Простить нельзя помиловать

— Серьезно, Лань Чжань? Цзян Чэн женится?! — Мгм. — Эх, вот ведь… Хотел бы я видеть, кого он выбрал. Нас ведь на свадьбу не зовут, да? — Мгм. — Обидно. Нет, правда, я бы хотел… Он ведь придирчивый, ого! Девушка, которая украла его сердце, это должно быть что-то с чем-то! — Она не украла. Брак по сговору. Невеста из клана Хэшань Ин. В приданое идет медный рудник. — Лань Чжань! Поверить не могу! Ты опустился до выслушивания сплетен?! — Это называется «разведка», Вэй Ин. — А! И что? Что говорит разведка ордена Лань, хороша ли невеста собой? Волосы? Глаза? Цвет лица? Лань Чжань?! — Это — сплетня. *** Почему за девушкой давали медный рудник, Цзян Чэн понял быстро. Клан Хэшань Ин был немногочислен и не мог похвастаться особыми боевыми техниками или количеством бойцов. Рудник облюбовала какая-то могучая нечисть, и изгнать ее у клана недоставало сил. Проще было отдать это место во владение сильному ордену и покупать у него медь по низкой цене за счет родственных связей, чем иметь под боком рассадник всякой дряни. Что радовало — возможная будущая родня и не пыталась скрыть своих затруднений. Сваха говорила, что дочь главы Ин не отличается особенной красотой, но хозяйственна, разумна, хорошо образованна и вдобавок неплохая заклинательница. Не блестящая — неплохая. Это тоже привлекло Цзян Чэна: он ни в коем случае не желал, чтобы супруга соперничала с ним на пути совершенствования. Под ногами проплывали горбатые холмы, скалясь в небо каменными выростами. Завидев блеск воды, Цзян Чэн направил меч вниз: резиденция Хэшань Ин должна была располагаться на берегу озера, в месте, где из него вытекала единственная река. Это тоже казалось хорошим знаком: девушка, выросшая у воды, наверняка привычна к ней; бесчисленные лотосовые заводи и необходимость постоянно передвигаться на лодках не покажутся возможной госпоже Цзян скучными или пугающими. Похоже, старая сваха из Ланьлина и впрямь хорошо знала свое дело. Их встречали. Снижаясь, Цзян Чэн заметил, как у дозорной вышки на холме заклубился яркий оранжевый дым. Не сигнальная печать — значит, дежурили не адепты, а ученики или, может, даже простолюдины. Хэшань Ин — маленький клан. Минуты не прошло, как ворота резиденции распахнулись, а на сторожевых башнях выкинули праздничные флаги. Что ж, даже если брак с девицей Ин не сложится, можно будет помочь местным с их рудником, подумал Цзян Чэн неожиданно благостно. Глава Ин оказался гораздо более пожилым человеком, чем Цзян Чэн ожидал. Он даже передвигался с некоторым трудом, что говорило или о слабом ядре (но не у главы клана же!), или о болезни. Впрочем, речь его была четкой и вразумительной, слух отменным, а голос, когда он отдавал распоряжения, — глубоким и мощным. Предполагаемая невеста к обеду не вышла. — Считает, что это неподобающе, — старый глава Ин развел руками. — Мы здесь, в предгорьях пограничных, люди дикие, а мать ее покойная выросла среди благородных и дочь научила вежеству. Я не воспрещал. Цзян Чэн постарался не хмуриться — в конце концов, он ведь сам все это затеял, — припоминая, как именно должна быть представлена будущему супругу дева, если уж блюсти правила досконально. — Надо полагать, далее нас ждет беседка в саду, и молодая госпожа лично заварит чай? Глава Ин усмехнулся, довольный: — В точности так она сказала. Невзирая на лишние, неуместные в этом захолустье церемонии, такой подход Цзян Чэну тоже понравился. Возможно, манеры молодой госпожи устарели, но они есть — и чарующая традиционность куда лучше простонародной бесцеремонности. Как выяснилось почти сразу, традиционность воспитания девы Ин была глубока, как самые холодные омуты в Юньмэне. Молодая госпожа подала отцу и гостю чай на коленях, не поднимая головы, придерживая рукава так, чтобы не колыхнулись лишний раз, и не пролив ни капли мимо чашек, хотя чайник в тонких пальцах выглядел непомерно тяжелым. Поклонилась в пол и так же на коленях ускользнула. Наверное, так до сих пор обучали девушек в Гусу Лань, но