Код доступа "Иерихон". Мир, что был потерян

      Железо внутри, железо снаружи.       Тихий металлический шелест и ритмичные удары оружия об пол попадали в такт биения сердца, в такт гулких слов «железо внутри, железо снаружи», и в нос бил резкий железный запах. Откуда? Багряная кровь медленно расползалась по полу, и первобытные огни в темноте отражались в ней. Отражались в ней и пустые лица мертвых: тех, кого я убил, тех, кто пришел злорадно поглазеть на мои мучения. Тьма сгущалась, змеей заползала в нутро и обвивала сердце. Холод отовсюду вгрызался, проникал в меня длинными иглами.       Кровь доползла до тела и коснулась его руки. Распростертого тела Бати на земле. Доспехи, которые он не раз заставлял меня начищать, заржавели, его голова лежала повернутой в мою сторону, он смотрел широко распахнутым единственным глазом, в котором кипела немая ненависть. А из второго глаза торчала злосчастная склизкая кость… Белые черви ползли по оторванной ноге и заползали, проталкиваясь и копошась, в его глазницу.       Он шел ко мне, каждый его шаг отдавался рябью в красном отражении. Он вынул кость, и вместо брызг — опарыши. Уже после из зияющей дыры пошла густая черная кровь, она тягуче, как масло, текла по лицу, доспехам, ноге и слилась с другой кровью под ногами — все еще живой и горячей. Моей.       Звук металлического шелеста из тихого вдруг стал невыносимым — он перебил удары оружия и ритуальных слов, заполнил собою все пространство и мысли. Лязг сотен лезвий радостной шелушильни, без вопросов готовой принять в свои объятия любого грешника.       — Это больше не твое, — сказал Батя, указывая костью в мою грудь. Он говорил тихо, но его голос возвышался над какофонической песней шелушильни.       А потом он надавил на оторванную ногу, все еще нацеленную на меня, я тут же попытался заорать, но песня поглотила мой крик. Он продолжал давить, помогая себе обеими руками, всем своим весом. Я чувствовал, как под давлением ломается моя грудная клетка, как она сдавленно мокро хрустела. И наконец, когда кость коснулась моего сердца, меня пронзила вспышка истинной боли, которая прошлась по всему моему телу раскаленным металлом. Боль сжала сердце и разум, смела мое «я», раздробила, выплюнула.       Внезапно боль исчезла — коснувшись, но так и не проткнув мое сердце. Вместе с ней ушли отчаяние и злоба. Ушли, словно дешёвая шлюха — забрав всё что было ценного и неценного. Важного и не важного. Я остался один на один с бескрайней и бессмысленной тьмой небытия. Странно, но небытие совершенно не напрягало меня, не радовало и не печалило. Мне было всё равно.       Разум постепенно угасал, воспоминания блекли… верно… да… какой во всём этом толк? Я умер… меня нет…       Я хочу жить? …Я хочу умереть? …Я вообще хочу? …?

ДА.

НЕТ.

      Как пахнет кровь? Она пахнет детством? Она пахнет… Любовью? …нет… я помню — железом.

ВОТ КАК?

ТОЧНО?

ИЛИ ВСЁ ЖЕ НЕТ?

      Там, где пахнет железом так крепко и плотно, всегда есть свежие трупы?

ТРУПЫ.

МЁРТВЫЕ ТЕЛА.

РОЙ НАСЕКОМЫХ, СЛЕТАЮЩИХСЯ НА ПИР…

ВСЁ ТАК.

      Вспышка самосознания пронзила мой мозг словно копье. Ударной волной разошлось по всему телу, заставив бесформенную бездну заволноваться.

ПИР… ЕДА… НИЧТО.

Я.

