5.20

      На душе Финнеаса теперь спокойно. Когда ему сообщили, что крысу, на протяжении полугода которая неизвестно кому несла в лапках конфиденциальную информацию клана О'Коннелл, поймали, он счастливо и на выдохе улыбнулся, нетерпеливо зарылся носом в лежащий на его груди затылок Клаудии и тихонько произнес.       — Не представляешь, как я тебя люблю. Люблю так сильно, что скоро от пламени сердца сгорю дотла. Безумно люблю!       Сулевски подтянулась к нему на локтях и робко поцеловала парня в уголок губ. Словно довольная кошка, ласково потерлась нежной щекой о мягкую рыжую щетину Финна и ещё шире ему улыбнулась.       — Я тебя тоже очень сильно люблю. Так сильно, что мне вечно тебя не хватает. Когда-нибудь ты останешься у меня до заката? Приготовим совместный ужин, забив на обед? У нас же все это будет, правда?       Финнеас грустно провел пальцами по линии скул и благоговейно поцеловал любимую в лоб.       — Все будет у нас, Клаудия. Все будет. Прости, что...       — Ты не виноват за то, что ты такой, какой есть. Не смей винить судьбу за жизнь, которую она тебе дала. Тем более, что если бы не она, мы бы никогда не встретились. Даже в параллельной вселенной.       — Думаешь?       — Какую бы жизнь ты выбрал, предложи тебе ее судьба?       Финнеас заметно потух. Он не любил мечтать и представлять себя тем, кем он более, к сожалению, стать не сможет. И все же ответ на вопрос имелся, отчего парень, не задумываясь, его выпалил:       — Любую. Главное, чтобы с тобой рядом. Остальное не имеет значение.       — Врунишка! Был бы каким-нибудь крутым музыкантом на пару с сестрой и даже не взглянул бы на меня.       Парень засмеялся и крепче прижал к себе девушку.       — Не наговаривай! Знаешь же ведь, что это неправда. Будь миллион раз богатым и знаменитым, без тебя я не представляю для своей жизни смысла. Только ты открываешь меня настоящего.       — Правда что ли?       Финн счастливо перевернул девушку на лопатки, нависнув над ней сверху. Вгляделся внимательно в до боли и трепета сердца дорогие черты и с секундной паузой серьезно спросил:       — Ты уверена, что хочешь связать жизнь с человеком, чьи руки по плечи в крови? Что по обстоятельствам, от него не зависящим, должен ставить в приоритет дела клана, а не свою личную жизнь? Ты уверена, что...       — Не будь уверенной, думаешь, я бы продолжила и дальше делить с тобой постель?       Клаудия прижалась губами к горячим губам Финнеаса и на выдохе произнесла то, во что парень не мог поверить до сих пор:       — Я жизнь готова за тебя отдать. За возможность в лучах рассвета видеть твои глаза, трепать пальцами вихры на твоей глупой голове...       — Я люблю тебя.       — И я тоже очень люблю тебя. Посему более не смей сомневаться в искренности моих чувств. Мне плевать на твою работу и на то, какую часть личности ты подключаешь для реализации желаний госпожи О'Коннелл; но мне не плевать на нежность в твоих ладонях, которыми ты сейчас меня обнимаешь. Просто будь рядом. Большего мне не надо.       Сегодня Финн на седьмом небе от счастья: он плавится в руках страсти вместе с любимой на частички космической пыли, а клан в очередной раз спасён его усилиями. Госпожа О'Коннелл в безопасности — еще одна причина окрасить небо из ярко-персикого в яично-желтый. И завтрак, как это бывало обычно, сегодня пропущен не будет.