заклинательниц из Гусу Цзян Чэну видеть не приводилось, а в остальном мире такое поведение было будто из сказок о легендарных императорах. — По-человечески она тоже умеет, — заверил гостя глава Ин. — Смущается, вот и вытанцовывает на благороднейший манер. Небось нынче так только в Ланьлине и делают… В Ланьлине так уже лет пятьдесят не делают, а то и все сто, промолчал Цзян Чэн. Ему понравилась эта видимость раболепия, за которой пряталось отточенное мастерство. Какая ловкость нужна, какой глазомер, чтобы все это проделать не глядя и не вставая с колен! Видно, мать девушки была из прислужниц какой-то высокородной дамы и наставляла дочь с малых лет тому, чему наставляли и ее с детства… Конечно, супруга главы ордена Цзян никому, кроме — возможно — мужа, так чай подавать не будет. Но изящество никуда не денется. — По этикету я могу побеседовать с молодой госпожой в присутствии ее старшей родни, — заметил он. — Глава Ин дозволит? — Да только рад буду, глава Цзян. Может, Чиле уж наконец освоится и попроще будет, согласится наедине с вами поговорить… А-Ле! А-Ле! Выйди к нам, доченька. Девушка выплыла из-за куста у поворота дорожки и грациозно присела. Цзян Чэну показалось, что что-то случилось с его зрением. Он никак не мог охватить всю Ин Чиле одним взглядом. То видел губы, еле тронутые краской, то цеплялся за сложенные руки — одни кончики пальцев выглядывают из-под рукавов, — то вдруг скользил глазами по звенящей подвеске в волосах. Словно оттягивал миг, когда придется наконец составить впечатление о внешности девушки, предлагаемой ему в жены. Он сморгнул и глянул прямо. Сваха не солгала: дева не блистала красотой. Она даже хорошенькой не была, так, обыкновенной: встретишь на улице — не обернешься взглянуть второй раз. Но это если говорить о лице. А вот взгляд, осанка и тень улыбки, таящейся в углах губ, — это было необычно. Нет. Не это. Необычно было другое. Дева Ин его, главу Цзян, не боялась. Да, она благовоспитанно смущалась незнакомого мужчины. Да, объяснимо беспокоилась: ведь это мог быть ее будущий муж. Но она не боялась, как боялись почти все девы из знатных заклинательских семей, исключая тех, кому застил взгляд желанный титул госпожи Цзян. Не было ни страха, ни алчности в ее ответном взгляде. Внимание и любопытство — да, и что-то еще, чему Цзян Чэн не знал названия, темное, тревожащее, как полузабытый дурной сон. — А-Ле, не оставить ли мне вас одних? — глава Ин начал было подниматься, но дочь сложила у груди руки: — Батюшка, разве можно! Что подумает глава Цзян! Голос у нее был глубокий и звучный, подобно отцовскому, а сама она, выпрямившись, оказалась ниже Цзян Чэна едва ли на ладонь. — Ничего дурного он не подумает, — заметил Цзян Чэн, обозначая поклон. — Очевидно, что воспитание девы Ин безупречно. Но если молодая госпожа предпочитает держаться изящной скромности, глава Ин, конечно же, составит нам компанию? Неслышный вздох главы Ин отлично давал понять, с каким бы удовольствием старик оставил молодежь наедине, но делать было нечего. Беседа оставляла у Цзян Чэна странное впечатление. Дева Ин, как и было обещано свахой, проявляла несомненный ум, была образована даже шире, чем предполагалось, при этом совершенно не умея кокетничать и стрелять глазами, как это делали девицы в Ланьлине, да и в Юньмэне. Впрочем, из разговора становилось ясно, что Ин Чиле, всю жизнь проведшей в Хэшани, просто не у кого, да и не для кого было учиться женским хитростям. От матери она восприняла науку светского обращения, с отцом ходила на ночную охоту, хозяйствовать училась у вдовой тетки, а кроме того очень много читала. — Мать ее привезла с собой библиотеку, — вздохнул глава Ин и — в который уже раз — замялся, будто опасался сболтнуть не то. — В наших краях таких книг и не видали… А-Ле все перечитала. Библиотека захолустного клана не могла быть какой-то особенной, откуда бы ее ни привезли, но Цзян Чэн едва не попросил разрешения ознакомиться. Хотя… познания Ин Чиле вроде бы не выходили за рамки общепринятого, разве