      Свет ударил в мои закрытые глаза. Странным образом, я чувствовал себя вполне нормально. Слегка теплый ветер огибал кожу и давал приятные ощущения. Пространство вокруг было наполнено приглушенными голосами, отзвуками шагов, шумом ветра и скрипом дерева. А потом… в нос ударил запах сырого мяса и… конечно же, железа. Я открыл глаза.       Все вокруг окрасилось в красный. В кровь. Она брызгами окрашивала неестественно, неправильно белые, словно полотно, лица, застывшие в неверной гримасе. Окрашивала тела, от которых шли круги по кровавой воде. Кровь медленно стекала по металлическому кресту, к которому я был привязан, сочилась из стыков ржавых пластин, из отверстий для гвоздей. Плоть и железо плакали красным. Взгляд невольно выхватил одно из лиц. Лицо смотрело на меня чёрными провалами глаз, и я подумал, что оно знает меня. Червь внутри меня заворочался.       Тела роев, шеков, людей, мужчин и женщин лежали со следами различных ранений. Ужасно обезображенные, они напоминали наполнение какой-то братской могилы, одной из многих, потерянных и забытых в проклятом мире. Но что-то с ними определенно было не так. Словно похожи на тех, кого я когда-то знал, но не мог вспомнить. Странно. Жутко. Ощущение покрывающего меня пота стало более существенным и не могло игнорироваться.       Я посмотрел вниз. Тело прибили к кресту гвоздями, но я не чувствовал боли. С подступающей паникой я осознал, что у меня отсутствовали руки и ноги — лишь сочащиеся кровью обрубки на месте конечностей, которые никак не отдавали болью. Что, блять, за нахер?       Не знаю, сколько я уже вишу здесь. День, два, неделю или месяц — казалось, бесконечно. Кровь текла, наполняя пол, тела не двигались и словно застыли во времени и не могли начать разлагаться. Кровь стекала по кресту и смешивалась с кровью на полу. Я начал наблюдать за потоками, смотреть, как и куда они движутся. Вдруг на периферии зрения я заметил движение — один из мертвецов дернулся, как кукла на ниточке. Сука, не двигайся нахрен! Вслед за ним шевелиться начали все остальные. Кряхтя перебитыми суставами и костями, чавкая внутренностями и кровью, они начали подниматься. Как это, блять, возможно? Какого черта здесь происходит?       Сотни. Сотни мертвых глаз уставились на меня. Каждый из них запечатлел последний момент своей жизни. Миг смерти. Реальность уплотнилась и стала более насыщенной. Я начал вспоминать эти лица. Надзиратель, забитый камнем до смерти. Тот мужик из бара, насаженный на нож. Девушка, что оказалась не в том месте и не в то время с перерезанной глоткой. Паладин с отрубленной рукой и вспоротым животом. Орды туманников и каннибалов, разрубленные, проткнутые, размозженные. Мать с отрезанной головой на руках. Отец с дырой в груди и без сердца. Все они смотрели на меня. Все они пали когда-то от моей руки. Я убил их всех когда-то. БЛЯТЬ, КАК ВЫЙТИ ОТСЮДА, ЭТО ЕБУЧЕЕ БЕЗУМИЕ.       — Как вы оказались здесь?! Вы мертвы, я сам вас убил! Вы мертвы, вы не можете! — С паникой и яростью в голосе заорал я на мертвецов. И тут же изо всех сил попытался освободиться от ебучего креста, шевелил своими обрубками, как сраный перевернутый жук — все без толку.       В ответ мертвецы зарычали, захрипели и завыли, медленно и рвано идя в мою сторону. Их вой объединился в нестройный хор, наполненный болью, злобой и желанием жить. Последний вой. Он поднялся над ордой, отделился от него, проник в разум, как арбалетный болт в тело — длинный, неумолимый, преисполненный силой и равнодушием. Он не прекращался, не давал убежать, скрыться, перестать слушать его. Не давал возможности сопротивляться ему или как-то еще противостоять. Мертвецы подхватили вой и продолжили наступать на меня. Хрипы, бульканья и голоса. Много голосов. Мужских, женских, детских. Вой наполнил моё сознание, подчинил его себе. Продирая себе путь сквозь тело и разум, он разъедал саму сущность того, что можно назвать мной. Врезаясь ржавой пилой, он не оставлял и шанса на спасение, радость и счастье. Только страдание. Бесконечное и тягучее словно смола, оно заполняло прорехи, укреплялось и сцеплялось с сущностью, что висела на кресте.       Орда вдруг застыла — каждый в своей странной позе, как будто кто-то просто выключил время. На бледной голубоватой коже медленно проступали кровоточащие струпья, из их разорванных ртов, разрезанных глоток и шей пошла кровь, черная, как сама пустота. Она текла вниз к крови на полу, неся свою пустоту, заражая. И в момент, когда первая капля коснулась красного отражения, по всему пространству распространился смрад смерти в своей невыносимо чистой форме. И я вдыхал запах разложения, которое привнес в этот ебаный мир. Их последний вой начал захлебываться в крови и превратился в какофонию бульканья и предсмертных хрипов. Струпья разрослись и покрывали их уже целиком.       — Зачем это все? — от безысходности спросил я, даже не надеясь на ответ. Может быть, даже не желая его услышать.       Они и не услышали. Проникая все глубже и глубже, вой и хрипы не оставляли после себя ничего. Я не хотел ничего слышать, я не хотел ничего понимать, я хотел уже закончить это все и плевать как. Просто чтобы все это ушло и оставило меня. Что мне сделать, чтобы они ушли? Как мне уйти отсюда? Ответа не следовало. Лишь вой. Последний клочок того, что можно еще назвать мной, сдался под напором мертвецов. Струпья превратились в язвы. Теперь уже вся кровь, стала черной, смрад разложения усилился и дополнился запахом гниющей плоти, костей и требухи. Пытка стала невыносимой, которой сопротивляться бессмысленно. Убежать невозможно. Ждать невыносимо.

