5.20

      — Мне кажется, что ты от меня что-то скрываешь. Обычно на Кана каждый день по целому свитку несёшь, а сейчас... неужто он сел, наконец, на свое законное место и замолчал?       Кейс листала новый, только из типографии, роман и удивлялась, насколько бездарно стали писать современные писатели. Что ни слово, то сплошь вода, гоняемая из страницы в страницу и наводящая скуку, отчего, широко зевнув и потянувшись, девушка откинула книгу на прикроватную тумбочку и внимательно оглядела сонного Алекса. Мужчина пожал плечами.       — Все бумаги я оставил в кабинете. Думал, что раз Вы все равно собирались посетить офис, то там обо всем и узнаете.       — Что же такого мне надо знать?       — Ерунда, на самом деле.       — Если ерунда, почему сейчас мне не скажешь?       — Прошу прощения, но вчера мы изрядно с господином О'Коннеллом набегались в поисках крысы клана, посему к бумагам я даже не притронулся.       — Врешь.       Александр непроницаемо посмотрел из-под бровей на Кейс и ухмыльнулся.       — Я никогда Вам не врал, госпожа; и дальше не собираюсь этого делать.       — Врать во благо и во вред — разные вещи. Точно не лжешь?       Алекс нетерпеливо и раздражительно пожал плечами и прошел к камину, на котором стоял распитый прошлым вечером Кейс скотч.       — Я верю тебе, Александр. Но зная твою тягу каждый шаг мой контролировать и защищать...       — А на что тогда я к Вам приставлен?       Кейс вынырнула из-под одеяла. Холод декабря больно ударил по пяткам, но на носках, перепрыгивая особенно ледяные участки пола, неприкрытые ковром, девушка добежала до Александра и, встав вровень его затылка, недолго думая тепло обняла верного помощника. Мужчина удивлённо из-за плеча взглянул на девушку и одобрительно хмыкнул.       — Вы выпили, госпожа?       — Нет. Даже вчера только полбокала приняла.       — Тогда с чего бы эти телячьи нежности?       Кейс пожала плечами. Она и сама не знала, для чего это делает, но порыв ласки, которую она вдруг изъявила оказать, благотворно сказался и на ней самой: тучи за окном рассеялись, и казалось, что даже солнце теплом своим щекочет ей голые лодыжки.       — Алекс, никогда мне не ври.       — Никогда не буду.       — Даже, если это ложь во благо. Понял?       Александр не ответил. Залпом опрокинул в себя бокал горячительного и задумчиво уставился в огонь — думать о будущем не хотелось, да и был ли смысл, когда теперь в жизни его ценней настоящей минуты более ничего не существовало?       — Алекс — ты мой самый лучший друг. Ты единственный у меня остался. Поэтому будь рядом, пожалуйста. Мне не на кого больше надеяться и доверять.       Александр смягчился. Хмурое, но не менее прекрасное лицо озарилось короткой улыбкой, а глаза заблестели заботой. Мужчина, повернувшись, взял за плечи госпожу и мягко потрепал их — для Кейс ничего теплее этого отцовского жеста в мире теперь не было.       — Я рядом, госпожа. Всегда. Был, есть и буду.       — Вот и прекрасно. Более ничего я у тебя и не прошу. А теперь скажи, что мне надеть. В последнее время ты у нас эксперт по современной моде.       И мило продолжая что-то щебетать, Кейс не замечала, как внимательно Александр поглядывал на минутную стрелку, что неумолимо бежала вперёд и приближала их к неизбежному.       «Полтора часа. Я должен успеть».       — Алекс.       — Лучше скинни. Под рубашку подойдут, — Кейс улыбнулась.       — Все-то ты знаешь лучше меня. Вот куда я без твоего совета?       Александр одобрительно кивнул головой. И правда, куда она без него — об этом мужчина старался не думать, ведь чувство нужности в данный момент и тревоги, как никогда раньше, вспыхнули синим пламенем в его маленьком мирке.       Перед смертью все ощущается острее, лучше работают рецепторы и жить хочется в сто крат сильнее.       Александр выкинул эту мысль из головы. Лицо озарила прощальная улыбка.

