, крепче сжав его руку. — Эта сука, — проговорил Джем. — Хотел бы я быть рядом, когда они разрывали её на части. — Она была предателем, — сказал Римус. — Как я мог не понять этого? — Не вини себя, — успокоила его Кариад. Римус возлагал на себя немалую часть вины, но вид Сильвер — с её светлыми волосами, сияющими так же, как в ночь их встречи под Снежной луной, — и с трудом скрывающего ухмылку Тёрнскина с его притворной серьёзностью вызывали у него злость. В конечном итоге, для них всё сложилось очень хорошо. Им хватило ума понять, что утечка информации происходила через кухню, но не хватило компетентности — а может быть смелости делать что-то без ведома своего отсутствующего хозяина, — чтобы сузить круг подозреваемых. Поэтому, они решили уничтожить всех троих. Сбежав, Мара лишь сыграла им на руку, невольно выдав себя за настоящего шпиона и взяв на себя роль идеального козла отпущения. Согласно выдуманной вожаками истории, они нашли Мару и разорвали её на части — не оставив от неё ни следа — что очень удобно, ведь не оставалось никого, кто мог бы это доказать — но не ранее, чем она призналась в отравлении других. Какое изящество. Омерзительное изящество. Когда погребение подошло к концу, Сильвер взяла слово, хороня Дома снова, но на этот раз в пропагандистских целях. Римусу хотелось заткнуть уши. — Прежде чем Дом нашёл признание здесь, в нашем сообществе, для него не было места в этом мире. С той ночи, когда он был одарён силой луны, он искал своих товарищей, отчаянно желая свободы. Теперь, когда он умер, он стал символом этой свободы. Он мученик, отдавший жизнь за наше дело, маяк мести. Мне грустно, что среди нас был предатель: гниющая язва, желающая уничтожить нас изнутри; шлюха из министерства, которая истребила бы всех до единого, будь у неё шанс. Наша прекрасная совместная жизнь находится под угрозой, мы в окружении врагов — больше нет места бездействию или самоуспокоенности. Теперь мы должны беречь друг на друга и защищать себя. Друзья… мы запечатали границы лагеря, — Римус вдруг оглядел оживившуюся толпу, но Сильвер лишь улыбнулась, — наш долг — защитить вас. Теперь мы дома. Итак, армия укомплектована. — Но, зажигая эти факелы, мы больше не будем думать о предательстве. Давайте вспомним всё, за что мы должны быть благодарны: луна над нами; мы едины и однажды сможем отомстить. А теперь — где наш выживший? Где Албан? Джем схватил Римуса за запястье и поднял его. Толпа взорвалась приветственными криками.  — Ты зажжёшь наш первый факел. Она протянула ему скрученную связку сучьев. Когда их глаза встретились, взгляд женщины был холодным. Они всё ещё наблюдали за ним и его новый статус выжившего героя не спасёт его, если он снова попадёт под подозрение. Римус знал, что ему придётся проявить себя. Сунув свой факел в огонь костра, он вернулся в толпу и поделился огнём с другими. По мере того, как пламя распространялось по лагерю, он наполнялся парящими огненными шарами, освещающими ряды измождённых лиц. Сильвер запела одну из многих песен, которым их учили: народная мелодия оборотней, как они её называли, но для Римуса она была лишь ничего не значащим шумом. Последним зажгли грубый серый камень в изголовье могилы; огонь распространился по нему ярким кругом, напоминая горящую полную луну. — Тело гниёт, но дух волка живёт. После смерти луна лишь растёт и растёт. Наслаждайся своей свободой, друг. Когда-нибудь мы присоединимся к тебе. Из всех тех ужасов, которые ему довелось услышать здесь, идея о непрекращающихся превращениях была одной из худших. Римусу нужно было верить в то, что однажды он освободится от проклятия; что хотя бы смерть будет спасением. Почему я всё ещё жив? Он с трудом сдержал странный горький смех. Как могло случиться так, что он был всё ещё жив, когда его молодые, храбрые, красивые друзья пали все до единого? Яд должен был убить его. Почти убил. Он чувствовал, как его тело перестаёт функционировать, а его