5.20

      Звуки выстрелов слышны ещё с первого луча рассвета. Нараспах открыты все двери склада, и звук каблуков по бетонному полу звонко разносится и за пределами тесного помещения, насквозь провонявшего потом, кровью и травкой.       Люди Билли орудуют здесь с ночи. Финн, закатав рукава рубашки, устало следит за погрузкой в фургоны тел, что выносят один за другим его поверенные. Иногда в каком-то из углов склада проносилась в переносицу или брюхо беглая пуля, но Финнеас даже не оборачивался на звук: основные силы клана Брит уже были истреблены; сама же семья, до последнего держа пыльные головы высоко задранными вверх, ждала своей участи — скрестив руки на груди, О'Коннелл ожидал прибытия сестры, что изъявила желание сама разобраться с надоевшей ей «вечно гавкающей швалью».       Финнеасу было плевать. Он устал. Единственное желание — отмыться от очередной партии крови под горячей струёй душа — маячило перед глазами словно вода перед носом спринтера, отчего, нервно поглядывая на часы и отсчитывая минуты до приезда Билли (благо на подобные мероприятия она никогда не опаздывала), ждал своего освобождения.       Тихий всхлип. Сердце Финна неприятно закололо, и он обернулся. Девочка лет семи в джинсовой тонкой курточке и с мокрым ёжиком на голове крепко боком прижималась к старшей сестре, что пыталась незаметно сглотнуть тяжёлый ком в горле и перестать трястись от холодных мурашек страха по всему телу — молодая мисс Брит знала, что ждёт ее и ее родных; дурная слава о методах расправы с неугодными беспощадной госпожи О'Коннелл разнеслась по континентам и заставляла всех трусливо поджимать под себя хвосты.       Всех, кроме госпожи Мерфи, что с холодом в голосе и металлом в груди смогла выдержать сумасшедшую выходку главы клана на прошлой неделе. Под тихий плач младшей Брит Финн вспоминал недавний ужин в компании сестры, который, однако и удивительно, все никак не мог выкинуть, как прежде, из головы. Слова, сказанные в гневе и разочаровании Кейс, очень сильно повлияли на сестру — всю неделю та ходила как не своя: нервно смеялась на каждый шорох ветра и движений людей и стыдливо опускала глаза в пол, стоило Финнеасу вскользь напомнить о возможном проведении на брифинге обеда или ужина. Парень понимал — контролировать штормы злости Айлиш даётся все сложнее и сложнее с каждой минутой, но забыть внезапно начавшуюся (даже для него) вчерашнюю вспышку гнева Билли в офисе уже вторые сутки не мог.       — Госпожа Мерфи права: Вы потеряли возможность остаться тем лучом света, что некогда были раньше. А теперь перед Вашими глазами, госпожа О'Коннелл, только пустота. И Вы слишком слабы, чтобы из нее выбраться.       И вот было удивление Финнеаса, что вместо очередной больной пощёчины или предупреждающего треска в глоке Билли резко дала волне агрессии рассеяться: усталым взмахом руки дав знак всем покинуть кабинет, медленно осела на пол и уткнулась лбом в поджатые к груди колени. Вчера был день исключений (так решил для себя Финнеас): старший брат с тревогой и с чего-то накатившей на него заботой, выйдя за пределы кабинета, заглянул в образовавшуюся щелку между дверью и косяком — Билли кулаками била себя по накаченным бедрам, пытаясь прийти в человеческое состояние (будто подобное представлялось возможным), и тяжело плакала, иногда в порыве самоненависти хватаясь за локоны и выдирая длинные пряди. Финн хотел было вмешаться — схватить ее крепко за плечи и близко-близко прижать к своей груди, — но передумал: Айлиш стала тихо напевать под нос себе колыбельную, что некогда в детстве пела ей Мэгги, как на волнах покачиваясь из стороны в сторону.       — Расскажи мне сказку, мама.       — Нет, Билли, ты наказана.       — Но за что? Мама, я очень была послушной сегодня. Я впервые съела на завтрак целую тарелку каши.       — Ты убила человека, Билли. Так нельзя, солнышко. Так нельзя.       — Но мама...       — Нельзя, солнышко.       Финнеас закрыл дверь. Идеально копируя голос матери, Пайрет вновь сумела уйти в свою реальность, где она ещё была малышкой и где лица ангелов-хранителей оставались родительскими; где Айлиш чувствовала себя в безопасности, в лучах теплоты и их крыльев заботы. Финн не любил прерывать ее больную галлюцинацию: в подобном случае Билли заходилась хохотом, а после с криками начинала громить все на своем пути. Финн не хотел делать своей малышке больно, даже если минут пять назад мысленно пускал ее кровь на дорогой паркет. Он плотно закрыл за собой дверь и ушел из приемной только тогда, когда Билли спокойно позвала персонал убрать ее кабинет.       — Джесс, не плачь. Успокойся. Джесс!       Старшая сестра шипела на младшую, хотя у самой голос трясся от надвигающейся безнадеги. С минуту на минуту должна была прибыть госпожа О'Коннелл... Финн молил небо, чтобы сестра его поскорее отпустила на свободу. Кожа впитала запах крови — Клаудия вновь будет морщиться, когда ее губы в поцелуе коснутся его шеи.       Где-то далеко послышался тихий шорох шин по песку. Финнеас устало стал поправлять рукава пиджака — скоро конец его смены.       — Госпожа О'Коннелл прибыла, — тихо на ухо прошептал ему личный помощник, но он и без него знал об этом: заряженные частицы зла стали кометами носиться над складом по своим невидимым орбитам.       Финн оставил на столе глок, хотя знал, что он будет не нужен: Билли преподносит Дьяволу жертв только холодным оружием.       Костяшки Билли разодраны в кровь. Стоило мимолетно вспомнить хоть одну черту лица госпожи Мерфи, как внутри все переворачивалось: ее слова ядом просачивались в самые вены и отравляли чертей, что в поисках свободы разрывали когтями разум Айлиш — она не спит третью ночь подряд и ощущение, что скоро откажет последняя клетка мозга, как никогда раньше терзало главу клана.       Кейс...       Запах миндаля просачивается в самые дальние уголки черепа Айлиш, и та с остервенением хватается за голову. Одновременно приносящее наслаждение и горечь — Билли просто терялась и впервые не знала, как реагировать на обуревающие ее чувства. Желание впиться зубами в нежную кожу Кейс и вырвать с плотью этот жуткий горьковато-приторный запах становился с каждой минутой сильнее; в один момент Пайрет вовсе хотела приказать водителю с визгом развернуть машину и рвануть в сторону усадьбы Финна — всю неделю О'Коннелл думала лишь о Мерфи и ее секундном, не уступающим ее по сумасшествию, блеске в глазах, и желала хотя бы на «выходных» увидеть ее наглую натуру вновь.       Но клан Брит... вот в какое русло Билли пустит всю свою злобу на Кейс и ее безрассудство. «Так со мной играть нельзя, Мерфи!» — сжимала подлокотники Айлиш, пытаясь сдержать вспышку.       Машина тормозит. Мягко, а хотелось бы так, чтобы шея в обратную сторону вывернулась и треск позвоночника пополам унес ее никчемную жизнь нахер из этого мира.       Финн встречает ее на пороге света и темноты. Билли в последний момент думает о том, что и душа брата в том же пограничном состоянии находится, но не успевает эту мысль развить — Финнеас срывается с места и, в учтивом поклоне на ходу попрощавшись, с визгом уезжает в багровеющий рассвет. Его глок красиво отливает металлом на столе; но Айлиш чувствует только тепло металла в ножнах на поясе.       Их четверо. Столько же было и членов четы О'Коннелл. Маленькой Джесс недавно исполнилось восемь, и в честь сего события она к чертям отрезала себе роскошные каштановые волосы и теперь была похожа на непослушного мальчишку из сиротского приюта; старшей Матильде девятнадцать и ее документы о зачислении в Гарвард приняли только на прошлой неделе: Билли видела ее абстрактные композиции и, восхитившись, одну подобную уже успела заказать у копииста; госпожа и господин Брит, что втайне от кланов держали документы о разводе, теперь жались тесно друг к другу, находя нужную сейчас поддержку в пальцах, что еле соприкасались шершавыми от крови и порезов местами.       — Чета Брит.       Ей не хочется кричать. Она устала. И пусть гнев крошит ее тело на куски от нетерпения все вокруг превратить в пыль, но пока Билли ещё оставалась в режиме адекватной реальности — глава клана О'Коннелл говорила спокойно, хоть и с присущей ей нотами злобы и шипения. Девушка искренне не хотела проливать кровь ещё одной великой семьи, но их политика — брать все, что не припрятано на уровне их глаз — встала поперек горла Пайрет, отчего сейчас, внимательно рассматривая пол со следами крови под ногами, размышляла над участью каждого члена семьи.       — Ты чудовище! Отпусти моих жену и детей, они никак не причастны...       Билли подняла глаза. Резкие крики утонули в потолке склада; только слышны были всхлипывания младшей мисс Брит и тяжёлое дыхание главы клана.       — Вышли. Все.       Охрана не переглядывается. Как хорошо выдрессированный пёс, они уходят за пределы помещения и закрывают наглухо склад: стало душно, а огонек на конце зажжённой сигареты в зубах Пайрет нагоняет ещё большего страха.       — Возможно. Вернее... даже нет, не так. Да, я соглашусь с Вами полностью — я чудовище. Но чудовище, которое вы взрастили своими же собственными руками. К сожалению, я такая.       Джесс тряслась от холода и лютого страха. По утру в Лос-Анджелесе бывает довольно морозно, отчего Айлиш, скорее на автомате, чем из чувства заботы и ласки, зажав между зубами сигарету, крепкими руками подняла девчонку с ледяного пола и усадила на один имевшийся здесь стул; мистер Брит дернулся, стоило Билли коснуться плеч его дочери, но глава О'Коннелл оставалась спокойной: накинув на плечи Джесс широкий пиджак, который успела собою нагреть, она вновь повернулась к чете Брит, что стояли перед ней на коленях, и стала вглядываться в их лица. Настал самый тяжёлый момент, ибо сейчас в каждой черте напротив она видела последние мгновения ее семьи перед тем, как раз и навсегда в прах разрушились все их мечты и желания на предстоящие светлые дни.       — Не трогай мою семью...       — Мой отец просил того же. Каков итог?       Сладкий дым рассекал спертый воздух. У Билли кружилась голова и в горле пересохло. Каков бы ни был результат раннего суда, но продолжение его будет одним — как бы Финн ненавидел Пайрет и старательно избегал встреч, но в нем она нуждалась как никогда. Нервы сдают; без него Пайрет более не протянет.       — Я не участвовал в нападении...       — Нет смысла скрывать, господин Брит. Мне все давным-давно известно: сговор, обстрел, смерть. Видите мой шрам? Не могу с уверенностью сказать, но возможно — очень даже возможно, — что его оставил один из Ваших людей в тот злополучный и неудачный... для всех кланов день. Как Вам, миссис Брит? Желали бы подобного своим детям?       Она заплакала. Наклонилась ещё ниже, наготове держа слова извинения и моления о пощаде, но Билли отвернулась — лицо Мэгги в последний миг ее жизни было точь-в-точь, как у миссис Брит: она также умоляла сохранить жизни ее дочери и сына, ни разу не заикнувшись о своей или мужа. Жертвовала самым ценным ради детей.       Последний пепел полетел вместе с окурком на пол. Айлиш внимательно вглядывалась в худющие плечи Джесс, что укутаны были черным плащом, в ее щеки, что блестели от слез и пальцы, что посинели от холода. «Сколько миров ты успела увидеть за сегодняшнюю непродолжительную ночь?» — ответ Билли никогда не получит, но ей и не интересно; она подарит этой девочке столько вечных снов, сколько та и не желала.       Раз, два, три — маска. Губы Пайрет ломаются в улыбке. На каблуках разворачивается лицом к чете Брит и сладко в последний раз обводит их взглядом.       — Господин Брит, дорогой! Цирк уехал, а клоуны остались. — Айлиш коротко засмеялась, чтобы после, словив блик страха в болотных глазах напротив, залиться неконтролируемым смехом ещё сильнее. — Ой, вы такие забавные! Я не могу! Как лезть на точки в чужой карте, так пожалуйста — мы можем, мы умеем, мы готовы. А как отвечать за свои поступки, так сразу в ноги?       Глава Брит задохнулся от наглости девчонки. Хотел было подняться с колен, но одним ловким движением Билли впечатала тонкий профиль председателя в пол — послышался хруст переносицы и сдавленный вскрик от боли: пока господин Брит отходил от шока, госпожа Брит вместе с Матильдой пытались предпринять жалкие попытки помочь главе семьи.       Билли расхохоталась. Как ворон кружит над падалью, так и Пайрет круги наматывала вокруг мышат, что попали в ее засаду, весело хлопая в ладоши и напевая мелодию из старой детской игры.       — Перед тем, как усадьбу оккупировали, — жуткий шум утопающих заполнял ушные раковины Билли как деготь, на что, впрочем, та не обращала особого внимания, — мы играли с братом и мамой в «море волнуется раз». Лёгкая игра, которая не по праву теперь забыта и вспоминается нами тогда только, когда желание вернуться в детство пересиливает желание жить дальше. Я была ведущей. Я кричала на весь сад: «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три, морская фигура замри!» Наша последняя партия — в тот день, не как это бывало обычно, замерли не брат и мама водным обитателем; в тот момент замерла вся моя жизнь. Она остановилась.       Шум нарастал. Матильда, плевав на завязанные со спины руки, побежала молить о помощи людей с той стороны двери склада; миссис Брит просила мужа встать и очнуться, не бросать их одних на растерзание зверя раньше времени.       И среди этой какофонии Билли четко слышала только одно тихое слово, что медом ласкал ей слух и слегка сбавлял обороты ее больной маски. Девочка в темном дальнем углу.       — Пожалуйста. Пожалуйста.       Джесс. Маленькая Джесс, а на подкорке черепа Билли была мелкая она сама.       — Прошу. Прошу.       Билли молила остановиться. Просила сквозь слезы и рев пистолетов о милосердии и человеческой жалости, которые тогда для нее ещё существовали. Просила...       Пайрет близко приблизилась к Джесс. Та поджала ноги под себя и заплакала ещё сильнее, ещё больше затряслись от страха ее длинные худые конечности.       — Давай поиграем в игру? В ту игру, что я в последний миг детства в саду у фонтана вместе с родными не успела доиграть. Давай?       Шелк нагрудного платка струился меж пальцев Билли. Перед тем, как завязать узел на затылке девочки, она в последний раз окунулась в теплоту детского взгляда, что скоро должен был почернеть от холода, чтобы запомнить черты надежды, которые Айлиш никогда более не ощущала. Пайрет никому не желает той судьбы, что уготовила ей ее жизнь; посему итог этих людей сложится так, как Билли для себя решила изначально. Поблажек не будет.       — Ты ведущая. Тебе нужно будет всего лишь сказать по моей команде «море волнуется» и номер. Раз, два, три. Всего три.       Билли говорила тихо. Со спины шум увеличивался, но ее не беспокоило возможное сопротивление — сумасшествие Пайрет было страшнее любого пистолета и любого наркотика; оно сносило крышу лучше, чем героин.       — Хорошо?       Джесс кивнула. Она задыхалась от всхлипов и накатывающих слез. Билли вытерла ее щеки.       — Готова? Давай.       