***

      Удивительно важным для Финнеаса стали теперь каждый шаг передвижения сестры и степень алкогольного опьянения председателя Мерфи. Отчего сейчас, второпях и в ужасном расположении духа выезжая от вновь не держащей гнев в себе Билли, он думал лишь о своей оплошности, что сподвигнула погреба усадьбы Айлиш с каждым днём всё быстрее пустеть, а Пайрет взрываться миллиардами искорок, когда речь заходила о клане Кан.       Кан... как Финн мог так облажаться? Поплыть за мелкой рыбой, упустив из виду хищника больше. И хоть сейчас поздно рвать волосы на голове, но Александр, которого Финн накануне свершившегося встретил в коридоре офиса, мерещился постоянно теперь на подкорке.       — Я не думаю, что предатель так нам уж и полезен. Сказать о плане Кан — скажет; боюсь, как бы его слова не оказались напрасными.       Финнеас не обратил тогда внимание на задумчивый взгляд помощника Мерфи и продолжительные паузы в его речи. Господин Малковец лишь крепко сжимал металлические перила балкона, не моргая провожая вдаль синий дым от сигареты О'Коннелла.       — Отчего же?       — Страшнее председателя клана может быть только его правая рука. От нас с Вами зависит гораздо больше, чем мы думаем.       — Я не решаю абсолютно ничего...       — Но от этого «ничего» зависит все. Вы имеете должный вес влияния на госпожу О'Коннелл. Просто не желаете этого замечать...       — Отношусь скептически.       — И разве же это не одно и тоже?       Александр ухмыльнулся, а Финнеас пожал плечами. Да, кажется их слова и впрямь звучали одинаково.       «Чиабатта или багет?»       «Ты», - быстро отправляет Финн и незаметно сладко улыбается. Клаудия его уже ждёт, и мысль о теплом ужине греет не хуже, чем постель по утрам.       — Позвольте откланяться.       — Они следят за нами, а не за председателями. Поэтому, в первую очередь берегите себя, господин О'Коннелл. И Вам всего доброго.       Александр покинул здание первым. И как бы Финнеас не спешил к любимой мыслями и телом, но слова помощника Мерфи ещё долго крутились в его голове, пытаясь обрасти оболочкой смысла. К сожалению, ее они получили только сейчас, уже после смерти господина Малковеца: его план уберечь госпожу Мерфи оказался настолько благороден, что невольно сердце Финна теперь сжимается до размера крошечного атома. «Могла ли Кейс догадываться о хитром, хоть и провальном для его создателя, расчете? И если да, то смогла бы тогда покинуть усадьбу без Александра?» Любопытство его с каждым днём достигало все более высшей точки, но задать интересующие вопросы О'Коннелл так и не решался — пьяные глаза с крупными не пролитыми слезами смотрели страшно холодно и безжизненно, отчего Финн уезжал из усадьбы Билли сразу же, как только нога переступала порог дома.       Вот и сейчас, невольно втянув голову в шею, Финнеас заходит впервые мелким шагом в гостиную, наблюдая лёд кресел и гардин, которые под натиском декабрьского ветра разрывались на завораживающие мелкие лоскуты.       — Будьте добры, пригласите госпожу Мерфи. Если, конечно, она сейчас не спит.       Горничная услужливо кивнула и на носочках понеслась на второй этаж; и пока Финнеас удивлялся решению сестры поселить госпожу Мерфи в доме прислуги, молодая работница пыталась уговорить новоиспеченную гостью спуститься к господину О'Коннеллу.       — Если ему так нужна я, то пусть сам соизволит подняться. Не уверена, что ковер выдержит второй чистки моего организма.       — Господин О'Коннелл, госпожа Мерфи просила, чтобы Вы поднялись к ней. Она...       Финнеас знал отговорку. Она звучала всегда, когда мужчина навещал Кейс. Посему по привычке поправил ворот рубашки и поднялся к девушке в спальню. Сонные глаза в щелке подушки и одеяла не сулили ничего хорошего; впрочем, тоже неудивительно для Финнеаса.       — Доброе утро, госпожа Мерфи.       — Половина девятого. Разве возможно пребывать в здравии в такое время суток?       Голос Кейс сел. Фарфор статуэтки у камина и разбитое стекло окна говорили лишь о вчерашней истерике председателя клана, что пыталась найти спасение в крике и бездумном швырянии о стены всего того, что возможно было взять в руки. Финнеас не осуждал, да и смел ли он? Просто ногой соскреб осколки в одну кучу, пробираясь через них к небольшому креслу с балкона, что теперь валялось посреди комнаты; страшно видеть горе человека перед своим носом, отчего Финн, несмотря на силу и волю в кулаке, все же не решился сесть прямо напротив темно-зеленых глаз Кейс.       — Как видите, возможно.       — Вижу.       