мозги иссушаются — что же произошло? Он не мог доверять своей памяти, раздираемой лихорадочными видениями, но ему было стыдно вспоминать, как звал Тонкс, отчаянно моля её либо помочь ему, либо избавить его от страданий. Кажется, в его руках оказалось два предмета — один был крошечным шар, а второй сделан из стекла — и он что-то проглотил. Произошло ли это на самом деле или это был лишь сон? Он надеялся, что Маре повезло так же, как и ему, но веры в это у него было ещё меньше, чем в правильность своих воспоминаний. — Что ж, больше никакой ерунды, вы оба должны научиться сражаться, — сказал Джем. — Мы должны стать сильнее. Мы должны быть готовы к тому, что нас ждёт. ------- Лагерь стал подобен острову: шесть тысяч квадратных метров, окружённых лесом, который с таким же успехом мог быть непреодолимым океаном. Каждый сантиметр его территории был хорошо знаком Римусу, и мужчине казалось, что с каждым днём она всё сокращается, в то время, как каждый час, проведённый им там тянулся всё дольше. Чем дольше он был отделён от внешнего мира, тем более неизбежным это казалось; тем сложнее ему было поверить в то, что он когда-либо жил среди тех, кто не страдал его недугом. Его собственная бесполезность и невозможность более иметь доступ к источнику информации камнем лежали на душе Римуса. Он знал, что где-то там совершаются ужасные преступления, но он ничего не мог сделать, чтобы их остановить. По крайней мере, в годы жизни Римуса в глубинке, до того, как, найдя его, Дамблдор переступил порог его домишки с целью пригласить его на должность профессора, он был самим собой. Пусть каждый день на болотах и был похожим на предыдущий и, как он думал в то время, так будет продолжаться до того момента, пока его тело не перестанет служить ему, а старые измученные превращениями кости не начнут разрушаться, он, по крайней мере, носил имя, данное ему при рождении. В лагере же он свёлся к двум придуманным слогам, став неопределённым сосудом, существование которого было в руках других. Он уже давно не слышал в своей голове голоса Сириуса. Возможно, друг разочаровался в нём и Римус не мог его в этом винить. Он не доверял своим новым товарищам по кухне: они недостаточно тщательно готовили мясо; кроме того, он видел, как они добавляли какой-то порошок в жидкое варево. Возможно, именно этим объяснялся тот факт, почему, несмотря на недостаток калорий в их пище и нарастающую тошнотворную вялость, их мышцы не истощались, а, казалось, становились всё крепче. Джем же сдержал своё обещание. Римус всегда считал физическую борьбу жестоким занятием, основанным исключительно на грубой силе, и близко не похожей на техничные дуэли. Но он ошибался. У жестокости тоже были свои техники, и с каждой из них Джем был знаком лично. Римус уже давно потерял счёт времени. В какой-то момент ему исполнилось тридцать семь, но он не знал, когда именно: каждый день был смешением запахов мясного пара, слов Джема «Так не бей, ты сломаешь себе руку, бей вот так…», и речей Сильвер наподобие «Вы — гордость нашего вида, вместе мы покажем Министерству, покажем всем им, каким могуществом обладают оборотни». И всё это время их тела не переставали содрогаться под влиянием безжалостно растущей луны. В одну из апрельских ночей Римус и Кариад сидели у края периметра, зачищая ветви на дрова. Подняв глаза, Римус увидел, как Джем бежит к ним, с силой отталкиваясь тощими ногами от земли. Римус встал ровно в тот момент, когда Джем резко остановился перед ними. — Он здесь. Он наконец-то прибыл, — задыхаясь, проговорил Джем, уже поворачиваясь, чтобы бежать обратно. Ветка, которую Римус держал, выскользнула из его пальцев. Кариад вскочила на ноги, впиваясь ногтями в руку мужчины. — Нет! Нет! Нет! — кричала она с перекошенным от ужаса лицом. — Я не хочу, чтобы он здесь был. Я не хочу, чтобы он здесь был! — Тссс. Прекрати, — проговорил Римус, оглядываясь и проверяя, не слышит ли их кто-то. — Не говори