***

      Ей казалось, что запах миндаля теперь до конца жизни закрепился за воротником ее пиджака, который, несмотря на открытый аромат цветочного кондиционера, напоминал Айлиш только о зелёных бархатных глазах Кейс, ее нежном голосе и глубоко забытых воспоминаниях, приоткрывающих завесу того, что было до и после смерти ее родителей. Билли ткнулась носом в ткань и незаметно для водителя в нее улыбнулась: одежда хранила на себе следы горячей кожи Ирен и остатки ее непродолжительного сна; казалось, что Александр вернул вещь только сегодня перед отъездом О'Коннелл, но на самом деле на минувших выходных стукнуло ровно две недели с последней, до абсурдности странной, встречи Кейс и Билли.       До удивительно щемящей сердце тоски Айлиш хотела вновь увидеть председателя Мерфи: ее плавные движения тела, величественные взмахи тонких кистей, еле заметно вьющиеся короткие пряди, что непослушно лезли той в бахрому ресниц. Не признаваясь себе открыто, Пайрет все же чувствовала некую крепкую связь меж собой и личностью Кейс — та была подобна ее личному проводнику в мир, где Билли успешно смогла позабыть себя и приобрести маски, что туго, словно корсет, стягивали ее сознание в узел. Некое подобие влечения также заставляло О'Коннелл странно морщить носик и рот — глупо было отрицать, что терпкий миндаль в воротнике и тепло ткани в тех местах, что плотно соприкасались к самым таинственным уголкам тела Ирен, ее заводили и заставляли в блаженстве прикрывать черные глаза: Билли отсчитывала секунды, когда самообладание пошлет ее на пять букв, и желание, съезжающее все быстрее и быстрее с катушек, приведет бешеные и горячие фантазии в действо; кажется (судя по хищному блеску на дне глубоких зрачков), скоро Кейс будет нанесен визит мисс Пайрет, и выйдет ли Айлиш из особняка обескураженной и задумчивой или обласканной с ног до головы, к ее большому сожалению, зависело отнюдь не от нее.       Автомобиль мчал по автостраде, не замечая дорожных знаков и разметок. Телефон пискнул уведомлением от Финнеаса в восемь утра, а в пути Билли была уже в пять минут девятого. «Предатель найден», — и гнев на волнах бушующего спокойствия и облегчения окутал Пайрет. Она гладила через ткань пиджака выпирающую на бедре рукоятку ножа, ясно перед глазами представляя грядущую пытку лицемера — пока Билли не выяснит, на кого тот старательно работал столь продолжительное время (хотя в чертогах разума догадывалась, кто за этим мог стоять), не выпустит из своих цепких лап его дух.       И вновь склад. Пайрет уже на полном серьёзе подумывала о том, чтобы организовать для себя в каждой наркоточке отдельную комнату отдыха — в своем особняке Билли практически ни разу, в должной для дома мере, не находилась.       Элегантный Мерседес медленно паркуется вблизи Майбаха, рядом с которым, облокотившись бедрами о капот, медленно докуривал сигарету Финнеас.       — Третья комната.       Билли заебалась чувствовать холод от пустоты пространства, что между ними с братом образовалось, отчего вновь поморщилась.       — И тебе доброе утро.       — Доброе?       — Разве же нет?       — Плюс одна жизнь в календаре смерти.       — Чужая, а не наших людей, от которых дуру с косой ты и отогнал. Нужно быть благодарными судьбе за каждую прожитую минуту. А его... — Билли поравнялась с Финном и глубоко и пронзительно посмотрела в его тоскливые глаза. Вздохнула, — время подошло к финальной точке.       — Тебе не жаль. Никогда не жаль.       — В войне один победитель, а другой проигравший. Ты либо льёшь кровь преданных тебе людей и свою, либо врагов и предателей. Ты должен привыкнуть, на чьей стороне играешь.       — А я и привык.       Финнеас выпрямился, став в мгновение на сантиметров десять выше сестры, и, не дожидаясь ее команды, вошёл в здание первым.       Билли вздохнула. Прогноз погоды вновь подвёл: над головой сгущались антрацитовые тучи, а первая капля громко стукнулась о воротник около уха. Айлиш поежилась — она ненавидела дождь.       Впереди только открытые двери склада и предатель в одной из его комнат. Глаза налились кровью, а в душе стала точить когти жажда мести. Билли хищно улыбнулась. Зверь внутри требовал свободы, которую вот-вот — он так и чувствовал нутром — должен был получить сполна.       Чернота души председателя О'Коннелл поглотила склад. Начался ливень.       Билли задумчиво вертела в руках нож. Закинув ногу на ногу, она устало смотрела в потолок, более не пытаясь участвовать в экзекуции, начавшейся полтора часа назад. Пайрет криво посматривала на часы, ожидая минуты, когда и сама с широкого шага сможет вступить в свою кровавую бойню, а пока...       Молодой парень лет двадцати восьми был крепок и телом, и силой духа, ибо сколько можно терпеть иглы под ногтями Айлиш даже не пыталась себе представить. Он хрипел, истекал кровью в районе шестого ребра, язык его проваливался в недавно образовавшуюся лунку после удаление резцов и клыков — Билли отдавала ленивые приказы палачу, и тут же предатель лишался сознания от новой порции боли. Его лицо было мокро от крови и слез, и если первую тройку минут это Пайрет заводило, как азартного игрока быстрые, но недолгие выигрыши в казино, то сейчас ей было скучно. Запах металла наполнял комнату волнами, отчего у Айлиш в скором времени стала кружиться голова. Спасал только миндаль, в который она, по мере большего нахождения здесь, глубже зарывалась носом и сознанием.       Финнеас не появлялся, хотя чуйкой Билли чувствовала его дух в соседней комнате. Он не любил подобные зрелища, поэтому Пайрет перестала пытаться после пары пройденных раз втянуть его по новой в этот капкан; она выполняла грязную работу самолично, и сказать, что ей это не нравилось, было бы наглой ложью. Билли враньё никогда не прожует, поэтому скрипит стулом, вставая, и подходит к парню.       — Ты будешь гореть в аду...       Ему не хватает сил. «Сколько он уже вырубался? Четыре раза? Или больше?» — думает Билли, держа голову жертвы за сальные пряди.       — Я уже горю в нем, мальчик. А ты только пёрышки свои обжёг. Скажи по хорошему, на кого работаешь и что успел ему передать. Обещаю, что смерть твоя не будет столь мучительна, сколько ее ожидание.       — Я ничего не скажу. Нет смысла меня пытать, когда мой конец мне в голову дышит пулей.       — Меня жизнь научила, как смертью играться, поэтому придет она только тогда, когда я этого захочу. А пока...       Билли дала знак рукой, и мистер Айрон с горящей сферой, похожей на десертную ложку, подошел к ней ближе. Правая рука — рабочая, отчего подаёт инструмент именно с удобной Пайрет стороны.       — Последний раз: на кого ты работаешь? Поверь мне, выжигание глаз ещё не самое страшное, что предстоит тебе сегодня пережить. Так, на кого?       Парень стиснул зубы. Айлиш неудовлетворительно цокнула языком — его блестящие голубые глаза невероятно отливали июньским небом, и Билли, несмотря на собственное восхищение редким оттенком радужки, схватилась одной рукой за густые пряди жертвы и другой грубо и небрежно в самую глазницу приложила «ложку». Невероятный вопль разнёсся по всем складским помещениям, и, в аккурат наверняка появившемся мурашкам брата на ладонях от волнения, по телу председателя О'Коннелл побежал целый табун мелкой судороги удовольствия от всего здесь происходящего.       — На кого ты работаешь?!!!       Билли нанесла удар по челюсти снизу. Не получив должной реакции, стала награждать парня ещё большими порциями своего гнева и мировой злости, пока, не увидев полусмертельное состояние предателя, не успокоилась.       Пайрет ненавидела ожидание. Время ее и шпиона напротив бежали словно песок в стеклах часов, и если последние можно было бы при желании перевернуть и вновь начать по новой ход, то в случае председателя (а тем более парня) подобное не представлялось возможным.       — Госпожа О'Коннелл.       Билли грубо оттирала костяшки от крови, попутно уговаривая себя в следующий раз для подобных случаев брать кастет; из-за плеча посмотрела на вошедшего личного помощника и коротко кивнула головой.       — Особый гость прибыл, как Вы и просили.       — Наконец-то! Я-то уж думала, до какого дня святого Патрика мне ждать его прибытия. — Айлиш за сломанную челюсть подняла на уровень своих глаз опухшее лицо шпиона и ухмыльнулась. — А вот теперь ты будешь молить, чтобы смерть раньше времени не пришла. Бойся.       Легко махнула рукой, и двери, что отделяли жертву и пламенем горящего дьявола, открылись.       — Сэм...       — Сэм, зайчик, проходи! Не бойся!       Билли раскрыла объятия; одновременно с ней за ее спиной парень тщетно пытался выбраться из оков тугой веревки. На пороге комнаты стоял мальчик лет трёх с безумно яркой, хоть глаз выколи, белоснежной шевелюрой и напуганными до слез на кромке ресниц глазами, что озирались по сторонам в поиске спасительного солнца. Ребенку из тесной комнаты некуда было бежать (да и он сам не знал, что за дьявол перед ним стоит), отчего расстояние между ним и парнем позади своей спины Айлиш преодолела в секунду: будто на крыльях цвета ворона подлетела на носочках и, резко хлопнув в ладоши, на корточках приземлилась у коленок мальчугана.       — Сээээм... какое красивое имя. А меня Билли зовут.       Мальчишка коротко кивнул и спиной на оскал Айлиш прижался к охраннику сзади. За хмуро опущенным взором не было видно, как мужчине искренне жаль безгрешное дитя, что должно дух испустить за неразумного дядьку, который, сердцем и телом трепеща, все ещё упорно пытался выбраться из пут веревки.       — Сэм, погляди туда, — и Пайрет указала на стул в темном круге света. — Узнаешь?       — Сэми! Сэми!!!       Мальчонка испугался: лицо побледнело, непрошеные слезы вновь навернулись на глаза, а рот в испуге скривился. Тихий всхлип волнами превратился в заливистый плач.       И под хаос звуков — благих матов предателя и криков его мальчишки-племянника — Айлиш с отрешенной улыбкой пыталась вспомнить, для чего сей цирк устроила и от кого Сэм так крепко жмется к страшному амбалу за своим затылком.       — Отпусти мальчишку! Дети не должны участвовать в играх кланов. Это нечестно! Это низко!!!       Билли не нужно было напоминать о несправедливых ходах жизни; и вспоминать причину сегодняшнего раннего выезда желательно тоже. Но механизм запущен, и теперь Айлиш, крепко держа Сэма за худые плечи, ведёт того на стул, что напротив дяди стоит, и, вынуждая их обоих друг другу в глаза смотреть, пронзительным взглядом наблюдает. Странная улыбка, словно редкий лучй солнца по покатым крышам домов, то появлялась, то вновь неожиданно исчезала с лица Пайрет, заставляя трястись поджилки всех, кто находился рядом с ее сгущающей краски аурой.       — Своя смерть, так ещё и за гнилое предательство, не так страшна, как смерть невинного дитя, что не успело след ладошки своей на карте мира оставить.       — Молю... прошу, отпусти его.       Он захлёбывается кровью, продолжая говорить; он тянется всем телом к ребенку, чьи плечи под руками Билли ходят ходуном; он просит пощады, поднимает заляпанный кровью белый флаг, желая лишь закончить муку.       — На кого ты работаешь? Кан?!       