Пусто. Кейс выжидала, а Финнеас перебирал манжеты, пытаясь все их в удобное для себя положение поставить; лучше бездействия имитация бурной деятельности — хотя бы к самому себе меньше вопросов.       — И зачем пожаловали?       — Я за Вас все же несу ответственность. По договору, — тихо добавил О'Коннелл.       — Ах, по договору. Ну да, точно. Вы же по нему моим мужем считаетесь.       И Финнеас тяжело вздохнул. Он ждал этой фразы довольно давно и сегодня, собственно, тоже предполагал ее наконец услышать, но такой звенящий лёд пары предложений в оболочке тугой интонации застал парня врасплох: как глупый ягненок пару раз моргнул, уставившись пристально на девушку под одеялом, и застыл в кресле в неудобной ему позе.       — И наверное поэтому я здесь, — осторожно, стараясь монстра впереди глядящего на него не разозлить.       — Как жаль, что интересуются теперь мной только потому что надо. И совсем не стало в мире тех, кому бы я по-настоящему была важна.       О'Коннелл знал, что это неправда, но пытаться переубедить девушку не решился; только ему одному были известны волнения Билли, выражающиеся в ее до крови изгрызенных ногтях и усиленной по периметру усадьбы охраны.       Действительно (Финн не мог не согласиться), бедную Кейс здесь в доме на отшибе Лос-Анджелеса вовсе забыли. И, возможно пылью не покрылось ещё ее бледное личико, а душа призраком не летает из комнаты в комнату особняка, но безучастный скрипучий голос и невыразимая ни одним имеющимся в словарном запасе Финнеаса словом тоска в глазах говорили обо всем.       Да, Билли не приезжала. С того дня, что сегодня венчается третьей неделей, Айлиш ни разу, хотя и обещала (Финнеас в этом уверен), не навестила милую гостью, о которой, впрочем, думала если не постоянно, то всегда. Ибо клан, что в открытую им двоим войну развязал, сейчас для О'Коннелл стоял в приоритете; как минимум потому, что наглой рукой все то время, что Кейс пребывает в неведении, подчиняет себе территории Мерфи — от берегов Майами до вод Филиппин. Массируя виски и откладывая бумагу о возможном плане нападения клана Кан, Билли под вечер устало смотрит на Финнеаса в кресле напротив и с тревогой в голосе спрашивает:       — Как она?       Брат пожимает лишь плечами. Ему нечего ответить.       — Кан наглеет с каждым днём. Это невероятно...       — Люди госпожи Мерфи не пойдут под его покровительство.       — Их не будут спрашивать, Финн. Те, кто хочет дочь ещё раз на руках подержать, перейдут под его тень; другим придется расстаться с жизнью. Финнеас, методы подчинения одинаковы: мы и сами никогда подобным не брезговали.       Финнеас вспомнил некогда падшие под их натиском кланы и поморщился. Значит точно война.       — С чего бы клану Кан нападать на клан Мерфи?       — Потому что лучше брать лакомые куски пока пёс дремлет, нежели когда бодрствует. Он облажался и, убив Александра, тем самым прямо к нам в руки отправил Кейс. Кан думал, что она верным котиком будет в лапках доносы ему нести, но забыл, что Кейс только на саму себя работает, для себя и верных ей людей покой ищет. Ей распри кланов ни к чему.       Как в далёком детстве, Айлиш в кресле стала крутиться вокруг себя, пытаясь успокоиться. Ей нужно было движение, драйв, адреналин в крови, но на деле уже третьи сутки разрабатывает стратегию нападения на клан Кан.       Для Пайрет ничего важнее мести теперь нет; и для успокоения души никого ближе Кейс не имеется. А посему распороть брюхо китайцу для нее не цель теперь, а значение жизни.       — Александр все просчитал.       — Да, это гениальный и самоотверженный ход. Отправить в пустоту офиса Кейс и тебя со мной... неужели он догадывался о плане Кан изначально?       Финнеас покачал головой. Вспомнились последние слова Александра перед роковым утром. Лицо омрачили серые тучи раздумий и сожалений.       — Господин Малковец считал, что личные помощники председателей гораздо важнее, чем сами главы кланов...       — Однако нахально.       — Но правдиво. Открыть огонь хотели по мне; что, собственно, и совершили, только с маленькой оплошностью: в доме был совершенно иной важный человек. Да и следили за каждым шагом именно Александра, а не госпожи Мерфи.       — Вы не так защищены, как мы с Кейс. К тому же, убить помощника председателя и председателя — совершенно разные вещи. Во втором случае убийство более открытое, вызывающее; оно может спровоцировать волну недовольства и протеста со стороны других кланов...       — На самом деле, все гораздо проще, госпожа О'Коннелл.       Пайрет не привыкать морщиться. Она подняла черные глаза с поволокой недельной бессонницы и сжала губы в тонкую линию — пауза Финнеаса затягивалась, и Билли это выводило из себя.       — Мы ваши псы. Только и всего. Через нас поступает к вам связь с реальностью; в то время, как вы оторваны от действительности, мы цепями прикованы к событиям. Мы первые узнаем о чужой смерти и последние о своей.       Билли ухмыльнулась. Темные пряди упали ей на точёные скулы, отчего девушка стала выглядеть ещё загадочнее и опаснее. В уголках ее глаз промелькнула неизвестная, но настораживающая Финна мысль, отчего тот сощурился и навострил уши. Реакция сестры — самая непредсказуемая вещь в его жизни.       — А знаешь... Александр был прав. Жаль, что сию мысль я уловила так поздно. В любом случае, теперь охрана глаз с тебя не спустит. И сам будь внимателен.       — Обязательно...       — Тем более, что есть ради кого жизнь беречь. Да, Финнеас?       Парень напрягся. Каждая мышца стала каменной, а скулы свело судорогой. Неужели...       — Ты можешь идти. Передай персоналу, чтобы прекратили поставлять госпоже Мерфи спиртное; плевать на интерьер, что она со злости и негодования попортит, но...       Билли задумалась. Финнеас вновь, как в день нападения, увидел над ней маленькие облачки нежности и заботы, что с твердой руки ее неверия лопались мыльными пузырями над ее головой. Парень видел, что сестре и беситься хочется с чувств, которые сердце при имени Кейс сковывают, и отдаться их теплу она мечтает.       В метаниях средь эмоций девушка упустила момент, когда старший О'Коннелл, слегка наклонив голову вбок на прощание, направился к двери.       — И передай Клаудии, что голландский соус лучше подавать с бриошем. Его мякиш мягче и слаще. Идеальное сочетание.       Финнеас не ответил. Ему и вправду в последнее время трудно собраться с мыслями. Хлопнула дверь — и старший О'Коннелл так и не заметил понимающую улыбку сестры, что теперь также имеет личную причину ее судорог сердца и волнений.       Сейчас же Финн вновь молчал, внимательно наблюдая за Кейс, что лениво подтягивалась в постели. Одеяло чуть задралось, и Финнеас неловко отвёл взгляд на стену рядом — Мерфи жила в этой спальне, оттого и свой выбор белья она останавливала не на нижнем, а на постельном.       — Прошу, господин О'Коннелл, уйдите, если не смеете более мне что-то сказать.       — Госпожа О'Коннелл не бросает своих, как Вы можете сейчас думать.       — А я уже ни о чем не думаю. Хотя Вы подкинули дельную мысль, которая теперь задаёт соответствующий ей вопрос: с чего Вы взяли, что для председателя О'Коннелл я теперь своя? Своими действиями, а вернее бездействием, она доказывает мне совершенно обратное.       — И тем не менее Вы думаете о ней...       — Просто терпеливо жду, когда госпожа О'Коннелл начнет выполнять данные ей обещания. Но, видимо для нее они — пустой звук.       Финнеас оглянул взглядом комнату. Разруха. Холод. Безнадёга.       Быть может старший О'Коннелл и сказал бы в упрек что-то прислуге, да вот не их была вина, что Джим Бим пятью бутылками валяется у тумбочки, а шестая закатилась под кровать: Мерфи никого не желала видеть и впускала к себе далеко немногих. Ибо ждала только одну; ту, что тогда в автомобиле ее сердце надеждой согрела, а теперь молчанием сознание убивает. Финну и злиться хочется, и выть от боли и несправедливости нужно: подготовка к войне с кланом Кан идёт полным ходом и одновременно с тем на его глазах живьём сгорают две души. Он бы и рад помочь, вот только сам не разобрался как: бензина в горящее пламя подлить или океан на усадьбу Билли нагнать?       — Мне нет смысла переубеждать Вас в том, что Ваши глаза видят. Ибо мое видение Вы не услышите.       — Тогда уйди, Финнеас. Если умирать, то молча и вне людского внимания.       Кейс нырнула под подушку и для верности накрыла ее рукой.       Последнее, что слышал Финнеас перед тем, как тихо прикрыть дверь, было жалобное скуление Кейс:       — Теперь я никому не нужна. Теперь и мне никто не нужен.