так. — Он… он убийца! Он убийца! — Кариад схватилась за свитер Римуса, с трудом выговаривая слова из-за учащённого дыхания. — И… и… он обращает детей! Он чудовище! Пульс Римуса участился. — Ты должна успокоиться. Но Кариад, заламывая руки, не сводила глаз с невидимой границы лагеря. — Кариад, посмотри на меня! Он схватил её за плечи и развернул к себе лицом. Женщина, которая сейчас казалась гораздо старше своих пятидесяти лет, смотрела на него наполненными ужасом и слезами глазами. — Никогда не говори ничего подобного, — тихо сказал он. — Ты меня поняла? — Но… но… Албан, ты… — запинаясь, пробормотала Кариад, глотая слёзы. — Ты такой же, как и я, ты не веришь тому, что нам говорят. Я так хотела им поверить, когда попала сюда впервые, но всё, вообще всё это совершенно бессмысленно. Я не чувствую себя лучше. Я ненавижу волка в себе. Ненавижу. Я знаю, что ты чувствуешь то же самое. — Я не понимаю, о чём ты говоришь.  — Да, ты такой же! Я знаю! — Кариад… — Они хотят сделать из нас убийц, Албан. Ты понимаешь это так же хорошо, как и я, и теперь он здесь, и это значит… — она понизила голос до напряжённого шёпота, — что нам нужно убираться отсюда. — Нет, не нужно. — Разве ты не хочешь оказаться подальше от этого места? Я думала… Она замолчала с крайне испуганным видом. Римус решительно посмотрел на неё, отлично понимая, что должен сделать, чтобы сохранить ей жизнь. — Ты единственный настоящий друг, который у меня есть, — снова заговорила она со слезами на глазах. — Ты всегда говорил, что мы должны думать своей головой. Ты не можешь быть таким же, как они, ты не можешь, я не верю в это… — Будешь говорить так и дальше, кончишь, как Мара. Ты знаешь, что ждёт предателей. Знаешь, что ждёт перебежчиков. Кариад отступила от него на шаг, её глаза расширились от ужаса. — Больше никогда так не говори, — предупредил её Римус. — Ни мне, ни Джему, ни кому-либо другому. Ты меня поняла? Женщина смотрела на него так, словно он был ей чужим человеком — что, собственно, было правдой. Когда она снова заговорила, то её голос звучал так же нерешительно, как и в разговорах со всеми остальными. — Я… прости. Я не знаю, что на меня нашло. Я просто… я так хочу есть… может дело в том… прости, Албан. — Отнесите эти дрова к кострам. Сивый наконец-то присоединился к нам, нам есть что праздновать этой ночью. Она наклонилась, поднимая ветки с земли, и поспешила прочь, спотыкаясь о коренья. Римус закрыл глаза, пытаясь переварить эту новость. Фенрир Сивый. Здесь. Собственной персоной. Он всегда знал, что эта ночь наступит: даже до того, как он пришёл сюда, он каким-то образом знал это. Римус помнил этот момент. Он не знал, было ли это на самом деле, или его воображение соединило все картинки воедино, но в его памяти остались жёлтые глаза за окном; разбитое стекло; ужасная тряска, словно собака трясла зубами тряпку; и боль — такого масштаба, что осознать её было невозможно, что она захлестнула всё, на мгновение заглушив все его чувства и словно устремившись в его невообразимое будущее. Римус направился к центру лагеря с ощущением, что тот четырёхлетний ребёнок неустойчиво шагает вместе с ним. Прежде чем он узнал правду, он предполагал, что это был несчастный случай. Римус представлял себе даже немного предавался мечтам об этом неизвестном человеке, своём товарище по несчастью, который наверняка был полон раскаяния, и, простодушно пришёл к прощению. Но его детская фантазия обратилась в пепел. Правда всплыла на поверхность в тот первый безмятежный год после окончания Хогвартса, когда он со своими четырьмя лучшими друзьями жил в доме Сириуса в Камдене (магнитола не умолкала, по всем комнатам носились снитчи, а стены были украшены красными и золотыми знамёнами) до того, как война разделила их. Именно Джеймс Поттер дёрнул за ниточку семейной лжи Люпинов. Он выполнял самое обычное задание Ордена, просматривая нелегальные архивные копии уголовных дел Министерства в