ХАХАХА! ДА И ЗАЧЕМ?!

      И я завыл в такт мертвецам, завершая картину ужаса, что постиг меня и сломал. Я завыл, как в последний раз, в последний момент моей жизни. Преисполненный страданием, несбывшимися надеждами, потерянной любовью и приближающимся забвением, я выл из последних сил, чтобы доказать себе самому, что я еще живой. Что я еще могу что-то сделать.       Тела безвольно упали, стремительно разлагаясь у меня на глазах. Будто кукольник, наконец, закончил свое представление. Вой пошел на убыль, пожираемый и разлагаемый сам по себе, он уносился вдаль за телами. Лики на стенах замолчали, завершая свою симфонию ужаса. Весь мир превратился в одну точку, я перестал видеть и слышать все вокруг себя.

СТРАДАНИЕ

ВИНА

Я ПРИЧИНА ВСЕГО

ВИНОВНЫЙ УБИЛ НЕВИНОВНЫХ

      Тишину нарушил звук шагов. Жестких, военных шагов — я вновь бездумно наблюдал, как от них расходилась изумительно прекрасная рябь по черному отражению. Я едва смог найти силы, чтобы поднять голову и напрячь зрение, чтобы разглядеть источник шума, сначала смог разглядеть лишь смутный силуэт мужчины. Каким-то образом я почувствовал, что он остался нетронутым разложением и общим хаосом. Он шел так, словно являлось повелителем моего, сука-блять, ада. Рослое, широкое, залитое кровью тело приближалось ко мне. Я смог разглядеть его лицо. Это был он. Мой второй отец. На месте его глаза зияла дыра, которая, кажется, совсем не волновала его. Не напрягал его и смрад, витающий здесь и заполонивший почти все восприятие. Он уставился на меня своим единственным глазом и ждал. Долго и упорно, застыв словно статуя.       — Что тебе нужно? А? — мой собственный голос показался мне чужим. — Че ты вылупился на меня своей зенкой, уебище? Че стоишь, че молчишь, блять? Какого хера все это происходит? — я не знал откуда во мне поднялась эта ненависть. Это же Батя, мать твою!       — Как ты думаешь, я хотел, чтобы все произошло именно так? — Спокойно, не реагируя на мой тон, на хаос вокруг, спросил он. Его голос как-то слишком легко ломал симфонию тишины и ужаса.       — Бля, я не знаю! Скажи, что происходит? Ты же попытался меня убить нахуй? Это ведь ты? Это все?.. — я окинул головой безумие вокруг.       — Как ты думаешь, я хотел такой судьбы для нас обоих? Знаешь, я ведь хотел, чтобы мой сын был похож на тебя. Такой же упертый, смелый и любящий… — Продолжил он говорить так же спокойно, словно и не слышал моей брани и криков. Хуле он такой спокойный, почему он не кричит, не воет, не разлагается, не истекает кровью, почему?!       — Я не знаю, почему все так вышло! Я не знаю, нахуя мы с тобой начали драться там! Я не понимаю, что ты хочешь от меня, сука? — моя собственная ненависть выжигала меня изнутри, я не знал, куда от нее деваться.       — Зачем, говоришь? Как думаешь, каково знать, что умер от своего же сына? Самого близкого человека, которого ты поднял со дна, воспитывал, пытался сделать из него что-то большее, вложил всего себя… — он смотрел на меня без ненависти, без ярости — лишь разочарованно и грустно. — И вот такую благодарность я получаю, — он тыкнул себя в висок, возле пустующего глаза.       — Я не хотел… не хотел этого…       — Правда? Я думал совсем иначе, думал, что ты сознательно меня порешил тогда.       — У меня не было выбора, Бать! Я не знал, что мне делать. Я поступал так, как ты меня научил, — слезы опалили щеки, горечь обожгла горло, но… но ненависть отступала.       — Я понимаю. Но выбор есть всегда. Ты принял решение и теперь сделанного не вернешь. Скажи мне, каково тебе жить среди тех, кто заставил тебя убить меня? Нормально? Они уже стали твоей семьей, да? Как интересно получается, не думаешь?       — У них есть цель. Эта цель дала мне что-то большее, чем просто банда ебаных наемников, которые за деньги занимаются всякой поеботой, — выпалил я ему.       — Если есть цель, это хорошо. Тогда, живи с этой целью и запомни мой последний урок. Жить или умереть от твоей руки, решаешь ты сам. Я выжгу это на твоем сердце и, надеюсь, ты станешь чуточку лучше. А теперь пора проснуться Русс. Ты же так этого хотел, правда?       — Да! — тут же ответил я ему. — Освободи меня, я больше не могу оставаться здесь! Выпусти меня! — все мое существо вторило моим словам, предвкушение освобождения казалось самой свободой.       — Хорошо, Русс.       Я взглянул вниз, и из меня торчала та самая блядская нога. Гнилая, вонючая, с кусками желтой плоти с ползающими личинками на ней. Медленно Батя подошел ко мне и одним четким движением загнал кость мне в сердце.       Вдруг все помещение, крест, Батю и меня самого объяло черное пламя. Лики на стенах начали плавиться, искривляясь в самых гротескных своих вариациях, они стекали на пол к уже сгнившей и сгоревшей крови и плоти, которая лежала слоем пепла на полу. Пламя перешло и на меня. Каждая клеточка уцелевшего тела кричала в агонии, пожираемая пламенем. Я услышал все такой же спокойный (и вдруг перед самым концом я запоздало понял: не спокойный — мертвый) голос Бати:       — Пора проснуться.       Боль заполонила все. Я стал болью, я стал криком, я стал пламенем. Беспощадными горячими импульсами агония распространялась дальше, вглубь.       И где-то там, в глубине, прежде чем окончательно провалиться, я увидел картину: наши ребята сидели у костра под пустынными звездами, передавали друг другу грог, что-то обсуждали и иногда взрывались заразительным смехом. И там был Батя, целый. Я хотел протянуть руку к ним, но потянулась лишь жалкая культя, картина неумолимо отдалялась и таяла. Сначала во тьме исчезли свет костра и звезд, следом звуки и смех, тьма подступала и поглотила моих братьев по оружию. В конце осталось лишь лицо Бати, неповрежденное и живое.