Все изначально было понятно, исписано вдоль и поперек черным по белому — парень виновато опускает голову и тихо плачет, а Билли только сильнее людей начинает ненавидеть. Молодая девчонка, что с детства в певицы податься хотела, теперь каждый раз сердце разбитое с пола соскребает, потому что лезвие по молочной коже как глубокий удар по ней самой — она знает следующий свой шаг, знает, каким цветом окрасит смерть глаза Сэма, но колеблется, выжидает, с трепетом нежно держа чужую душу в своих руках.       — Для чего? Что ты передал ему? Какую информацию?       В глазах парня колебание, и Пайрет искренне удивляется и бесится сильнее, вспоминая мать, что грудью на амбразуру за них с Финном шла, сейчас не понимает, отчего жизнь маленького Сэма на соседней чаше весов с гнилым кланом Кан лежит.       — Я...       — Говори.       Нет места безумному смеху. Нет желания строить клоуна, когда тигр показал клыки и готов напасть и в пепел превратить все, что перед его глазами мельтешит.       — Не могу...       Четкие отточенные движения Билли страшны, потому что несут мгновенную смерть — острие впивается в сонную артерию мальчишки, что, чувствуя колючую боль в районе горла, даже перестал дышать.       — Нет! Стой, подожди! Не тронь, прошу.       — Говори!       Раскаты грома слышны над прошивкой крыши, а об металл, громко отбивая четкий ритм, разбивались миллиард капель ледяного дождя, предвещающего скорую бурю. И как погода бушевала, так и душа Билли кружилась, словно детский волчок — от злости и негодования, от несправедливости, что жизнь чужую за другого приходится отбирать; темные пятна перед глазами бегают, а силы, что давала маска, медленно покидают Пайрет.       — Господин О'Коннелл. Им нужен господин О'Коннелл.       — Для чего?       — Господин Кан уверен, что большую часть бизнеса семьи О'Коннелл ведёт именно Ваша правая рука, отчего и хочет от него избавиться. Господин О'Коннелл дорог Вам — это знают не понаслышке многие, — чем Кан и желает воспользоваться, чтобы ослабить Вашу хватку и неуёмный аппетит. Ударить по дорогому — Ваш метод, которым теперь любят пользоваться все.       Айлиш чувствует дрожь по коже и маленькие взрывы капилляров под плотными линзами. «Когда же ты меня отпустишь?» — Кану, себе или дьяволу это говорила Билли — сама она пока не знала.       — Он сделает Вас слабой. Беспомощной. Избавляться от конкурентов — вот задача нашего клана на сегодня.       — Каков его план?       — Господин Кан знает местонахождение резиденции господина О'Коннелла. Именно сейчас все и решится.       Билли в одно мгновение хватает парня за волосы и под крик ребенка начинает его трясти. Вена на шее вздулась, белки красные от напряжения, а душа вымотана. Пульс учащен, дыхание сбито — Пайрет впервые дезориентирована и не знает, какой шаг следующий предпринять.       — Что ты мелешь? Что вы задумали? Говори!!!       Дверь комнаты с треском распахивается. Широким шагом Финнеас преодолевает то небольшое расстояние, что их с Билли отделяет, и хватает ее за локоть. Отдергивает.       — Это приманка. На усадьбу открыли огонь. В скором времени ближайшие подразделения клана прибудут, чтобы дать отпор...       — Господин О'Коннелл?..       Билли озирается. Вокруг нее сгущаются тучи. Слышатся разговоры и бег торопливых ног в стенах склада, моторы машин, что по команде один за другим выезжают к особняку Финна.       Предатель заплывшим глазом удивлённо меряет с головы до ног господина О'Коннелла, приговаривая все: «Но я же все рассчитал... нет... не может быть. Все было зря, все было зря».       Колёсико встало в механизм в нужный ему паз, и стрелки закрутились в верном направлении. Все, что до этого доходило до председателя О'Коннелл через вакуум, теперь долетало быстрее света.       Финнеас, усадьба, стрельба. Брат здесь, но дом все же обстрелян, люди клана погибли, но вовремя вызвана помощь.       Ничего хорошего в данной ситуации не было, но обеспокоенные глаза Финна рядом приносили малую каплю спокойствия в океан безумия и хаоса Билли, отчего и дышать стало легче и мысли обрели четкие формы.       Резко стихло: Сэм перестал плакать, а лишь испуганно вжимался в кресло; ошарашенный провалом операции предатель клана мотал головой, не веря своему кретинизму; только Финнеас пытался упорно набрать чей-то номер, постоянно выругиваясь и торопливо набирая сброшенный звонок вновь.       Билли глубоко вздохнула. Миндаль на воротнике пощекотал раздраженную подкорку черепа, и собранная по частям Айлиш вновь застыла на месте. Занесённый над предателем кинжал так и остался висеть в воздухе.       Миндаль. «Дрожу от того, что кто-то не предложит мне свой пиджак, мисс О'Коннелл»...       — Кейс...       И на короткое мгновение перед тем, как сорваться с места и ногу впечатать в пол авто, Билли явственно почувствовала, как маленькая, но успевшая окрепнуть и в узел связаться, ниточка жизни, что связывала события прошлые с моментами настоящего, оборвалась и концы ее ускользают также быстро, как и шансы увидеть Кейс целой и невредимой.       Было плевать на все и всех; плевать на выкрики Финна сквозь шум ливня, что не может дозвониться до Александра; плевать на стрелку, что двигалась к страшной 170 миль в час, а дорога впереди серпантином виляла вправо-влево.       Плевать абсолютно на все. Даже мысль, что Кейс успела за две короткие встречи к сердцу глубоко приесться, сейчас не так уж сильно и пугала и не казалась абсурдной. Билли просто не хотелось вновь терять себя, а Кейс была единственной, что возрождала и заставляла с головой Пайрет окунаться в омут своих забытых воспоминаний.       Миндаль теперь ощущается слабее. Билли выжимает на полную мощность, хотя понимает — больше машина не тянет. Пайрет принюхивается к воротнику и чувствует лишь отголоски прежнего запаха и тепла тела Кейс.       «Я не хочу вновь себя забыть. Я не хочу!»       Билли со злости бьёт по рулю.       Я не хочу тебя потерять».