поисках информации о подозреваемом Пожирателе смерти, когда наткнулся на фотографию, которая привлекла его внимание. Это было фото из досье Фенриа Сивого с крупным планом свежей раны от укуса на животе безымянного ребёнка. На фотографии была выбита дата. Когда Джеймс постучал в дверь спальни Римуса, в его обычно смеющихся карих глазах была тревога. — Лунатик, я тут кое-что нашёл, — сказал он. — Может быть, это просто странное совпадение, но, думаю, тебе стоит взглянуть. Римус выбрал путь отрицания, настаивая на том, что это действительно странное совпадение и не более того. Тем не менее, что-то заставило его отнести его в дом родителей. Его отец заплакал, как только Римус вынул фотографию из кармана. Выслушав все объяснения и мольбы, Римус потерял самообладание. Это был первый и единственный раз, когда он кричал на родителей. Он опрокидывал стулья, царапал собственную кожу, рвал на себе волосы, чувствуя, как его охватывает неизвестное ему доселе отвращение. Но хуже всего было выражение страха в глазах отца, когда он смотрел на сына. Неужели его собственный отец увидел в нем что-то звериное? Существо без души — вроде жертвы поцелуя дементора, но обладающее силой зверя? Теперь уже выросшего ребёнка-оборотня, некогда занявшего место его сына? Римус встряхнул головой, пытаясь сопротивляться знакомому чувству стыда. Он подошёл очень близко. Вглядываясь в толпу, он смог, наконец, разглядеть Сивого. Его грудь была широкой, а спутанные седые волосы напоминали проволоку. Открыв рот в хитрой ухмылке, он обнажил жёлтые острые зубы, и Римус чувствовал, как его палочка с силой пульсирует в его ноге. Он мог вытащить её. Он мог произнести слова. Он мог отомстить за всех убитых им детей; всех тех, кто жил с проклятием. Он мог помешать этому монстру когда-либо снова причинить вред ещё хоть одному человеку. Рука Римуса дёрнулась и он почувствовал, как к телу приливает жар. Чьё желание убить говорило в нём сейчас — волка или человека? Когда он стоял рядом с Сириусом, полный решимости отомстить за Лили и Джеймса, решение совершить убийство было хладнокровным и логичным, но теперь, в нескольких метрах от того, кто разрушил его жизнь и многих других, он жаждал лишь крови. Именно из-за Сивого Римус мечтал о смерти из месяца в месяц; именно из-за него его родители страдали на протяжении всей жизни; именно из-за него Римус никогда не сможет любить Тонкс. Если бы не тот укус, то друзья Римуса никогда бы не стали анимагами, а Питер никогда не смог бы подставить Сириуса, совершить массовое убийство, организовать возвращение Волдеморта… Вот откуда берут начало все беды — с того, что я стал оборотнем. Римус сжал кулаки, пытаясь взять себя в руки и силясь вспомнить инструкции Дамблдора и призывы директора быть терпеливым. Где проходила грань между его человечностью и его проклятием? И почему он сам не видел этой грани? — Албан! Римус подскочил — к нему приближался Джем. — Я только что встретил его! Поговорил с ним и всё такое. Римус лишь посмотрел на парня, не в силах вымолвить и слова. — Всё было хорошо, но… — продолжал Джем, пиная землю, — мне кажется, я был ему не так интересен, как другие, ну, понимаешь, потому что я не один из его…  — Один из его? Ты имеешь в виду, что он не заразил тебя? Джем отрывисто кивнул и уставился себе под ноги. — Если бы это был он… — Это не должно иметь никакого значения. — Но это имеет значение! Тот, кто кусает тебя, формирует то, каким оборотнем ты станешь, это всем известно. Так что если тебя укусил самый могущественный оборотень из ныне живущих, наш лидер, это как… честь, понимаешь? Если бы он меня укусил, мне было бы легче… пережить случившееся… — Что ты имеешь в виду? Джем безмолвствовал несколько секунд, прежде чем ответить. — Я думаю… я хочу сказать, что… моя мама, она… она не была сильной. Она не хотела заразить меня, она не сделала этого специально или что-то в этом роде… просто я был единственным человеком, кто