что стихи она знала все больше какие-то древние, замшелые — точно как и ее манеры. — Не будет ли с моей стороны грубостью осведомиться, что случилось с почтенной супругой главы Ин? — закинул Цзян Чэн удочку и понял, что попал в цель. Глаза главы Ин забегали, губы поджались. — Она… приняла решение уйти из жизни, — чопорно ответил он, неотрывно глядя на чайник. — Из-за… скандала с ее кровной семьей. — Приношу извинения, — быстро поклонился Цзян Чэн, пытаясь погасить мутную волну злости на самого себя. Вот это попал так попал… неудивительно, что о матери девы Ин тут говорят с запинкой! Однако Ин Чиле едва ли не перебила его. — Батюшка, — твердо сказала она и выпрямилась, как только возможно в положении сидя. — Нельзя начинать такое дело, как это, с такой лжи. Главе Цзян следует знать. Цзян Чэн замер. Что за ложь? — Моя мать была урожденная Вэнь, — тяжело уронила дева и смолкла. Это было — как, искупавшись в теплой воде, выйти на пронизывающий ветер. Цзян Чэн вздрогнул, всмотрелся. Теперь он понял, что за дурной сон тревожил его память. Вэнь Цин, Ин Чиле походила на Вэнь Цин. Не сходство близких родственников, но что-то общее во взгляде темно-ореховых глаз, пытливое и твердое, и резковатые черты лица… Не припомнил бы сам ни за что, если б не прозвучало имя. Глава Ин в растерянности открыл было рот, явно не зная, что именно будет говорить, но девушка опередила его. — Мама приехала сюда совсем молодой. После Низвержения Солнца некоторые люди в Хэшани сочли, что принадлежность к Вэнь — само по себе преступление, даже для женщины, последний раз видевшей Безночный Город в пятнадцать лет. Батюшка не слушал их и не велел слушать нам, — она почтительно поклонилась отцу, а тот даже слегка побледнел; Цзян Чэн понимал, почему, — но мама в конце концов не выдержала злых слов и косых взглядов. Мне было десять, когда она решила, что не должна и дальше бросать тень на семью Ин. Ин Чиле говорила тихо и вежливо, но ее гнев клокотал в глубине глаз подобно лаве в жерле вулкана. Никто до сих пор не осмеливался произносить ничего подобного при главе ордена Цзян. Разве что Вэй Ин тогда, пятнадцать лет назад. И ему в те дни Цзян Чэн мог ответить: почему ты защищаешь их, разве не Вэни лишили нас дома и близких?! Но... гнев этой девы был столь же справедлив, как его собственный. Насколько было известно Цзян Чэну, эта местность вообще не пострадала ни от Вэней (вероятно, именно женитьба главы Ин и уберегла Хэшань), ни от Низвержения Солнца. И пересуды местных были, по всему, не следствием потерь, понесенных от рук Вэней, а лишь злоязычием, какое частенько вспыхивает от безнаказанности, когда под рукой есть удобная жертва. В юности Цзян Чэн не понимал этого, но за годы на посту главы ордена он видел многое и успел убедиться в том, как вредоносна порой бывает досужая болтовня. Болтовня убила госпожу Ин. Дева Ин имела право на ярость. А то, что она наполовину Вэнь… Цзян Чэн внутренне подивился собственному равнодушию. Видно, время и вправду лечит. — Примите мое сочувствие, — сказал он и поклонился отцу и дочери Ин. Старый глава взглянул на него с нескрываемым облегчением. Он, видно, ожидал, что от одного лишь имени «Вэнь» глава Цзян взбесится. Что ж, это так и было бы лет десять назад. — И благодарю за оказанное доверие. Дева Ин мудра: такая истина безвредна на свету, но будучи скрыта, она отравила бы отношения между нами. Позже, когда гостей препроводили в отведенные им комнаты и резиденция Ин затихла, Цзян Чэн лежал в постели с открытыми глазами и размышлял. Это была пятая попытка сватовства. Глава Цзян, оставшийся последним в своем роду, был обязан жениться и породить потомство, и оттягивать исполнение этой обязанности становилось уже попросту неприлично. По правде сказать, никто из глав великих орденов еще не имел семьи и детей, но Цзинь Лин был совсем юн, у Лань Сичэня хватало кровной родни, чтобы в случае чего наследовать ему и почитать его память, а Не Хуайсан… о том, что там себе думал Не Хуайсан, Цзян