***

      Финнеас не успевает. Поскальзывается на жиже и чуть не падает, но в ответственный момент находит потерянный баланс и продолжает бежать за сестрой, что, с силой хлопнув дверью, направляется к дому.       — Билли! Билли, стой!       Хватает за локоть, но обжигается о пылающую и не находящую границ ярость внутри ее расширенных зрачков: Пайрет шипит извечное «отъебись» и пытается вырвать руку, все силы мысли и тела одновременно направляя к месту, откуда до сих пор доносились выстрелы и скрипучие крики боли.       Финнеас с любовью обустроил усадьбу, когда получил ее в наследство. Мэгги любила вид на лес, что открывался с балкона второго этажа, отчего Финн в память о любимой матери фасад первого этажа полностью облицовал толстым стеклом и по периметру высадил ее обожаемые пионы. В память о Патрике Финн оставил аллею фонтанов, которые раньше, за неимением смысла в их предназначении, хотел снести и отдать землю под дополнительный склад с оружием, которых вечно теперь с пополнением клана не хватает.       Теперь же, на секунду замерев, старший О'Коннелл наблюдал кровь на окнах, вогнутых внутрь, битые стекла, тела, что словно пестрые цветники тюльпанов, лежали кучами друг на друге, брызги вод фонтанов, разрушенных сильной очередью снарядов.       Люди Кана оставшимися слабыми силами пытались отбиться от мощной прибывшей волны клана О'Коннелл, что стеной очереди из автоматов пытались поправить положение — отомстить за своих кровью чужих.       — Билли! Ты должна остаться.       — Это ты блять должен был остаться с ней и не допустить того, что мы сейчас с тобой наблюдаем, Финнеас! А теперь пусти меня...       — Нет, ты должна...       — Отъебись от меня, Финн! Я не ручаюсь за поступки, совершенные в гневе!       Айлиш вывернулась из цепкой хватки брата, зло и долго глядя ему в одну точку на лбу.       — Хочешь клан без председателя оставить?       Наигранный похуизм в глазах напротив взбесил Айлиш сильнее, чем непрекращающиеся доноситься из глубин дома автоматная очередь остатков клана Кан. Сердце прыгало, как черт по лакированной поверхности табакерки, желание пустить чью-то кровь как необходимость зависимого в дозе героина.       Пайрет слегка приподнимается на носочки и хватает Финна за грудки. Смысла пугать брата не было, да и пуганный он слишком, чтобы сестру и ее поступки воспринимать всерьез и близко к нежным отросткам души.       — Клан останется без председателя, если сейчас же из этого дома мне не выведут живую Кейс Ирен Мерфи.       — С каких пор она так стала важна для тебя?       — С тех пор, как с ней я вспомнила себя былую. Пойми, Финн, — Билли приблизилась к самому уху брата и с присущим ей бархатом прошептала, — что Кейс — мой единственный шанс выбиться из тьмы к свету. Единственный шанс, который сейчас ускользает лентой на дно и меня с собой тянет в пучину. А я не хочу. Я больше не хочу туда, братишка. Поэтому достань мне Мерфи живую. Достань...       Глаза Билли проникнуты тревогой и жалобной мольбой. Лед, сковавший сердце Финнеаса, с треском тронулся и обратился вдруг мягкой пеленой в его руках: впервые видя Пайрет подобную, ему и самому захотелось вспомнить себя прежнего — мягкого, открытого и добросердечного — отчего за долгое время касается тепло плеч сестры и неловко их треплет.       — Я достану. Достану. Но ты будь здесь. Поняла меня?       Билли много слов не надо. Забирается на водительское сидение и, плотно закрыв дверь и окна, прикрывает уши и глаза. Ей нужна Кейс Ирен Мерфи; очень-очень сильно нужна.       С закрытыми глазами исполняются все желания. И Пайрет верит — ее тоже сбудется.       — Билли...       В тиши заглохших автоматов зовёт Финнеас, виновато пряча глаза в листве под ногами.       — Идем. Мы нашли.       Сердце Билли ухает. Ухает быстро и со свистом, пролетая самые высокие этажи возможных нью-йоркских высоток. Она не может понять, в какой момент ее щека вдруг стала мокрой от непрошеной и чужой слезы, а ноги сами повели в сторону разбитого, как надежда на возможность исцеления, особняка.       Мир вдруг застыл в одном временном потоке, и Пайрет перестала вокруг хоть что-то замечать; фокус размыт, и весь мир, как осенний калейдоскоп, окрасился в желто-кровавый.       Билли кажется, что тело ее больше не слушается: голова кружится, в ушах звенит, нос щекочет ядреный порох и запах расплавленного металла. Айлиш кажется, что сейчас она упадет и больше никогда не встанет. Но...       Пайрет ухмыляется. «Невозможно упасть падая», — и двигается вглубь дома по лабиринтам тел и душ, ища глазами ту, что невольно стала отправной точкой ее излечения; короткого, но очень приятного и мягкого излечения воспоминаниями, которые теперь, кажется, Билли никогда больше не вернет.