мог за ней присматривать… это был несчастный случай, понимаешь… — Где она сейчас? — тихо спросил Римус. — Они забрали её в эту свою тюрьму. Азкабан. Я подумал, что меня тоже упекут туда, поэтому сбежал из больницы. Мне было семь, так что ускользнуть было довольно легко. И вот тогда то и началось настоящее дерьмо. Жить на улице и… делать всё, чтобы выжить. Вот почему здесь так здорово. Мы можем отомстить Министерству за его чёртово отношение к нам и взять власть в свои руки. Эта гражданская война или что бы это ни было, но это наш шанс. Мы можем всё, когда нас ведёт за собой Сивый. Я могу всё. Я могу быть кем-то. — Тебе не нужен Сивый, чтобы быть кем-то, Джем. Он не лгал. Несмотря на все те вспышки насилия или жестокости, в Джеме было столько же проблесков того, кем этот сломленный мальчик мог бы стать в других обстоятельствах: он мог бы быть верным и находчивым защитником кому-то. Вдруг почувствовав себя неловко, Джем рассмеялся. — Твою налево! Ты пытаешься быть моим отцом или кем-то в этом роде? Тяжёлой поступью он зашагал прочь, слившись с толпой, которая становилась всё более шумной. Желание вытащить палочку ушло, уступив место овладевшей им решимости: его миссия была намного, намного больше, чем просто личная месть. Не прошло и часа, как вечеринка уже была в разгаре, наполняя ночь звуками барабанов и песнопениями. Еды, как всегда, было мало, зато алкоголь тёк ручьём. Оглядываясь по сторонам, Римус представил себе силу, которую легко можно высвободить: почти сотня оборотней, творящих свои дела на городских улицах или опустошающих деревню. Одного лишь приказа Волдеморта было достаточно, чтобы устраивать резню каждое полнолуние. Пьяный лагерь, во всей своей маниакальной активности, казалось, вращался вокруг Сивого, словно под действием силы притяжения. Вожди постоянно оставались рядом с ним, но Римус не видел в них привязанности. В его присутствии они словно уменьшились: даже Сильвер была сдержанна и почтительна. Римус чувствовал скрывающийся за разгулом страх. Я здесь единственный, кто его не боится. Сивый тихо беседовал с Тёрнскином, который вдруг приказал прекратить игру на барабанах. Широко расставив ноги, Сивый шагал к бреши в толпе: оборотни во все глаза уставились на него, и наступила гробовая тишина. Его рукава были закатаны, и Римус со странным чувством удовлетворения отметил, что на нём нет тёмной метки. В том, как он двигался, было что-то такое, что не оставило Римусу сомнений — у Сивого была при себе палочка. Лицемер. Когда он заговорил, его голос звучал словно из перерезанной наполовину глотки. — Мои храбрые волки. Что за прекрасное зрелище. Я работал ради нашей свободы, проводя время с волшебниками, — он сделал паузу, неприятно улыбаясь, когда послышались смешки, — я знаю, что это незавидное положение, но оно того стоит, чтобы заложить основу для нашего нового мира. Мы, оборотни, будем править этой страной, и когда это произойдёт, мы будем жить в богатстве и комфорте. Мы будем вольны делать то, что пожелаем, есть, что пожелаем, убивать, как пожелаем. Тогда никто не посмеет нам перечить — ни один человек не сможет назвать нас полукровками, подонками или бездушными и дожить до рассвета. Вы готовы к этому новому миру? Аплодисменты были настолько громкими, что у Римуса задрожали барабанные перепонки. Сивый оскалил зубы. — Этой ночью вы сможете почувствовать вкус этого нового мира. Этой ночью мы будем праздновать. Снова заиграли барабаны и послышалось пение. Сторона Тьмы продолжала литься рекой. Римус двигался от группы к группе, пытаясь не обращать внимания на боль в пустом желудке и заставляя себя говорить и смеяться со всеми, кто встречался на его пути. Дело близилось к полуночи, когда в центре лагеря образовалось что-то вроде арены, на которой начали драться две женщины: они пинали друг друга, царапали и кусали под рёв зевак. Римус хотел было протолкнуться вперёд и разделить их, но увидел, что за