***

      И вновь дорога. Билли так привыкла к мокрому асфальту перед глазами, что теперь черный для нее не временная жизненная полоса, а конечная точка, в которой она как лошадка на детской карусели застряла.       Стараясь не обращать внимание на тяжёлый взгляд Финнеаса целых три недели подряд, на четвертую глава клана сдалась — Пайрет и сама чувствовала, как медленно ее спокойствие машет ей ручкой на прощание, а желание наконец увидеть Кейс граничит с маниакальными мечтами абьюзера своего партнера об стену головой приложить.       И вот теперь, отложив бумаги и Кана в далёкий, но недолгий ящик, Билли, вжимая ногу в пол автомобиля, мчит по трассе, не замечая прекрасного солнца, что серебрил первый и, пожалуй, последний за этот год снег у самой кромки океана.       — Госпожа О'Коннелл, мы рады Вас видеть.       Пайрет не поверила. Старается держать раздражение в руках, одновременно уговаривая наконец перестать злиться на персонал и убивать любого по щелчку пальца за каждый неправильно сделанный вдох. Коротко кивнула и по аллее, что предназначалась исключительно для прислуги, направилась от главного дома к небольшой пристройке в два этажа, куда, по ее наставлению, Кейс и поселили. Почему туда? Там были люди, и Билли казалось, что говорящие, двигающиеся и живущие не так быстро разум и сердце госпожи Мерфи убьют, чем вечное молчание тяжёлых стен; но печальный взгляд брата и его короткое пожимание плечами говорили об обратном.       Пайрет никогда здесь не была. Тихо скулящая интуиция на подкорке сознания подсказывала, что до прибытия Кейс сюда в доме было гораздо теплее и уютнее: утренний кофе не так сильно дурманящим запахом обжигал легкие и давал по голове обухом, лучи рассвета мягче ложились на лак стола в гостиной, а горничные не светили бесконечными космосами под глазами.       — Доброе утро, госпожа О'Коннелл.       Девочки, одна уставше другой, стоят рядком, наклонив головы к полу. Билли нечитаемо посмотрела на лестницу, а экономка красноречиво ответила ей пронзительными голубыми глазами — Кейс в спальне.       Желание уйти и забыться в ненависти к Кану граничила с мечтой хоть в последний раз в глазах цвета мяты понежиться. И хотя Пайрет в теории представляла, что мята давно льдом скована, а запах ее теперь только режет, а не успокаивает, на практике хотела удостовериться в данной теореме.       Перегаром не несло только потому, что окно балкона было разбито, и ветер, старательно подбирающийся под одеяло, щекотал нежную кожу девушки острым холодком. Хлам на полу, в шкафах и на полочках в ванной говорили лишь об одном — не менее сильный удар пришелся не только на интерьер спальни, но и на сердце хозяйки комнаты.       Также как и Финн, Билли не решалась сказать что-то в упрек прислуге (впервые!), ибо кучами одежда и пара болтиков на пороге балкона указывали на ярое желание помочь человеку, обитающему затворником в собственной неделимой боли, не выпилиться из этой жизни.       В какой-то степени Айлиш даже была благодарна людям, что всеми силами и возможностями пытались из омута девушку, спрятанную в кокон одеяла, вытащить, в то время как она, давшая ей клятвенно обещание не бросать, лишь улучала момент, чтобы однажды появиться благородным принцем на белом коне и волшебным образом спасти из капкана безнадёги и страха. «Боже, какая тупость!»       Кейс. И почему сейчас она такая маленькая? Где ее расправленные крылья гордости и блестящие энтузиазмом и смелостью глаза? Где?       Билли осторожно переступает бутылки и осколки, маленький ребенок внутри ее сердца дрожит и прячется, а до сих пор непознанная любовь к милой подруге детства раскрывает свои ладони в реальности — Пайрет присаживается на постель и бесхитростно, открыто и нежно зарывается ладонью во взъерошенные беспокойным сном волосы. От миндаля не осталось и следа, и Билли заметно тускнеет — кажется, что вместе ним и цель ее жизни пропала.       Айлиш не зовёт. Не пытается вытащить Кейс из больного сна, ибо понимает, что лучше уж такой сон, нежели и вовсе его отсутствие.       Билли проводит пальцами от лба до щек и спускается к нежной коже под ухом; возвращается к жёстким волосам, чтобы после вновь пройти путь подушечками по всему маленькому бледному личику девушки. Она крепко спит, и Пайрет все очень даже устраивает, кроме одного — впервые совесть затыкает рот, и аргументы, почему смела она девочку одну в тоске оставить, не лезут в голову; поэтому Айлиш остаётся лишь внимательно наблюдать за каждой черточкой, оставленной очередной панической атакой и приступом агрессии, и мечтать миндаль ещё раз сердцем услышать.       — Только Вы так беспардонно можете врываться в мою жизнь после месяца тотального игнорирования моего существования.       Лёгкий налет спирта в организме ещё давал о себе знать — язык Кейс слегка заплетался, а вместе со словами на выдохе в морозный воздух врывался характерный запах этанола.       Билли пожала плечами и потянулась ладонью за самой дальней прядкой, что выбилась из-под уха; Кейс, тяжело вздохнув, увернулась от руки.       — Могу. Могу, поэтому и врываюсь.       — Нет смысла. Я Вас не ждала.       — Совсем нет?       Кейс неуверенно мотнула головой и демонстративно прикрыла глаза. Билли легко улыбнулась: вот же ж ребенок!       — Я слышала, что Вы перфекционист.       — К чему это?       — К тому, что Вам важнее свое обещание выполнить. А на меня Вам совсем плевать.       — А не хотелось бы?       — Вы и не отрицаете...       — В душе я лютую, потому что Вы не правы, госпожа Мерфи.       Щеки Кейс в миг покраснели. Зелёный резко ворвался в черноту линз Билли и больно ударил по вдруг ставшему мягким сердцу. Пайрет поежилась.       — И где же я была не права? В том, что на похоронах Александра я была одна, хотя Вы обещали быть рядом? В том, что почти месяц я терплю Финна и его педантичное молчание, а не Ваш пронзительный, но кричащий болью взгляд? В том, что я здесь забыта и как букет цветов засыхаю? Где я не права? Вы обещали меня не бросать... ты мне обещала, Билли.       Пайрет опустила глаза, чтобы после поднять в миг изменившийся твердый взгляд. Она не привыкла оправдываться, да и причина ее долгого отсутствия важна; но отчего-то сердце, как ржавый замок, скрипит, а кровь набатом в виски дает.       Айлиш аккуратно накрывает внешней стороной ладони щеку Кейс и чисто и серьезно говорит:       — Прости.       Госпожа Мерфи ломается. Тяжело закрывает глаза и губу закусывает. В пьяном мозгу ещё носится вопрос: «Почему Билли теперь тебе так важна?», — но как и все сложное и душу раздирающее девушка откладывает поиск ответа на потом. Сейчас же она тянется по памяти за бутылкой виски, что вчера оставила на прикроватной тумбе, но ее там ладонь не находит. Открывает глаза в удивлении и в недоумении находит ее зажатой в крепкой руке Билли.       — Дай.       — Зачем?       — Какая тебе разница?       — Зачем?       — Хочу забыться. Я не вижу смысла здесь существовать.       — Нет. Я тебе не разрешаю.       Кейс встаёт на локтях, но от звона в ушах вновь опадает на подушку. Тяжело дышит и почти готова разреветься от несправедливости, что жизнь ей послала в лице председателя О'Коннелл.       — Да кто ты такая, что смеешь указывать, что делать мне, а что нет?       Билли хищно улыбается и встаёт с постели. Грубо швыряет бутылку на балкон, где та точно о балясину разбивается на мелкие осколки, и все продолжает смерять Кейс тяжёлым взглядом, нагло и жадно проходясь по голым участкам кожи, что из-за смятого в клубок одеяла показались.       — Ты вся моя, Кейс Ирен Мерфи. Потому что негласно судьбу свою мне передала. Уже успела забыть?       Кейс плачет. Тихо и совсем разбито. Ибо она не забыла; она все помнит, и тот негласный договор теперь как оскомина во рту. Она заворачивается в кокон и зарывается в подушку.       — Мне холодно. Я хотела согреться.       — Холодно тоже от того, что кто-то не предложит Вам пиджак?       — Уйдите вон. Вы только мучаете меня. Уйдите!       Пайрет затрясло от злости. Кто ей шаг смеет указывать, да ещё и в ее доме? Кто? Мерфи? Да кто она такая?!       Билли разворачивает к себе за плечи девушку и грубо пальцами хватает за лицо. Кейс пытается отбиться, но, откровенно говоря, ничего толком не выходит, ибо свободной рукой Айлиш блокирует любой порыв госпожи Мерфи вырваться и вжимает хрупкое тельце в постель. Страх в зелёных глазах занимает лишь одну восьмую; все остальное — топь боли, скорби и надежды.       — Ты никогда мне более не посмеешь и слова поперек сказать. Слышишь меня?! Не посмеешь, потому что теперь твоя душа и ты вся — моя. Сама согласие дала, а разрывать его теперь и далее я не намерена. Ибо жадна я до власти и до потерявшихся на земле ангелов. Ясно? Теперь наконец ненавидишь меня, да? Жалеешь, что мне отдалась? — Пайрет внимательно наблюдает за нежными губами, на которых застыли две капельки солёной влаги. Ожидает ответа, стараясь сильнее правую руку на запястьях не сжимать.       — А мне всего лишь нужен был человек рядом. Потому что ночью одинокую душу не огонь в камине согревает; далеко не он. Я не хочу тебя ненавидеть... я не могу тебя ненавидеть.       Маска гнева ломается также резко, как и рождается. Хватка Айлиш ослабла, но Кейс более не предпринимает попыток вырваться.       — Я лишь хотела согреться, Билли. Потому что мне давно очень холодно.       Пайрет не выносит этих глаз, в миг ставших просящими помощи. Она как в болоте в них утопает и, оставляя часть души в этой топи, решает все же бежать; бежать далеко и без шанса вернуться.       Кейс лишь ухмыляется. Грустно и болезненно. «Даже дьявол из ада сбежал. И в каком невыносимом огне я варюсь?»       Она зарывается в одеяло и дальше в себя и пытается боль на шее и в запястье продлить. Боль, что впервые ей долгожданное тепло принесла.