Пайрет повернулась лицом к лежащим на полу господину Брит и его жене. В последний миг перед смертью те поняли, что значит любовь, отчего пытались урвать мгновения света друг в друге, пока перед глазами не наступила полная тьма. Матильда, бедная Матильда — Билли жалела ее больше всего: она была слишком молода, чтобы умирать, и слишком взросла, чтобы не понимать, что есть смерть. Девушка билась в агонии плечами о двери склада, пытаясь как птица в тесной клетке вырваться на свободу.       — Море волнуется раз.       Джесс говорила тихо, но Пайрет было достаточно, чтобы действовать. Острый от природы слух улавливал чистый голосок ребенка, посему, будто зелёный свет огня на Формуле-1, Билли стартовала: одним движением достав нож, в два шага оказалась около миссис Брит. Словно невидимая тень — движения Пайрет были точны и незаметны, отчего в секунду женщина повалилась на бок и испустила дух. Густая кровь потекла к коленям господина Брита, и тот закричал. Билли помнит с детства этот крик — отчаяние, безысходность, беспомощность в одном флаконе.       Мэгги умерла первой. Пайрет помнит сей момент четко, ибо долго ещё плач отца доносился из другого конца гостиной, разрывая ее разум на куски. Он был точь-в-точь как у председателя Брит; или председателя Сейхо; или главы Тойнби. Все их последние крики перед лицом смерти были одинаковыми.       Первая фигура замерла навсегда. Красивый голубой стал стеклянным.       — Джесс.       — Сука! Остановись, сволочь! Чтобы ты сдохла как и вся твоя семейка! Чтобы дьяволы до конца твоих дней терзали душу твою и твоих родных!       Гнев плещется и готов перелиться за стакан. Билли сжимает мокрую рукоятку, уже обходя со спины председателя Брит; Матильда яростнее бьёт в дверь, одновременно моля о спасении.       — Джесс, — стойко приказывает Билли.       — Море волнуется два.       Рубашка мокрая. На черном кровь принимает, как хамелеон, оттенок ткани, но не становится от этого менее жгучим и опаляющим кожу огнем.       Болота господина Брит в миг превратились в чудесные поляны из добрых сказок о феях и эльфах, что помогают людям верить в чудеса мира. «Сколько книг в детстве тебе читали, милая Джесс?» — думала Билли, пока сокращала не спеша расстояние между сжавшейся в клубок Матильдой и собой.       Молодые сердца бьются чаще и сильней; посему, когда они останавливают свой ход, в мире становится чуточку холоднее — Пайрет схватила девушку за шею и силой поставила ту на колени.       — Прошу, не надо. Не трогайте нас, госпожа О'Коннелл. Прошу! Не трогайте меня, не трогайте Джесс! Молю.       Под ладонью Билли чувствовала горячую жилку. Желание узнать напоследок запах молодой особы, что далёкими чертами напоминала Пайрет наглую Мерфи, пересилило весь бандитский этикет Айлиш — под звук неистового плача она внюхивалась в локоны цвета корицы и ощущала лишь аромат перечной мяты. Закружилась голова — Билли взяла себя в руки и выпрямилась.       — Джесс.       — Море вол...       — Джесс! — Ор Матильды сбил ее младшую сестру с верного пути.       Гнев Пайрет закипал — она поскорее хотела узнать цвет смерти девушки.       — Джесс. Продолжай.       — Нет...       — Море волнуется три.       Глаза Матильды блестели от влаги и от последнего блеска кварцевой лампы на потолке. Цвет ее смерти был мятным — как и запах шампуня, которым она каждый день мыла голову.       Стало тихо. Лишь с ножа звонко капало на пол и застывало в недрах души Пайрет. Маска медленно, но верно трещала по швам. Ее детская наивная душа выходила наружу; черты, что смазывал гнев, теперь становились чётче.       Билли села на колени перед Джесс — жест, что может быть продиктован разумом под разными углами. Пайрет думала, что так будет удобней нанести последний удар; хотя настоящая невинная душа одной просто извинялась перед невинной душой другой.       Шелк красиво поблескивал в свете лампы. Айлиш засмотрелась, заразмышлялась, но, в конце концов, поднявшись с пола и на негнущихся ногах обойдя стул, все же встала за спину Джесс. Не касаясь кожи, приложила нож к горлу.       — Джесс. В последний раз. Это самый важный. Сейчас замрёт последний обитатель морской пучины. Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три...       — Морская фигура замри.       Смерть Джесс цвета богатого шелка.

***

      Финнеас больше не приезжал. Наверное, оно было и к лучшему. Целая усадьба с виноградными аллеями и фонтано-парковой зоной были в полном распоряжении Кейс, отчего та, с вечно нараспах открытого балкона глядящая вдаль, наслаждалась покоем... до тех пор, пока вечером не приезжал Александр и не докладывал о клане Кан, что «втайне» плел все новые и новые интриги против Кейс. «Рубит сук, на котором сидит. И когда же ты свалишься, в конце концов?» — лениво стуча пальцами по бокалу, размышляла девушка. Засыпая перед тлеющими поленьями в камине, перед глазами Кейс в сумасшедшем вихре плыли черные глаза Пайрет и хищная улыбка, уголки которой касались кожи ее щек.       Билли... чем яростнее и настойчивее пыталась Кейс выкинуть ее больной взгляд из головы, тем быстрее и чаще он возвращался на подкорку вновь. Несмотря на недуг О'Коннелл, что до мурашек в сердце до сих пор пугал Мерфи, девушка была до мелкой извилины мозга заинтересована новым главой клана; так заинтересована, что втайне даже от себя ждала очередной встречи с Пайрет и ее мечущимися в поисках темного спокойного уголка глазами.       — Вы впервые заинтересовались человеком. Любопытно.       Александр, подперев спиной дверь, с улыбкой наблюдал за Кейс, что листала дело Айлиш. Девушка подняла на него осуждающий взгляд и последние листы бумаги закинула в пламя — она не хотела, чтобы Пайрет знала, что под нее Мерфи старательно копает.       — Мне же нужно знать, под чье покровительство я собираюсь уходить.       Да, Кейс чувствовала себя прилипалом в океане акул: искала безопасность в самой могущественной и сильной, забывая, однако, что и сама имеет возможность самостоятельно защищать и расширять свою территорию.       — Нет смысла скрывать, госпожа Мерфи. Госпожа О'Коннелл и вправду интересная личность.       — Не интересней Кана. Это все? Тогда свободен.       Александр тяжело не вздохнул, но с улыбкой закатил глаза. Он прекрасно знал о двух пристрастиях своей госпожи — к выпивке и интригующим ее людям, — отчего Кейс теперь не удастся от его догадок отвертеться: госпожа О'Коннелл ее заинтересовала, потому и справки из психиатрической больницы, где глава клана лечилась долгие шесть лет, были на ее коленях уже к последнему лучу заката, а после сожжены с первым лучом рассвета. Незаметно Кейс пыталась прятать волны сожаления и печали, что проскальзывали меж трепыхающих ресниц, один за другим выпитым бокалом бургундского вина, но неудачно: Александр чувствовал это невероятно нежное тепло, исходящее из кончиков пальцев его госпожи, что водили по бумаге и диагнозам, поставленным маленькой Билли и не выведенным из неё до сих пор.       Кейс удивлялась, почему так долго длятся дни. Каждый из них без исключения был до краев наполнен колющим холодом, и сколько бы слуги не пытались прогреть дом, но с каждой минутой для девушки становилось только морознее. Мерфи думала, что дело в открытой двери балкона и глупом ветре, что врывался в каждый угол особняка, но, на мгновение задернув шторы и наглухо закрыв все щели, так тепла и не почувствовала. Плевать на дрожь по коже — вновь открыла окна, дабы не ощущать объятья тоски и одиночества, а с каждым влетевшим утратившим цвет лепестком тюльпана вновь открывать потухшие глаза. Близится декабрь и вместе с ним глухая пустота. Кейс с головой нырнула под одеяло — первый луч мешал уйти в прекрасную на краски параллельную реальность.       Усадьба полна одиноких людей. Только иногда горничные, меняя постельное белье и убирая катышки на ковре, тихо перекидывались словами и улыбками, которые, несмотря на блевоту в душе Кейс, не вызывали у той ещё большее отвращение и злобу. Напротив — девушка была рада, что хоть кто-то остаётся живым в этой мертвой реальности. Ей же теперь ничего не приносит тепло — после горячего душа перед зеркалом скидывает полотенце и сладко потягивается. Метка клана плывет под грудью, и меж рёбер пропадают некоторые ее черты. Настроение сегодня — любоваться из каждого стекла своим отражением и россыпью синяков на теле, которые ставит ей в назидание ночами дьявол.       — Госпожа Мерфи. Ох, простите, госпожа Мерфи!       Кейс улыбнулась влетевшей пулей в спальню горничной. Та стыдливо и боязно прятала глаза в пол, лишний раз стараясь не узреть наготу своей хозяйки.       — Что случилось?       — Я хотела узнать только, не желаете ли Вы завтрак в постель?       — Ох, это... нет, благодарю.       — Госпожа, Вы со вчерашнего утра ничего не ели.       — Правда?       Кейс не чувствовала пустоты в желудке. Он смешивался с черной дырой и холодом в ее груди, отчего, верно, девушка и не могла их теперь отделить друг от друга. Собственно, сейчас для нее все краски смешались в один грязный, который толком не способен был ясно передать все ее мысли и мало-мальски проявляющиеся чувства.       Горничная кивнула. Кейс пожала плечами и легко взмахнула рукой — плевать на еду она хотела, и девушка резво, как и явилась сюда, вылетела вон.       В камине ещё догорал маленький уголёк. Бумаги из больницы превратились в труху, и теперь меж пальцев Кейс растирала в пыль то, что некогда являлось важным документом. Болезни Билли истреблены пламенем в камине — Мерфи жалела, что не в реальности.       На первом этаже слышалось странное копошение. С каждой секундой оно, как волна, наращивало мощь, что, конечно, не осталось без внимания Кейс. Она вышла на балкон и посмотрела на крыльцо дома — только неизвестная ей camaro была грубо и криво припаркована, шины которой подмяли под себя весь гравий.       — Из-под земли мне его достань! Ты должен быть в курсе всех передвижений своего хозяина. Поэтому через пять минут, чтобы Финнеас О'Коннелл присутствовал в этом чертовом доме! Глок ещё теплый — не заставляй металл плавиться вновь.       Кейс улыбнулась. «Легка на помине», — и, недолго взвешивая все «за» и «против», решила выйти к свету, который не видела всю прошедшую неделю. Пропустив мимо пальцев нежность шелка халата, приняла решение не прятаться: ничего уже более не согреет ее от беспощадного холода, а скрываться не было ни сил, ни желания — лучшая одежда сейчас есть ее нагота.       