Чэн не знал и не желал знать. Он был уверен, что когда понадобится, Не Хуайсан представит обществу мальчика или нескольких, утверждая, что это дети его или даже Не Минцзюэ, и никто не рискнет этого оспаривать. Можно было усыновить какого-нибудь подающего надежды ребенка и самому, но Цзян Чэна не оставляла мысль, что это будет неправильно по отношению к родителям. Он желал продолжить род — в самом прямом, телесном смысле. Кроме того, ордену Цзян требовалась госпожа. Порою Цзян Чэн ощущал, что его разрывает на части: нужно было заниматься защитой своих земель от нечисти, решать вопросы обучения, торговли, дипломатии, призрения сирот, соблюдения традиций, освоения пустошей… Даже с подготовкой приемов, когда главы меньших кланов навещали Юньмэн, и уж тем более когда наносили визиты главы великих орденов, — даже с этим обращались к нему, пусть только за утверждением смет и распорядка. Никакие помощники, никакие управители не имели тех прав, какие имела бы супруга, сестра или мать главы ордена, и не могли распоряжаться как должно. Пора было жениться. Он присматривался к девам из вассальных кланов и чужих орденов несколько лет и не нашел ни единой, которая вызвала бы отклик в его сердце. Более того, в основном эти девушки его раздражали. Да и сам он не по нраву приходился юным красоткам: вспыльчивый, высокомерный и не считающий нужным сдерживать крутой нрав. Если б речь шла только о деторождении, он завел бы наложницу или двух, чтобы сидели на женской половине, согревали бы ему постель в благоприятные для зачатия дни, вынашивали детей и не попадались на глаза лишний раз. Но главе Цзян нужна была супруга, полновластная хозяйка Юньмэна, и это означало, что с невестой он должен был сойтись характерами и чаяниями, иначе их жизнь превратилась бы в ад на земле. И насчет собственного нрава он тоже не обманывался: немногие смогли бы его вытерпеть. Отчаявшись встретить свою судьбу, Цзян Чэн нанял сваху. «Будет сложно», — сказала старуха, разменявшая, похоже, вторую сотню лет, и отказалась заранее брать плату — только деньги на расходы. Она провела с десяток ритуалов, в присутствии Цзян Чэна и без него, составила подробную астральную карту и пустилась на поиски. Четыре предыдущих девы, представленные Цзян Чэну, не были плохи. Ни одна не вывела его из себя, по крайней мере. Но сваха качала головой: этого мало, говорила она. Век заклинателя долог, вам предстоит прожить с супругой самое меньшее лет пятьдесят. Она должна быть вам интересна. Заглядывая внутрь себя, Цзян Чэн сознавался: Ин Чиле была ему интересна. Был бы он рад прожить с ней бок о бок полстолетия? Он не мог ответить на этот вопрос. Хотел ли он видеть ее матерью своих детей? Госпожой Юньмэн Цзян? Он представил, как она величаво ступает по галерее, ведущей в зал приемов: высокая, изящная, в лиловом… кажется, ей к лицу этот цвет… Представил, как ее окликают, и она оборачивается с видом одновременно высокомерным и заинтересованным — нет, это не Ин Чиле, это Вэнь Цин из его смутных воспоминаний, но сходство все же есть… Представил, как она присядет в безупречном поклоне, приветствуя, скажем, Цзэу-цзюня, — и понял, что в этом мысленном образе его ничто не коробит. Дева Ин вполне способна встать перед главой Лань и не посрамить себя, свою семью и орден неловкостью или невежливостью. Попытался представить, как окажется наедине с этой девушкой в спальне, и тут воображение дало сбой. Как она поведет себя? Как посмотрит? Испугается, застесняется? Или, напротив, облечется в гордость и достоинство как в алмазный доспех? Цзян Чэн вздохнул и перевернулся на бок. Он хотел знать. Ему было интересно. Наутро он попросил у главы Хэшань Ин руки его единственной дочери. *** Свадьба главы Цзян была скромна почти до неприличия. Никаких гостей, кроме родственников невесты, Цзян Чэн не позвал даже Цзинь Лина. Знал, что племянник обидится, но полагал, что уж эту обиду они сумеют преодолеть. Ни к чему было сходу пугать Ин Чиле и ставить в неловкое положение ее отца