ними наблюдает Сивый. Он сидел, расставив толстые ноги, и держался одной рукой за плечо опустившейся на колени у его ног Сильвер, вонзаясь в её кожу грязными ногтями. Рядом с ней стояли корзины со свежими продуктами — мясом, сыром, овощами. Сивый заставлял их бороться за награды, словно собак. Вот кем они были для него на самом деле: животные в неволе, полностью подчинённые его воле; пушечное мясо, служившее расплатой за благосклонность Волдеморта. Одна из женщин — Лиз — ударила другую по горлу, и та упала в грязь, схватившись за шею. Лиз победоносно схватила одну из корзин, и Секция Три отправилась пировать. — Кто следующий? Кто ещё хочет проявить себя? — крикнул Тёрнскин. Рейф протиснулся в круг, ударив себя кулаком в грудь. — Кто ещё? — Как насчёт нашего чудо-человека? Это были слова Сильвер, которая оглядывала толпу. Римус почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Ему хотелось скрыться из виду, но холодные руки уже толкали его в спину, выталкивая в круг. Перед его глазами проплыли искажённые криком лица, превратившиеся в одно сплошное размытое пятно искажённых кричащих лиц. Римус услышал, как Джем что-то кричит ему, и он оказался лицом к лицу с Рейфом, бросающим на него сердитые оценивающие взгляды. — Однажды ты уже избежал смерти — это должно быть легко для тебя, — проговорила Сильвер, криво улыбаясь. Это было невообразимо. Он ни за что не стал бы делать этого. Но когда Римус покачал головой и попытался отойти, ряд тел вокруг него сжался, и круг ещё больше сузился. Римус подумал о Кариад — о том, как она похудела в последнее время, о язвах, образовавшихся вокруг её рта — «Я просто так голодна» — говорила она. А затем Сивый посмотрел прямо на Римуса и сказал: — Кто этот трус? Римус весь сжался, но не увидел в желтоватых глазах узнавания. Да откуда ему там взяться? Внешностью Римус пошёл в матери, да и, в конце концов, детей, укушенных Сивым, было пруд пруди. — Албан. Восьмая секция, — ответил он, спокойно глядя в ответ. — Оборотень, который не может сражаться за свою стаю, ничего не стоит, — сказал Сивый. Римус оказался в ловушке. Рейф прыгал на месте, издавая странные рыки. Римус начал шагать по краю арены, чувствуя, как адреналин в его крови растёт, так же, как и его отвращение. Он сжимал и разжимал кулаки — всё, чему его учил Джем, оказалось благополучно забытым. Если бы они оба были вооружены волшебными палочками, он бы точно знал, как действовать, но… Бах. Удар пришёлся Римусу в голову, и крики соглядатаев заглушились белым шумом. Прежде чем он успел среагировать, кулак ударил его в рот. Он услышал слабый треск, попятился и, выплюнув осколок зуба на землю, почувствовал, как его рот наполняется горячей кровью. Рэйф заливался смехом: это был тот самый мужчина, который заламывал руки за спину Маре, который шутил о целенаправленных атаках. Римус пытался выиграть время, кружа по арене. Он сделал глубокий вдох, стараясь убедить себя, что он в состоянии это сделать — разве он не был солдатом с восемнадцати лет? Что бы на его месте сделал Сириус? Римус поднял кулаки на уровне глаз, защищая лицо. Когда Рейф замахнулся, Римус нырнул вправо и выгнул руку, ударяя локтем противника в лоб. Рейф ткнул пальцами в левый глаз Римуса, но Римус отпрыгнул в сторону и нанес удар ему в живот; Рейф снова пошёл в атаку и врезался головой в грудь Римуса, сбив его с толку. Всё превратилось в хаос — кости били плоть, на коже оставались порезы. Римус почти потерял равновесие и споткнулся; когда Рейф зацепился за его свитер, раздался громкий треск. Римус практически завалился в толпу, которая принялась срывать с него одежду; он попытался высвободиться, но холод весенней ночи уже щипал его обнажённое тело, покрытое потом. Римус почувствовал на себе взгляд Сивого. Ощутив слабость, Рейф прыгнул на него, осыпая Римуса ударами и пытаясь повалить на землю, но каким-то чудом один из ударов Римуса достиг цели — твёрдая кость его запястья