***

      Финнеас не слушает Джо, а Джо более не пытается перекричать топот тысяч ног по искореженным гильзам и битому стеклу. Оба понимали — клан пострадал, и единственным спасением малых долей мозга и расшатавшегося спокойствия оставалась ледяная маска председателя О'Коннелл, что пока миллиардами осколков гнева и неконтролируемой агрессии не треснула.       — Семьям выплатить компенсации за их погибших родных.       — Тела?       — В приемлемом состоянии вернуть домой. Последний путь они должны провести в тесном кругу близких. Что касается похорон, то каждое будет оплачено кланом. Мы не забываем преданных нам людей.       Джо коротко кивнул и, не находя более смысла присутствовать в поле зрения старшего О'Коннелла, двинулся в особняк руководить процессом «чистки».       Сигарета причудливо догорала в сгущающейся тьме. Вместе с пеплом, что улетал далеко на север, испарялись и мысли Финна о гармонии сегодняшнего утра и счастливой новости о находке предателя. Правая рука думала, как могла так четко и по всем фронтам проебаться, как легко умудрилась допустить смерть сотни людей и позволила шансу на спасение Билли дымом пороха раствориться в воздухе, не дав возможности проявиться даже одной четкой черте.       — Я разочарована.       Финнеас не смотрит. Стыдно? Пожалуй. Страшно? Ничуть. Билли, облокотившись на жалкие остатки некогда роскошных перил балкона, смотрела вдаль, отсчитывая минуты до появления первых закатных лучей солнца. И пусть из-за туч их не видно, но душа ее каждый раз чувствует приход ночи, в которой она беззащитна и сосредоточенно молит ангела о скорой смерти. «Лучше бы меня убили», — думает Пайрет и грустно наблюдает за приближающейся блестящей черной точкой, что виляя подъезжала к усадьбе.       — Встретишь?       — Есть смысл? Она председатель могущественного клана. Ей уже успели обо всем доложить. Больше тебе скажу — Ежегодное собрание в этом году пройдет на пару месяцев раньше, чем обычно. Я тебе обещаю.       — Да, сегодняшнее событие не останется в тени.       — И будущее тоже, — тихо шепнула себе под нос Билли, и ветер донес угрозу не только до самых высоких верхушек деревьев, но и чутких ушей Финнеаса. Брат промолчал.       Пайрет больше всего не хотелось идти вниз. Не хотелось спускаться по ступеням, проходить гостиную, куда пришлось больше всего пуль и жизней, не хотелось вновь видеть слипшиеся пряди и тонкую струйку крови в океане боли и бесконечной преданности хозяйке.       Билли телом здесь, но душой с той, что хлопает дверью машины и ошарашенная произошедшим бежит в дом.       Пайрет не хочет чувствовать боль Кейс, но та слишком громкая и острая. Щека вновь обожглась о слезу. Обожглась раз, но навсегда.