пышностью, подобающей такому событию... Да что лгать себе: обеспечивать эту пышность пришлось бы ему самому, и одна мысль об этом заставляла Цзыдянь искрить, а слуг и адептов — шарахаться от мрачного главы ордена. Все прошло как по маслу, кроме только одного незначительного момента. Старая сваха, которую Цзян Чэн призвал, чтобы вознаградить, выглядела хмуро. — Глава Цзян, — сказала она, — ничтожная считает своим долгом предупредить: странный фэншуй у этого брака. Словно он одновременно благословен Небесами и проклят всеми демонами преисподней. Никогда прежде не видала такого. — Нас ждет большое горе и большое счастье? — уточнил Цзян Чэн, но сваха лишь пожала плечами: — Большие испытания, — сказала она, — это уж точно. На миг Цзян Чэн представил себе глаза Ин Чиле, если он ей скажет, что расторгает помолвку из-за обещанных гадалкой испытаний, и тоже пожал плечами. Разочаровать эту девушку казалось ему… совершенно неприемлемо. Она его не разочаровала совершенно. Прилетев с отцом и небольшой свитой, почти не отдыхала с дороги, хотя путь был неблизок; все церемонии выдержала спокойно, невозмутимо даже; а когда отправились кланяться родителям Цзян Чэна в Храм предков, склонилась земно — и Цзян Чэну показалось, что его нареченная о чем-то говорит с отцом и матушкой, то есть с их табличками, конечно, но… Нос предательски потеплел, и пришлось сделать над собой усилие, чтобы не шмыгнуть, сдерживая неожиданные слезы. Он совершенно не был готов так расчувствоваться. В спальне новоявленная супруга удивила Цзян Чэна. Ее как будто вовсе не смутила необходимость совлечь верхние одежды в присутствии мужчины, и сам он, раздевающийся, вызвал лишь интерес, едва скрытый напускной скромностью. Она несомненно была невинна, но принимала и дарила ласки без стеснения, трепеща не от страха или стыда, а от явного удовольствия. Когда он взломал цветочную печать, дева лишь ахнула и недовольно закусила губу, чтобы почти сразу выгнуться, принимая его как можно глубже. Цзян Чэн, намеревавшийся быть с молодой женой насколько сумеет осторожным, от такого радушного приема несколько забылся, и первое соитие длилось дольше, чем стоило бы, и было, наверное, куда грубее, чем нужно. Но и тут новоявленная госпожа Цзян не позволила себе выразить неудовольствие, если и ощущала его, и лишь потребовала сменить замаранную девственной кровью простыню на ложе, прежде чем устроиться спать под боком у мужа. Уже засыпая, Цзян Чэн спросил: — Как вышла, что госпожа моя столь сведуща в науке спальных покоев? — Я несколько раз посещала парчовый домик, чтобы сестрички преподали мне канон Темной девы, — отозвалась та и зевнула, деликатно пряча лицо у мужа на плече, отчего он в приливе неожиданной сладкой нежности обнял ее крепче. — Конечно, лишь на словах и изображениях, но… мне обычно легко дается теория. Возможно, она сказала что-то еще, но Цзян Чэн уже погрузился в блаженную дрему. Он проснулся на восходе, как будто что-то его толкнуло. Постель подле него была еще теплой, но молодая жена стояла у открытого окна, глядя туда, где алеющее небо сливалось с полями цветущих лотосов. Ветерок еле заметно шевелил ее ночное одеяние и распущенные волосы, первые утренние лучи высвечивали контуры тела под тонкой тканью, и Цзян Чэн почувствовал, что совершенно готов начать день с того же, чем завершил предыдущий. — Моя госпожа, — позвал он тихо. Ин Чиле обернулась на голос, и на миг Цзян Чэну померещилось тоскливое и горькое выражение у нее на лице. Но, наверное, это низкое солнце играло с тенями, потому что следом она едва заметно улыбнулась. — Здешний воздух густ и сладок, и мне приснилось, что я тону в нем, — сказала она. — Понадобится время, чтобы привыкнуть. Прошу простить, если я потревожила сон моего господина. Она повернулась спиной к окну, солнце превратило ее наряд в еле заметную дымку, и Цзян Чэн сглотнул. — Дразнишь меня? — А?.. О! — ее улыбка стала удивленной. — И не думала. Но если мой господин желает… — Как бы я мог не желать? — совершенно искренне