ТОЛЬКО ТЫ РЕШАЕШЬ

КТО УМРЕТ ОТ ТВОЕГО МЕЧА

      Твердо и мягко прозвучал его голос в моей голове.       Я открыл глаза.       В голову ударил импульс невообразимой боли. Он проникал глубже в тело и раздавался взрывом в конечностях и начал затихать. Я осмотрел себя. Моих рук и ног не было. Вместо них протезы. Тяжелые, стальные. Прямо, как на них. На тех воинах, которым я принес клятву. Какого черта они со мной сделали? Дыхание участилось, и сердце начало биться сильней. Голову покрыл пот. Ощущения в моих новых конечностях отстреливали током. Таким чистым и сильным, что эти ощущения отдавались только новыми импульсами боли. Башка раскалывалась, словно ее резали раскаленным ножом или пилой. Попытался пошевелиться. Сталь пришла в движение тихим гулом приводов. Глаза сфокусировались на новой руке. Покрытая сталью, она была воистину огромна, больше, чем моя прежняя. Грубая, но эффективная, рука шевелила пальцами, поворачивалась вслед за моими желаниями. Пальцы сгибались и разгибались, но ощущения контакта были только на поверхности кисти. Каждое движение отдавало болью. Но не такой сильной, как прежде. Попытавшись рассмотреть ноги, согнул их в колене. Огромная, покрытая той же сталью, что и рука, нога проста, но эффективна. Никакого изящества или тонкости, только функционал. Ступни, как таковой нет. На ее месте толстая пластина. Все сочленения прикрыты сегментированной защитой. Гул приводов и гидравлики не затихал. Нога неплохо слушалась, не заедала и, в целом, была почти та же самая. Если бы она не была железной… надо осмотреться.       Вокруг меня были самые обычные стены. Никакой крови, трупов и ужаса. Свет ламп теплым мягким светом давал хорошую видимость. Помещение было заставлено койками, людьми на них. Живыми людьми. Они дышали, что-то говорили и двигались. Если у кого и были глаза, то они были самыми обычными или кибернетическими. Стойки с капельницами на них, гул вентиляторов и смех не выдавали в этом месте что-то жуткое. Я, наконец, проснулся. Я жив. Кошмар, который мне явился, не отпускал меня, напоминая о мучениях, которые мне пришлось пройти, чтобы выбраться.       — Проснулся? Это хорошо. А то разорался, спать людям мешаешь, — окликнул меня мужик слева. На его лысой голове только шрамы и никаких волос. Глаза — импланты, руки и ноги протезы, только более изящные, чем мои…новые. Весь живот закрывала большущая перевязка, а сам он держался за него рукой.       — Да отстань ты от него, Фил, не видишь что-ли, пацан после инициации приехал. Ты бы на его месте тоже орал и бредил, как скаженный, — вклинился в разговор другой сосед, прежде, чем я успел что-либо ответить. Его голову забинтовали, я мог разглядеть только его сенсорный комплекс. Элиминатор. Только у них есть такие. Верхняя половина тела тоже кибернетическая и такая же утонченная и в чем-то даже красивая.       — Я не знаю, как ты спишь, Кинжал, — с нажимом и с легким раздражением произнес Фил имя соседа, — но он за эти три дня много кого достал. Все лепетал про «Освободи меня, дай мне выйти, я не хотел», — наигранно спародировал он меня, а после, стиснув зубы и сильнее прижав руку к ране, слегка согнулся — видимо, рана не давала ему покоя.       — Ставлю сотку, что ты бы орал еще сильней, если бы ты в Железные воины пошел, — сказал Кинжал, подождав, когда его собеседник расслабится. Все-таки его морда казалась слишком уж неестественной и жуткой: вместо глаз или хотя бы имплантов — три красные залупы с металлической основой, а на стыке плоти и железа — красная кайма.       — Возможно. Но этого не произошло, — категорично ответил Фил.       — Ты же в курсе, что у железяк, у единственных вообще здесь, инициация может свести в могилу? — спросил меня Кинжал.       — Нет. Я ничего не понимаю, зачем именно так? — спросил я его в ответ.       — Потому что Кан садист, я полагаю, — ответил мне Фил. Не мог не согласиться с ним.       — Ну ты с его повоюй, понахватайся всякого и не такого требовать начнешь. Хе-хе, — усмехнулся Кинжал. Хе-хе? Хе-хе, сука? Я тут чуть не помер, а он ржет, блять. В голову бьет новый импульс боли, я хватаюсь за нее и простанываю. Больно пиздец.       — Э, слыш, не напрягайся сильно, тебе щас нельзя, — быстро пролепетал Кинжал, даже чуть поднявшись, — тебе в бошку импланты поставили, тебе надо вообще щас валяться и привыкать.       Боль потихоньку начала уходить. Более-менее расслабившись, я откинулся на койку и начал просто залипать в потолок.       — Тебя звать как, боец? — спросил меня перевязанный.       — Русс.       — Короче Русс смотри, скоро доктор придет, будет тебя доканывать, даст обезбол, попроще станет, — проинформировал меня он.       — Ага, — ответил я ему. Продолжать разговор не хотелось. Вообще, общаться с ними не хотелось, потому что чувствовал себя частью гребанного цирка уродов.       Пролежал еще пару часов, я попытался как-то перебороть боль, которая периодически возникала и затухала. Но она не затихала. Мешала мыслям, мешала лежать, мешала всему. Потом пришел доктор. Он зашел к нам в заляпанном старыми пятнами крови, но стиранном хоть как-то фартуке. Рога выдавали в нем шека. Шел он достаточно уверенно, лицо не выдавало никаких признаков эмоций, что странно для вечно сердитых шеков. Он подошел ко мне и пробасил:       — Хорошо, что ты проснулся, мы думали, ты помрешь. Один раз почти получилось, но мы тебя выдернули. Как себя чувствуешь? — спросил меня он.       — Погано, тело болит пиздец. Зачем вы мне руки и ноги-то отхерачили? Я ж там чуть не сдох.       — Ну не сдох же. Значит все нормально. Через пару дней пойдешь на поправку.       — Не, бля, вы нахера мне руки с ногами отхерачили? Что вам, блять, делать нехуй что-ли? Вы охуели совсем блять? Фанатики ебучие, мне ж и так нормально было, — наорал я на него сквозь хрип (в горле першило зверски) и приподнялся с кровати, на что он меня тут же уложил обратно, толкнув рукой в плечо:       — Лежать нахуй! Вот так, да. Будешь выебываться, по башке долбану. Насчет ритуала пиздуй к Кану и сам спрашивай, только я тебя после этого шить не собираюсь, окей? — шек уже не смотрел на меня, сосредоточенно разглядывая какие-то бумажки и переворачивая в ней страницы. Что за хуйня? Он сюда читать, что ли, приперся?       — Я ж теперь ебаный урод. Пиздец, чем мои родные конечности были хуже?! — Продолжил орать на дока, — Вам это нравится или что?       — Твои родные конечности это мусор, они ни на что не годные, это раз. Если будешь так на меня орать, то я нажму кнопку и твоя аугметика выключится нахер, будешь овощем лежать, это два. Совсем уже охуели, им одолжение делаешь, а они выебываются еще, — скорее себе, чем мне пробурчал под нос док.       — Да в чем одолжение, скажи мне, умник блять, — пытаясь поймать его взгляд, сверля взглядом его самого, выпалил я ему, вставая.       Он на посмотрел на меня в первый раз за весь разговор, как умалишенный на умалишенного, и ударил меня по лицу. Как будто молотком долбанули. Я откинулся обратно на кровать и охуел. У него тоже были импланты походу. Башка стала раскалываться еще сильнее. Кинжал хмыкнул, другой сосед увлеченно рассматривал потолок.       — Тем, что тебе дали возможность выжить, долбаеб неотесанный. Там, куда ваших посылают, обычные люди дохнут, какими бы крутыми они ни были. Их просто рвут на куски, жрут заживо, протыкают насквозь или они загибаются от кровопотери. Потому что они обычные. Даже такие, как мы все здесь, не всегда выживают. А ты еще и выебываешься. Пидорас блять, — во время своей внезапной гневной тирады он продолжал сверлить меня своими холодными голубыми глазами, ни разу не моргнув. И мне смутно показалось, что он видит перед собой не меня, а какую-то другую картину. — Че думаешь, нам самим по приколу вас по кускам собирать каждый раз? Каждый ебаный раз, когда к нам приносят нового железячника, мы его вытаскиваем с того света. Каждый сука раз эти бедолаги чуть ли не подыхают, когда доходят до нас. Некоторые не доживают даже до имплантации. Только на моих руках подохло шесть бойцов. Они были такими же, как и ты. Но они сдохли. А ты выжил, хуле тебе еще надо, блять?       — Зачем именно так? — я все равно не понимал, зачем, вообще, вся эта блядская хрень нужна была.       — Блять, Кан, походу долбаеба себе взял, под стать себе. Отлично. Повторюсь еще раз. Тебе дали шанс не сдохнуть там, где обычный человек сложится, не выживет, умрет нахуй, — медленно объяснял мне рогатый, — Если ты понимаешь то, что я тебе говорю, завали уже свое ебало и делай то, что я тебе говорю, да? — уже осматривая мою руку, и снова не глядя меня, процедил он.       — Ладно, допустим. Что тебе нужно?       — Хорошо, тогда мы начнем все сначала, как будто я не слышал ту херню, что ты мне буквально только что говорил. Как самочувствие, боец? — спросил внезапно спокойно врач, параллельно осматривая мое тело — он сгибал зачем-то мне руки и ноги.       — Болит все пиздец, никак не прекращается, ни уснуть, нихера не получается, — начал я говорить с ним нормально. Может быть он че-нибудь с ней сделает.       — Ясно, это типичная реакция на имплантацию. Тем более такую масштабную, как у железячников. Никто так над своими новичками не издевается, кроме Кана. Но ему можно, — объяснил хирург.       — Схерали? Почему все остальные…нормальные что-ли? — Спросил я его. Непонятно. Кан убивает своих же ради чего-то непонятного.       — Потому что он сам больше чем на половину из аугметики состоит. Он выживал там, где любой другой сдох бы. И требует того же от своих бойцов. Если ты не можешь пережить три минуты в шелушильне и имплантацию, то ты ему нахер не нужен, — открыл мне секрет доктор, — зато потом они становятся почти неубиваемыми, как и сам Кан.       — Ясно, — Единственное, что я мог ему ответить в этот момент. Надо подумать.       — Ладно, щас сделаем пару тестов, потом я тебе дам обезбол, сможешь нормально уснуть.       Шек-врач заставлял меня двигать руками и ногами. Попросил меня встать, что, конечно, отдалось новой болью в голове и местах крепления протезов, но уже более терпимой. Видать привыкаю. Стоять получалось почти нормально, однако несколько непривычно. Наверное, вопрос тренировки.       — Молодец. Аугметика приживается нормально, голова будет болеть несколько дней, мы тебе туда имплантов напихали немного больше, чем обычно. Зато будешь шустрым. Вот тебе обезбол, — Протянул он мне бутылек с мутной беловатой жижей, — выпьешь сейчас, через полчаса станет проще, сможешь нормально уснуть. Завтра днем на выписку.       Почувствовав небольшое расслабление, я откинулся обратно на кровать, выпил обезбол и протянул сосуд обратно доктору. Горло и рот начал немного неметь. Видимо хорошо работает. Наверное, мне все-таки повезло, раз по его словам я выжил там, где другие не смогли. Уже четвертый раз. Шек развернулся и пошел к выходу.       — Спасибо, — Сказал я ему в спину расслабленным голосом. Что-то более собранное я не мог выдать. Лекарство уже начало потихоньку действовать.       Ощущения в теле были странными, но приятными. По телу пошли волны расслабления, которые уносили боль далеко-далеко за пределы тела. Приятная нега растеклась по каждой вене, куда только могла дотянуться. Двигаться было уже сложно. Но оно и не было нужно. Боль отступила. Больше она меня не тревожила своими беспощадными порывами и импульсами. Теперь оставалось только ощущение тела, утопающего в кровати. Никогда такого не испытывал. Проще было просто раствориться в ней и не двигаться.       – Все-таки зря ты орал на него. Он хороший мужик, – услышал я голос Кинжала. Говорил он с упреком и разочарованностью, – Очень уважаемый врач. Протезист. Именно он тебя оперировал и вытащил с того света. А ты его обхаял, как смерда какого-то. Некрасиво, – донеслось до меня.       – Да, да, знаю, некрасиво было. Сам представь, тебя сначала на шелушильне дербанят, потом ты просыпаешься с железками вместо рук и ног. А затем заходит нечто и начинает тупые вопросы задавать. Как бы ты разговаривал? – очень развязным, ватным языком отвечал я ему. Уже хотелось спать. Быстро лекарство действует. Это хорошо.       – О, да тебя уже развезло. Ватный весь, говоришь всякую херь, мямлишь. Ложись спать и дай поспать нам, да, Кинжал? – послышался голос Фила. Более расслабленный и подкалывающий что ли. Не могу точно разобрать. Клонит в сон. Голова плывет. Слабость в теле набрала свою силу. Теперь я не мог пошевелиться без сильного на то желания.       – Ага. Спи давай, завтра еще поболтаем, – уже как-то волнообразно, рассыпчато и тягуче одновременно послышался мне голос Кинжала.       Сопротивляться слабости, неге и желанию уснуть я уже не мог. Сознание начало стремительно отдаляться от меня, стоило закрыть глаза.