***

      Кейс не верит. Все пытается выйти из тягучего страшного сна, но не получается. Два раза с силой ударила себя по лицу — водитель настороженно смотрит через стекло заднего вида и, под аккомпанемент его испуганных глаз, Мерфи даёт себе третью пощечину.       Проснуться не получается и Мерфи реветь хочется от того, что она опять застряла в гребанном тупике сранной чужой реальности, глупой жизни, которая вновь нанесла удар по не готовому к жестокости сердцу не задумываясь.       Земля тонет под ногами девушки, пытаясь ее бегущую в пучину свою поглотить, но Кейс, собравшись с силами и сделав последний рывок, врывается в дом, криком белуги крича.       — Александр! Алекс! Алекс!!!       Ей не приходиться долго носиться, искать Финнеаса, чтобы объяснил и возможно помог разобраться ей в кровавом фарсе, что перед ее глазами открылся.       — Госпожа Мерфи.       — Где Алекс? Что здесь, мать твою, произошло?!       Ее бесит Финнеас. Его педантичность и галантность, с которыми он держит себя в руках и не срывается на ее крик своим, раздражает и скрябает нутро когтями.       — Нападение. Спланированное. Объектом должен был стать я, но...       — Клан?       — Кан.       И вроде все равно, а вроде и какая-то крыса вновь стала нутро грызть. В очередной раз жизнь показала — кроме себя, никому более доверять нельзя, отчего Кейс больше не пытается эту мысль углублять и, посмотрев внимательно себе под ноги, бежит в гостиную, откуда сильнее всего доносится запах крови.       Мерфи не любила Алекса, но обожала его философские мысли и ход рассуждений; Кейс терпеть не могла его правильность и занудство, но ценила черный юмор и минуты, в которые он лучом света удачно приходил и спасал от очередной атаки паники и слез; она себя не доверяла никому, но все параллельные миры в одном Александре заключила.       Алекс... ее все и ничего одновременно. Ее рассвет и грехопадение. Ее синоним смысла и антоним смерти. Ее верное крепкое плечо. Александр...       Кейс не шепчет. Она и не плачет даже. Радуется, что пальцы мокрые только от крови, и ни одна слеза не окропила тонкие губы и бледные щеки, на которых темной пыльцой выступили веснушки.       — Алекс...       Отчего-то он резко стал легче перышка: Кейс спокойно приподнимает его верхнюю часть туловища и кладет себе на колени, впервые жалея, что нет с собой пледа. Расправляет слипшиеся пряди и мечтает только о самом дорогом консилере, что не только след пули на лбу скроет, но и жизнь вернет тому, кто родным стал и чей голос слышать хочется теперь отовсюду.       — Алекс...       Имя вырывается на выдохе. Словно заряженная хлопушка, стреляющая конфетти. Кейс чувствует холод в руках своих и вокруг ее маленького ограниченного пространства, и впервые мечтает закрыть битое окно.       — Госпожа Мерфи.       Голос за спиной красивый. Хочется отдаться ему и плыть по волнам его бархата и еле заметного рыка дальше от реальности, дальше от действительности и дальше от всего того, что зовётся у Мерфи стебно жизнью.       — Госпожа Мерфи, соболезную. К сожалению, наши силы были разбиты, а помощь пришла слишком поздно...       — Вокруг сплошь предатели; сплошь игроки, что хотят получить выгоду, плевав на жизни людей и судьбы тех, кто пытался убежище найти.       Билли понимает — будет взрыв. Ей не понаслышке знакомо затишье перед страшной бурей, после уносящей все бухты и корабли со своего пути, отчего, предчувствуя сие явление в голосе Кейс, двигается осторожно к ней ближе, стараясь не спугнуть ее трескающимся стеклом под туфлями.       — Я не предатель. И игрок я, ценящий честные правила и минимум кровопролития в подписании соглашений...       — Я не могу верить. И причина тому четыре гроба. Теперь ещё пятый.       Кейс медленно осознавала — Александра больше нет. Тепло грустной улыбки и забота мудрого совета уходили в прошлое; в то самое прошлое, где мама заплетала косички, а папа ночами рассказывал сказки ей и братьям.       — Я понимаю Вас, госпожа Мерфи...       — О нет, Вы перестали что-либо понимать, председатель О'Коннелл. Давно перестали. Для Вас более ничего, кроме ненависти и жажды мести всему и вся не осталось.       Пайрет пропускает колкие слова мимо, только осторожно касается локтя Кейс и тянет вверх, в попытках на ноги ту поднять.       — Госпожа Мерфи, нет смысла здесь находиться. Идёмте.       — Оставьте меня. Уйдите.       Больной шепот бледных губ, трепет ладоней, что стараются волосы в прежнюю прическу уложить.       — Госпожа Мерфи...       — Убирайтесь отсюда, прошу. Это лучшее, что Вы можете сейчас мне дать.       И Билли правда хочется уйти. Хочется бежать от пустых глаз, что видят, но более не понимают смысла бытия; хочется оставить все в этом моменте, закрыть на ключ боль и сожаление, и просто делать ноги. Неважно куда, но важно зачем — на душе Пайрет от картины перед ее взором тяжело и дышать теперь в разы тяжелее.       — Кейс, прошу.       