***

      Билли скурила подряд четыре сигареты, и, несмотря на удивленный и обеспокоенный взгляд дворецкого, что услужливо ей огонь из недр зажигалки добывал, затягивается пятой. Девушка пытается сосредоточиться на далеко скребущих гальку волнах, но в конце концов психует и прислушивается лишь к шагам маленькой азиатки, которой дала задание набрать горячую ванну. Топот ног не слышно на мраморном полу, отчего Билли злится сильнее и нетерпеливее почти до фильтра втягивает ртом дым.       — Госпожа Мерфи пьет все то время, что здесь находится? Из комнаты совсем не выходит?       — Постоянно, госпожа О'Коннелл. Мы уже пытались, как Вы и просили через господина О'Коннелла, не давать госпоже Мерфи спиртное, но все это провально. Ваши люди заняты лишь защитой территории, но не наших жизней; в отличие от людей председателя Мерфи, которые грозны, как церберы, и сразу же встают ее оберегать. Из спальни госпожа носа не кажет; мы уже пытались ее переселить в комнату теплее и... кхм, целее той, в которой она находится сейчас, но это бесполезно. Надеюсь, что госпожа не сляжет с пневмонией или бронхитом.       — Не сляжет. Покровитель ей не даст.       — У госпожи Мерфи имеется покровитель?       Билли пронзительно из-за плеча посмотрела на дворецкого, который, поняв свою оплошность, скорее ретировался.       — Госпожа О'Коннелл, вода для госпожи Мерфи готова.       И хоть Айлиш прекрасно знает, что ванные здесь размером с клетку ее голубого ара, тем не менее решает смыть с нее всю тоску и грязь минувшего месяца здесь - в уюте плит, коими были выложены стены комнат, и тепла огня в каминах, который поддерживался заботливой прислугой. Билли умеет быть благодарной - ставит себе напоминание повысить жалованье тем немногим горничным и дворецким, что присматривают за болью ее сердца и одновременно спасением души.       Она врывается в комнату подобно ветру за толстыми стенами дома. Прекрасно зная, что ее не ожидают здесь ещё видеть, невозмутимо и, как всегда, гордо подходит к кровати и, стянув одеяло с Кейс и пиджак с себя, бережно кутает в него резко приобретшее острые черты тело девушки.       — Что Вы делаете?       Мерфи лёгкая как небо, которое Билли в детстве любила провожать за окном машины. Несмотря на удивление в самой глубине невыразимых ни пером, ни кистью глазах, Кейс все же невольно прижимается всем телом к груди Пайрет, удивительно точно принимая очертания рук, что бережно несли ее по коридору в ванную.       Здесь было тепло, а вода, которой осторожно коснулась кожа Ирен, горячо обожгла нежное тело. Билли села на край ванны и бережно огладила плечи, что оставались нетронутыми влагой. Кейс расслабленно откинула голову и закрыла глаза, наслаждаясь ладонями, что бездумно водили от основания шеи до кромки грудей, не касаясь впрочем сосков.       Действия, лишенные пошлости, заводили сильнее, нежели неприкрытое желание: Билли умело проворачивала ключи в замочных скважинах Ирен, открывая скрытые за прочными дверями те бури эмоций, что председатель Мерфи со смертью Александра — последнего дорогого ей человека — заперла.       Кейс спокойно, не подключая множество лицевых мышц, плачет, и слезы незаметно прячутся в струях воды, что Билли вместе с током тепла пускает ей на голову. Запах лавандового шампуня разносится по тесной комнатке, и Ирен кажется, что сейчас она в ней и умрет, ибо вдохнуть больше не может — задыхается, кашляет, вновь задыхается. Она не замечает тихой истерики, что у нее началась, не замечает горячей льющейся на нее ладонями воды, но чувствует грязь, что потоком с нее льется — грязь воспоминаний, боли и крови.       Пайрет поднимает ее лицо и внимательно вглядывается в красные глаза. Осторожно двигается вперёд и останавливается в паре миллиметров от ее губ.       — Я грязная, — шепчет Кейс и отстраняется.       Она слышит дрожь в своем голосе, и всхлип, как назло, ещё ярче и громче невольно вырывается из ее груди.       — Я тоже, — хрипит Билли и, скинув ботинки, перекидывает ноги через бортик в мыльную воду и в одежде садится перед поджатыми коленками Кейс.       Та нервно улыбается — колотить девушку начинает ещё сильнее. Пайрет не находит ничего правильнее, как осторожно притянуть Мерфи к себе и носом ткнуться в мокрые локоны.       — Ты обещала...       — И я здесь.       — Ты бросила...       — Нет, это не так. Никогда.       — Бросишь?..       — ...ни за что.       Билли думает, что она сошла с ума, целуя нежно висок и лоб, переходя для себя незаметно на щеки, подбираясь все ближе к уголкам чужих губ.       Кейс думает, что она глупая, потому что отдается и ведётся, как ребенок на ласки и уговоры дьявола; потому что вновь верит и прячется в руках монстра вместо того, чтобы бежать со всех ног в обратную от него сторону; потому что вновь по-детски благодарна человеческому теплу, что ей дарят.       