Лёд ступеней больно отдавал по кончикам пальцев — они враз немели и посылали волны мурашек вдоль ее тощих икр и мелких бедер. Кожа молочного цвета с холодом в коридоре приняла белоснежный оттенок, на которой в некоторых местах проступали клубки синюшных вен.       Билли вновь в костюме-тройке; кажется, это ее излюбленное одеяние, которое, впрочем, безумно шло к ее острым чертам лица. Кейс ещё в первую встречу заметила шикарные длинные локоны, в которые невольно и по давней привычке хотела зарыться пальцами, но только сейчас при дневном ярком свете заметила в густом черном еле заметные отливы синего.       Билли стояла спиной ко входу в гостиную и вглядывалась в безупречно чистое окно во всю стену — ее бесила беспечность Финна, который одел дом полностью в хрупкое беззащитное стекло, не задумываясь о безопасности своей жизни и людей клана. Она не слышала мелкую поступь босых ног по нежному ковру, не видела внимательных травяных глаз, что с налетом любопытства глазели на ее затылок, но ощущала лёд, сковавший дом — тоска и пустота тяжёлым куполом накрыли всю территорию усадьбы, и даже не до конца вытертая с ладоней кровь не так сильно беспокоила Пайрет, как чувство тревоги, что захватило её с головой ещё на крыльце особняка.       — Финнеас и забыл, что у него есть дом. Не появляется, даже если я лично его прошу о встрече. Противится.       Айлиш прикрыла глаза. Голос Кейс с детства не поменялся — все такой же тягучий, с маленькими расстановками и секундами паузы меж слов и даже слогов, сладкий как белый шоколад.       — Вот оно как. И где же его мне найти?       — Я не его помощник, чтобы знать его местонахождение; и не Ваша правая рука, чтобы докладывать о каждом шаге Вашего брата.       Билли ухмыльнулась. Паршивое настроение становилось ещё паршивее — Пайрет не привыкла к дерзости, а за ближайшие восемь дней ее порция была превышена на двести процентов.       Кейс устала стоять. Широкое кресло привлекло ее внимание и, откинувшись спиной и закинув ноги на мягкие обивки подлокотников, Мерфи поежилась: кожа была холодной, и голому телу это не понравилось — по девушке пробежали мурашки.       — Не могу с Вами спорить. И все же я терпеть не могу, когда не нахожу того, кто мне срочно в данную секунду нужен.       — Я думала, Вы смогли смириться с тем, что все иногда идёт не так, как мы планируем.       — Чаще всего. Но это было раньше. Теперь все по-другому. Посему жаль, что Финна здесь нет, а Вы в неведении, где он может быть.       — Может, я могу помочь Вам по другому вопросу?       Улыбка Билли стала шире.       — Любопытно. И по какому?       Пайрет обернулась. Уставшее осунувшееся лицо (куда больше?) было все также красиво и притягательно, как и неделю назад. Глаза все оставались такими же сумасшедшими, блестели ярче уже редких, и по зимнему холодных, лучей солнца, продолжали бегать в поисках какого-то сакрального смысла жизни по воздушному пространству.       Билли не успела выдохнуть. Лишь хищная маска скрывала под собой ту волну удивления, что сейчас девушка испытывала.       Сие поведение Мерфи было... неожиданным. Хм... впрочем, Пайрет не могло это не нравиться: тонкий стан, упругие груди, нежная кожа, до боли прозрачные ключицы и ребра. И все это преподнесено так чувственно и без доли тошной пошлости, что Айлиш сейчас скорее словила не либидо, а мощную горячую волну восхищения невинной красотой, что перед ней открылась — теперь она жалела, что пропускала уроки рисования в детстве.       Кейс сидела открыто. Она не зажималась, не прятала груди под собранными в узел руками, не поджимала колени к груди. Ей было плевать, сколько пар глаз смотрят сейчас на нее — только ли зоркие пустоты Айлиш или тупые орбиты видеокамер, — ибо она не видела более смысла прятаться, когда полностью безоружна и гола душой. Что есть тело, когда сердце прекратило биться?       Минута. Вторая.       Билли наслаждалась мягким свечением, исходящим из кресла, а Кейс грелась в лучах внимания Пайрет. И слова, пропитанные сарказмом и малой долей неприязни друг к другу, испарились; теперь только невидимые знаки взорами и неровным дыханием.       Пайрет улыбнулась. Выдвинула стул, на котором неделю назад восседал во главе стола Финнеас, и, закинув ногу на ногу, стала наблюдать за Кейс уже сидя. Ее сия ситуация забавила. Мерфи грустно вздохнула — ничего в ее душе не кольнуло. Скука.       — Интересно Вы встречаете гостей. И в какой же сфере решаете вопросы, госпожа Мерфи?       Кейс игриво наклонила голову и улыбнулась.       — В какой пожелаете, госпожа О'Коннелл.       — Перейдете под мое покровительство? Или после... недавно произошедшего инцидента Вы более не хотите иметь со мной никаких общих дел?       Кейс слегка вздрогнула. Мимолетно взглянула на место, где до нового ковра пол был запачкан кровью несчастного повара, и вновь посмотрела на довольную мордашку Билли.       — Отчего же? И не такое приходилось переживать. Вы знаете мою историю, госпожа О'Коннелл, поэтому мне нет смысла к ней возвращаться вновь.       — Понимаю. В моей судьбе есть похожий кадр пленки. Вот только мы теперь по-разному продолжаем проецировать наше кино. На моих руках ещё кровь семьи Брит горяча, а Вы дрожите от одного упоминания убийства. Вы слишком нежны для главы клана, госпожа Мерфи.       Кейс фыркнула. Не стесняясь, наглым взором прошлась по чистенькому пиджаку на в кроваво-багряную пятнышку рубашке и пожала плечами.       — Дрожу я вовсе не из-за страха. К сожалению, я забыла, что есть это чувство. И, честно говоря, не прочь ощутить его в должной мере выброса адреналина в кровь вновь. Но... увы. Этому, кажется, теперь не бывать.       — Тогда отчего же мурашки по телу?       — От того, что кто-то не предложит мне свой пиджак, мисс О'Коннелл.       Широкие глаза Айлиш стали ещё шире. Предугадать исход диалога подобной концовкой она не могла, отчего сейчас слегка в недоуменном шоке пыталась скорее собрать пазл из отдельно сказанных слов в единую картинку и одновременно нагнать упущенное на раздумье время.       Кейс молчала. Что дёрнуло ее ответить именно таким образом, она не знала, но задумчивое и сбитое с толку лицо Билли приятно ласкало ее сердце — девушка застала ту врасплох.       Колесики прокрутились. Пайрет, забыв, что есть улыбка, медленно поднялась со своего места и хищно направилась на Мерфи, которая вместо того, чтобы сжаться в испуге, как поступали до нее многие, в клубок, только сильнее вытянулась в спине и подняла выше голову на тонкой шее. Билли сие поведение завело гораздо быстрее и круче, чем нагота Мерфи — несмотря на любовь к чужому страху и доминированию в глазах напротив, Пайрет все же долгие годы пыталась найти человека, что сможет поравняться с ней силой и статусом и вернёт ей прежний интерес к человеческим душам и сердцам. Наконец, Айлиш кажется отыскала сей редкий экземпляр — он сидел, скрестив ноги в голени, и ожидал следующего шага от Пайрет, что, окутав тенью хрупкое тело, продолжало исследовать и пытаться пробраться в глубокие уголки мозга Мерфи.       Запах миндаля... откуда он такой и почему до гулкого биения в груди знакомый, интересовал Билли не меньше, чем необдуманные (или обдуманные, чтобы специально вывести Пайрет из состояния равновесия?) поступки Кейс. Глава клана Мерфи выжидала — Айлиш хищно оглядывала ее с ног до головы, не показывая движениями хотя бы одного незначительного намека на свое следующее решение.       — Думаете, что от него Вам станет в разы теплее?       Бархат в голосе Билли проник в самую глубокую дыру сердца Кейс и, будто пёрышком пощекотав, вызвал лёгкий трепет в груди.       — Несомненно.       Ткань была горячей и била в нос Кейс ароматом корицы и терпкого вина. Не уследив за своими движениями, Ирен допустила поблажку телу, которое, почувствовав манящее тепло, прижалось к пиджаку каждым участком кожи, а лёгкие невольно пополнялись новыми порциями приятного запаха Пайрет. Впервые за неделю Кейс потянуло в блаженственный долгий сон — чувствуя рядом с собой твердую непоколебимую стену О'Коннелл, Мерфи более не боялась невидимых врагов, отчего полностью расслабилась и отдалась волнам спокойствия.       И если сердце Кейс, после небольшого кульбита по собственной орбите, успокоилось и забилось ровнее, то с душой Билли дела обстояли с точностью наоборот — внезапное желание прижать к себе девушку в неподходящем к ее нежному телу пиджаке заставляло Пайрет каждый раз на вдохе заново с трудом учиться дышать. Все, зачем сюда приезжала Билли, теперь для нее забыто: она лишь присаживается на корточки и вглядывается внимательно в глаза напротив. Диалоги, что были «до», уже не имеют смысла: в голове только мысли о прежних их совместных тёплых отношениях и желание получить вновь искреннюю улыбку тонких губ, что в уголках притягательно пахли миндалем.       — Удивительно, но я забыла все, что старательно пыталась держать на подкорке черепа. Забыла привычки Финнеаса, наши с ним общие радости, победы и воспоминания; даже наше горе мы делим в разных лодках.       Кейс молчала. Ей было знакомо все, что сейчас с тоской и отстранённостью в голосе говорила Билли. Ирен молчала, потому что впервые ей было не плевать на чьи-то чувства и прерывать их поток она совершенно не хотела.       — Забыла, что некогда мы были знакомы. Что когда-то давно имели больше общего, чем сейчас, находясь в статусах председателей кланов. Я все забыла.       Пайрет осторожно коснулась длинного шрама на виднеющимся из-под пиджака локте Кейс, но, тут же почувствовав нежный бархат, отдернула ладонь — из-за рукоятки ножа кожа теперь ее грубая и в мелких шероховатостях.       — А шрам этот помнишь?       Пайрет подняла глаза. Грустно улыбнулась. Кейс снисходительно кивнула головой и показала весь участок ожога, идущий от плечевой до лучевой кости диагонально.       — Мы играли в прятки и ты спряталась в котельной. Я долго не могла тебя найти, но когда отыскала, то радовалась больше любому родительскому подарку. Ты сидела в запертой комнате до последнего, пока не рухнула от теплового шока в самый последний момент, когда я с восторгом крикнула «нашла». Я испугалась за тебя.       — Испугалась? — Билли искренне удивилась. Она и забыла, что кто-то некогда мог за нее волноваться. Видимо, раньше подобного отношения она заслуживала...       — А не могла?       Пайрет не ответила. Ещё раз коснулась шрама, чтобы после прикрыть ледяной участок кожи полом пиджака.       — Я случайно коснулась котла, пока пыталась вытянуть тебя меж стены и труб. Но вот итог: рана была получена тогда не напрасно, раз ты сидишь сейчас передо мной; значит, у меня все получилось.       Билли улыбнулась. Чувства ностальгии, некоего подобия стыда и благодарности за давнее спасение смешались в яркий зелёный цвет — Пайрет стало неуютно от щемящего от эмоций в груди сердца.       — Я тебе жизнью значит должна. Ну что ж...       — Мы квиты. Ты после тоже не раз меня спасала.       — Да?       Кейс внимательно оглядела Билли и ткнула ее в левый бок в район четвертого ребра.       — Рваная рана. Сломанная кость. Нам было семь. Мы играли во дворе, и сторожевой питбуль сорвался с цепи. Он помчался на меня, думая, что я враг и представляю для тебя опасность. В тот момент я впервые ощутила дыхание смерти на своем лице: оно было тяжёлым и мокрым, из ее пасти торчали клыки, а рык был слышен из самых недр массивной туши.       Кейс поджала к груди ледяные ноги. Пиджак дурманящим образом заставлял ее глаза закрываться, а тело отдаваться волнам спокойствия. Она откинула голову на массив кресла и прикрыла веки. Билли сидела, опустив взгляд на ковер, и размышляла: все ее естество было напряжено и ждало продолжение. Как бы ей не хотелось, но воспоминания глубокой давности никак не желали всплывать наружу.       — А потом я узнала и аромат чуда. Он мягкий и светлых оттенков персика, теплый и проникнутый любовью и заботой. Чудо терпит любую боль молча и до последнего — ты ни разу не вскрикнула за ту долгую минуту, что питбуль вгрызался в твою плоть и сильнее сжимал в пасти мясо и кость. Я же лишь видела перед собой твои глаза, что успокаивали, и дыхание на щеке, что отвлекало меня от бешеного пса под боком. Ты уже тогда была не такой, как все дети других семей кланов — ты была взрослее и мудрее, сердечнее и мягче. Такой тебя я и запомнила.       Пайрет хмыкнула. Подняла взор, чтобы, встретившись с лесными полянами, опустить его вновь.       — Но сейчас на меня смотрят не те глаза...       — Прежние никогда более не посмотрят.       Айлиш поднялась с колен и, лёгким движением оттряхнув коленки, выпрямилась. Ее профиль вновь стал холодным и отстранённым, хотя (и Кейс обрадовалась сей перемене) лишенным сумасшедшей ноты в черных глазницах.       — Вы можете найти убежище в моем клане, подумайте об этом. Я гарантирую безопасность Вашим людям и спокойствие Вашему сердцу. Поразмышляйте над моим предложением после сна. Кажется, Вы вовсе забыли о его существовании.       Пайрет помчалась вон из особняка. Ей стало резко душно, и на ходу она начала оттягивать от шеи тугой узел галстука.       — И Вы не убьете меня в самый подходящий для Вашего приступа агрессии момент?       Айлиш осклабилась и посмотрела на засыпающую Кейс из-за спины.       — Не для того я в детстве умирала, чтобы причину своей смерти теперь умертвить. Не волнуйтесь: никто ныне не посмеет Вас тронуть.       — Ну что ж... ещё не вечер.       Редкий для Лос-Анджелеса мелкий дождь заморосил по крыше дома и макушкам мелких туй, коих Финнеас рассадил вдоль особняка до чёртиков часто и много.       Билли оперлась ягодицами о капот спорткара и вытянула из недр брюк сигарету. Ее дурная привычка — оставлять только одну, забывая взять про запас — сейчас ее впервые не бесила. Было в этом что-то своё удивительное — желание после последней сигареты попытаться начать жизнь заново заставило Билли улыбнуться. До тошноты романтично, но тепло.       И все же был прок в окнах во всю длину фасада дома — Пайрет, крутя зажигалку и держа в зубах сигарету, наблюдала за Кейс, что, сжавшись в клубок и уткнув носик в воротник пиджака, спала, изредка дёргая во сне ногой.       — Госпожа О'Коннелл, прошу прощения!       Из-за спины амбала, слишком по-детски и жеманно державший над Билли зонт, Пайрет увидела дворецкого, спешащего к ней семенящей походкой.       — Госпожа О'Коннелл! Господин О'Коннелл просил Вас его не ждать сегодня в усадьбе. Он передал, что сожалеет, что встреча не сможет состояться. Я просил его приехать, но...       Пайрет хмыкнула. Тяжело посмотрела в поклоне склонившегося управляющего и тоскливо ответила.       — Мне хватило двадцати минут, чтобы вспомнить себя настоящую; ту меня, что без масок и приступов недуга. А тебе не хватило этого времени, чтобы сохранить свою жизнь. Как печально.       Пайрет махнула рукой. Она не знает, куда потащили беднягу; собственно, и не придавала этой мысли особого значения. Ей было все равно на мольбы и противный звук гравия под сопротивляющимися ногами.       — Поехали, — Билли в последний раз посмотрела на Кейс через тонкое стекло и села в заведенную машину.       Сигарета осталась не зажжённой.