Девушка поднимает глаза. Они сухие, но красные от лопнувших капилляров. Билли совершает то, что никогда бы не совершила ни с одним здесь находящимся (даже с самой собой) — она жалеет; искренне и нежно: присаживается рядом на корточки и мягко берет в ледяные ладони ее лицо, проводит пальцами по скулам, пытаясь девушку в чувство привести.       — Кейс, идём.       — Куда? Для чего?       — Идем. Обещаю, что тебе помогут.       Кейс насмешливо смотрит на мужчину, чью голову заботливо прижимает к своей уже пропитавшейся кровью рубашке, и вновь на Пайрет.       — Кто? Господь бог?       — Если ты меня за бога считаешь, то да.       — Ты дьявол, Билли Айлиш. Дьявол...       Пайрет расправляет плечи и долго всматривается в лицо напротив. Последний раз проходится подушечками пальцев под глазами и подаёт свободную ладонь Кейс.       — Да, ты права. Скорее я несу смерть, чем спасение.       — А я ее и ищу.       Пайрет тоскливо улыбается. Ответ Кейс на следующий вопрос не заставит себя долго ждать, она это понимает. Отчего, встав с колен, но продолжая держать руку вытянутой, смело и открыто спрашивает.       — Тогда... пойдешь со мной?       — Хочешь стать моим персональным дьяволом?       — Вопрос в том, хочешь ли ты?       Желание Кейс друга на прощание теплом укутать и сбежать из этого ада в поисках ада пострашнее стоят на чашах весов в полном балансе. Но чернота глаз, глядящих на нее сверху, словно и правда батюшка Люцифер от котла горящего оторвался ради нее одной, весы под себя сломала.       — Хочу.       — Тогда идём.       Кейс не помнит. Ее мир, что в хрустальном шарике со снегом из пепла заключён, шаловливой рукой ребенка мгновение назад был перевернут: все потеряло очертания, все сбилось в кучу и квадраты в круги превращались, а изогнутые линии в смыслы; чужая рука, ведущая на воздух, кислород забирала, а чернота глаз колкая была нежнее тонкого запаха пионов под ногами.       Темнота наступила мгновенно и успокаивающе, а после пробуждение от больного падения сознания принесло впервые теплоту и некогда потерянную нежность. Кейс хочется верить, что все у нее хорошо; ей хочется верить, что с родными и близкими все в порядке. Но реальность тяжелее и злее, чем хочет видеть ее Мерфи.       — Билли.       И Ирен обнимают: мягко принимают руки ее в свои изгибы, тихо баюкает пришедшее в себя сознание запах ментоловых сигареты у уха. Мгновение — и Кейс вспоминает, от чего бежит и с кем реальность хочет покинуть.       — Алекс...       — Смирись, — твердо говорит дьявол и сильнее сжимает девушку в своих тисках.       Кейс сдается. Она долго терпела и молчала, старалась держать «марку» и лицо клана, но стержень ломается, и воды, что хранила дамба, с лёгкостью вырываются криком.       — Билли, нет! Я предала его. Предала! Обещала ему, что защищу. Обещала!       Айлиш твердо смотрит на дорогу и старается не замечать руки, что в бок ее упёрлись сопротивляясь. Пайрет держит крепко, пытаясь девушку рядом от возгорания спасти. Получится ли?       — Я сука! Сука!!! Алекс!       — Кейс...       — Убей меня! Мне незачем жить, я не хочу здесь жить! Прошу, убей! Ты же сможешь!       Пайрет понимает — не сможет. Начни ее Мерфи сейчас бить или пытать самыми извращённым способами — не сможет. Убить Кейс — ее верная могильная плита.       — Нет.       — Прошу!       Кейс тянется за глоком, что на поясе Билли с другой стороны заткнут, но Пайрет перехватывает ее руки, в узел стягивая. Прижимает к себе и на выдохе над затылком приговор ей зачитывает.       — Дьяволы мучают, Кейс, а не дают прямую дорогу в ад. Смерти заслуживают только те, кто ее боится, но не те, что ищут в ней спасение. Я — твой дьявол, поэтому запрещаю тебе умирать. Если вариться в котле, то только вместе.       — Ненавижу...       Пайрет целует. Вкладывает всю ту оставшуюся любовь и заботу, что раньше мать ей дарила, в висок Кейс, чувствуя, как девушка в руках ее обмякает.       — Алекс...       — Мне жаль.       Ирен обнимает и вновь уходит в небытие, оставляя Билли один на один с ярым желанием приказать водителю в кювет со всей скорости влететь и с жизнью расстаться.       Но запах миндаля успокаивает. Опутывает и глаза нежно заставляет прикрыть. «Я долго боролась за тебя, Кейс, со своим сознанием. Я ждала только тебя, чтобы не одной в этом аду гореть», — и хоть несправедливо было, что Мерфи являлась спасением Билли, а та ее преградой от желаемого, Пайрет казалось, что всё идёт верно.       Оставляет последний поцелуй и чувствует на талии сомкнутые руки. Кейс утыкается в шею и шепчет сквозь сон больное:       — Помоги.       И Билли обещает помочь; впервые обещает. Ради себя и ради Кейс; ради них.       Последний луч заката осветил лица председатель из-за рассеивавшихся туч. Начало новой эры на пепелище их концентрированной боли и страданий несло в себе новую порцию звона железа и грохота бомб.       Запах ментола и крови мешается с миндалем также, как и боль одной причудливо смешивается с болью другой. Теперь никто не обделён и никто не обижен вниманием жизни.       Теперь все становится верным.