ударилась о висок Рейфа, отбросив противника назад так, что тот завалился на землю. — Стоп. Ты победил. Ты, блядь, выиграл. Толпа взорвалась криками. Рейф схватился за свою голову, по которой стекала кровь прямо в его глаза. Римус с открытым от удивления ртом опустил взгляд на соперника. — С тобой всё в порядке? — Иди нахер, — сказал Рейф, вскакивая на ноги, и захромал прочь, вскоре скрывшись из виду. Римус был уверен, что его вот-вот вывернет, но, прежде чем он успел повернуться, чтобы унести ноги подальше от арены, мужчина столкнулся лицом к лицу с Сильвер. — Славный бой, — проговорила она. Передавая ему корзину, она схватила его за затылок и слизала струю крови, стекавшую по его щеке. Волоски на затылке Римуса встали дыбом, и его желудок передёрнуло, когда он оторвался от неё. Её громкий смех всё ещё звучал в его ушах, когда он протискивался сквозь толпу, хватавшую мужчину за его поношенную одежду, не обращая внимания на поздравления. Когда он, наконец, нашёл Кариад, та вздрогнула при виде него. Он молча сунул ей в руки корзину с едой. Началась новая драка, но Римус, дрожа, направился к туннелям. Они были заперты. — Куда ты, блядь, идёшь, мужик? Пойдём есть с нами — ты, блин, это заслужил! Джем шёл за ним, держа в руке куриную ножку. — Ты, блядь, просто раздавил того чувака! Теперь они могут выбрать тебя. — Выбрать меня? Для чего? Джем приподнял бровь, вгрызаясь в мясо. — Для небольшого путешествия. Я слышал, как они об этом говорили. Римус слегка пошатнулся — его одолело головокружение, вызванное не только ударами по голове. — Что ещё ты слышал? Расскажи мне. — Мы наконец-то увидим какие-то действия. На Оленью Луну. Июль. Армия оборотней готовится нанести удар в июле. — Давай, идём обратно! Скоро моя очередь драться — разве ты не хочешь посмотреть, как я надеру кому-то задницу? — Конечно… Мне просто нужно… Я вернусь через минуту… Дойдя до самой границы лагерного периметра, Римус упал на землю. Она казалась ледяной, а в ноздрях мужчины ощущался металлический привкус. Он думал о том, каково было бы находиться там, под землей, как ему было бы спокойно. — Я не такой, как они. Я никогда не буду таким, как они, — прошептал он, пряча лицо в дрожащих руках. Только когда он закрыл глаза, силясь почувствовать в себе лишь человека, почувствовать что-то совершенно не связанное с этим презренным местом, она явилась ему: ясная и сияющая, словно это было только вчера. Римус отдёрнул шторы, впуская лучи утреннего солнца в спальню. Тонкс села, согнув одну руку и вытянув вторую; её спутанные волосы сверкали золотом. — Ты жестокий человек, Римус Люпин, — сказала она, выгибаясь и зевая. Она завернулась в одеяло, подобно гусенице, но позволила ему соскользнуть, обнажая гладкую, залитую солнцем кожу. Где-то за запертой дверью Римус услышал знакомый звук шагов Сириуса, который спускался по лестнице после того, как отнёс Клювокрылу его завтрак. Тонкс склонила голову и улыбнулась ему. — Означает ли это, что мне нужно одеваться? — Отнюдь, — хотел ответить он, но лишь улыбнулся в ответ: возможность быть с ней наедине вызывала у него благоговейный трепет и, как это часто бывало, лишала дара речи. Он провёл рукой по её волосам, которые этим утром были светлыми с радужными вкраплениями, и девушка закрыла глаза от удовольствия. Когда он убрал руку, она взяла её в свои. — Чернильные пятна, — проговорила она, переворачивая его пальцы и поглаживая их кончики. — А я-то думала, что из нас двоих, я грязнуля. Она нежно поцеловала его руку и притянула ближе. Касаясь её губ своими, даже сквозь закрытые веки он мог видеть ярко-красное утреннее солнце. Римус открыл глаза и вернулся в реальность: он был в лагере оборотней, на дворе стояла ночь, а Тонкс покинула его навсегда. Он посмотрел на свои руки: они были покрыты жёлтыми синяками, а под ногтями запеклась кровь. Он снова закрыл глаза, моля об облегчении, но оно не наступало. Вокруг была только тьма.