Она ведётся и даёт себя целовать, открывает шею и оголяет острые ключицы. Губы Айлиш, как лепестки цветов сакуры, нежно рисуют на коже незамысловатую картинку, а руки на контрасте бережности и ласки страстно и крепко прижимают к себе тонкую хрупкую талию. О'Коннелл губкой забирает чужой холод, а Мерфи жадно поглощает рядом находящееся пламя. Билли уговаривает себя — «это не любовь», а Кейс верит — «это не привязанность», но обе почему-то не отрицают — они нуждаются друг в друге.       Кейс поглощена темнотой рядом и быть может и рада бы в них утонуть, да только пронзительно голубой, как родной океан, на берегу которого пятилетняя Ирен строила песочные замки, был ей ближе, теплее; любимее.       — Зачем?       Билли удивлённо сдвигает брови, одновременно сцеловывая очередную потерянную слезинку рядом с уголком глаза.       — Линзы. Для чего?       — С ними я теряю себя. Окончательно и бесповоротно.       — Ты так хочешь этого? Потеряться?              — Я лишь хочу себя защитить. Только и всего.       — Дьяволу нужна защита?       Пайрет грустно улыбается и откидывается спиной на задник ванны. Кейс подтягивается и останавливает руку над черным бархатом; надежда всегда умирает последней.       — Я хочу их снять.       — Нет.       — Прошу.       — Нет.       — Мне это важно.       — Почему?       А Кейс не знает; а может знает, но старательно убегает от ответа. Наконец, теплота, что так усердно и долго прятала свои лучи от Ирен, нахлынула цунами и захлестнула девушку с головой — ей казалось, что и мир она готова принять и любить его таким, какой он есть, и Александра готова отпустить, даже если с отъездом Билли по привычке будет ждать занудного «бельгийские вафли остыли», и саму Пайрет она безумно... любит? Любит и будто не первый день.       — Я не знаю. Не знаю...       — Когда поймёшь — скажи; мне и самой интересно узнать.       — И сколько ты будешь надо мной издеваться, Билли Айлиш Пайрет Берд О'Коннелл?       Билли усмехнулась. Ее впервые за долгое время назвали полным именем.       — Столько, сколько ты пожелаешь, Кейс Ирен Мерфи.       Пайрет пытается снять напряжение со спины и сменить позу, но руки, что крепко и боязно схватились за рукава рубашки, останавливают; Билли удивлённо смотрит, а Кейс дует губы.       — Побудь ещё со мной. Пожалуйста.       — А я и не собиралась уходить.       Кейс облегчённо улыбается, и слеза спокойствия вновь срывается с кромки глаза. Айлиш легко целует носик девушки и сама по-детски отвечает улыбкой.       — А сейчас чего ревешь?       Кейс прижимается к Билли и крепко хватает ту за талию. Душа рядом, такая же забытая и раненная, успокаивает и греет. И ни Ирен, ни Пайрет более ничего не нужно: только объятья, только тишина и горячая вода, ласкающая тела.       Два встретившихся одиночества не есть само одиночество. Верно?

***

      — Она ни о чем не знает. И даже догадываться не смеет. Так что все должно пройти абсолютно гладко и без накладок.       — Вы так и в прошлый раз клялись...       — Произошла ошибка. Мы недооценили господина Малковеца, считая его лишь пушечным мясом для госпожи Мерфи. Сейчас же, после смерти ее правой руки, очевиден его план: он изначально был на стороне председателя О'Коннелл и делал все возможное, чтобы госпожа Мерфи перешла под его покровительство. Есть доказательства.       Кан отпил из стакана и, жадно причмокивая и катая на языке вкус портвейна, потянулся за бумагами, что подавал ему помощник. Теперь уже совсем не тайные, но до сих пор не лишенные умного расчета, личные переписки господина Малковеца и председателя О'Коннелл, коим, на великое удивление Кана, оказалась единственная дочь Патрика О'Коннелла, были наскоро прочитаны председателем Каном и с дикой яростью сожжены в пламени камина. План нападения на базу клана Кан в Чемульпо, идея договора фиктивной свадьбы между господином О'Коннеллом и госпожой Мерфи, раскрытие бесчисленных тайн тактик и методов нападения клана Кан — все это теперь горело в огне и пеплом оседало на решетку.       — Недоделанный актеришко. Сукин его сын!       Кан сложил руки на столе и яростно кусал губы. Он и поверить не мог, насколько хитро О'Коннелл и Александр на пару смогли обмануть его и его людей, главу клана Мерфи и, собственно, даже Финнеаса; ведь теперь, как выясняется, тот тоже не в курсе действий своей ненаглядной ебанутой сестренки, что на ходов пять просчитала игру на шахматной доске.       — А может даже к лучшему, что мы убрали первого Александра, а не Финнеаса. Все силы Кейс были именно в нем; теперь же она разбита и ей негде искать защиту. Без Малковеца она никто.       — Тогда... каков план?       Кан хитро улыбается и заранее радуется шкуре медведя, что только собирается себе приобрести. Смотрит на помощника и коротко смеётся.       — Сейчас наша цель — председатель О'Коннелл. Из-за последних наших вылазок силы ее клана подбиты, а треть людей Мерфи теперь под нашим покровительством. Поэтому...       Кан залпом допил портвейн и языком прошёлся по зубам, собирая его остатки на кривых резцах.       — Удар нанесем по самому больному месту О'Коннелл. По ней самой.