ответил Цзян Чэн. В эту минуту Чиле казалась ему краше всех женщин на свете. — Но… я слышал, поначалу с этим не стоит торопиться? Не хочу причинить неудобства моей госпоже, я и так вчера, кажется, был несдержан. Его жена — ему нравилось думать о ней так — тихо рассмеялась. — Какая-никакая, но все же я заклинательница, — сказала она. — Сестрички из парчового дома предупреждали, что первые дни постижения премудростей на ложе могут доставить неприятностей, но то для обычных людей. — Она плавно качнула бедрами, и у Цзян Чэна пересохло во рту. — Все в порядке, и на этот счет можно не беспокоиться. Он протянул руки: — Раз так, пусть госпожа взойдет на ложе. — Повинуюсь моему господину с радостью, — церемонно ответила его жена, и эта изысканность заставила сердце Цзян Чэна биться еще чаще. И снова он никак не мог насытиться ею, теперь не только телесно, но и взглядом: смотрел, как тени от ресниц ложатся на щеки, как припухают и алеют истерзанные поцелуями губы, как заострившиеся от страсти соски чертят в воздухе неровные круги, когда он раз за разом приподнимает ее за бедра, чтобы насадить на себя. Эхо их стонов и влажных звуков сопряжения плоти поселилось в углах и за потолочными балками, запах страсти разлился в воздухе. Солнце понемногу поднималось выше, золотило смугловатую кожу Чиле, подчеркивало капельки пота, выступившие на груди. Цзян Чэн слизывал эти капли, дразнил соски языком и втягивал в рот, снова погружал напряженную плоть в горячее лоно и все оттягивал, как мог, достижение сверкающего пика. Как будто это наслаждение даровано было на краткий миг, и кто-то мог бы отнять его после. Излившись, он без сил упал на ложе рядом со столь же измученной женой. Хотелось пить, и кувшин с водой стоял неподалеку, но Цзян Чэну казалось, что сейчас и поднять руку для него — титанический труд. — Моя госпожа не жалеет?.. — спросил он неожиданно для себя, вряд ли сам зная точно, что имел в виду. Слипшиеся от пота ресницы дрогнули. — Пока Чиле не видела ничего, кроме ложа, — чуть-чуть насмешливо заметила она, — так что преждевременно делать выводы… Что до этого аспекта супружества, то жалеть не о чем и жаловаться не на что также. Она подняла руку — убрать намокшие от пота волосы, — и Цзян Чэн впервые обратил внимание на широкий бронзовый браслет на ее левой руке, покрытый символами, как бумажный целебный талисман. Браслет не подходил к ночным одеждам, да и на руке сидел пониже локтя, смахивая на боевой наруч. — А это?.. — он указал на странное украшение, и жена досадливо нахмурилась. — Неудачная ночная охота. То есть удачная — я осталась жива… Там плохо заживающая рана. Наши мастера считают, что это слабое проклятье. — Как так вышло? — Цзян Чэн резко приподнялся на локте. — Когда? — Лет пять назад, — она повела плечом. — Я плохо помню, что там случилось. Моему господину стоит расспросить батюшку, он там был и все видел… Как мне говорили, тварь полоснула меня когтями. Я долго болела потом. Один след в конце концов затянулся полностью, а другой все никак не желает. Мне обещали, что по мере продвижения в совершенствовании заживет и этот, так что я, — она усмехнулась, — стараюсь изо всех сил. Пять лет назад, прикинул Цзян Чэн, его супруге едва исполнилось пятнадцать. Что ж, в пятнадцать лет они с Вэй Ином вовсю участвовали в ночных охотах, хоть и под присмотром взрослых. Клан Ин невелик, вполне резонно, что девочка точно так же ходила охотиться вместе со старшими. А что не досмотрели, не уберегли в полной мере — тут ничего не поделать, бывает всякое. — Пусть мой лекарь осмотрит эту рану, — на всякий случай распорядился он, и Чиле развела руками: — Пусть осмотрит, само собой. Быть может, он более сведущ, чем мы в дикой Хэшани. Цзян Чэну понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, что его слова прозвучали оскорбительно. Оберегать чувства собеседников он перестал очень давно, но тут необходимо было вспомнить это искусство, и срочно! Он взял руку супруги и коснулся губами ее пальцев. — Не сердись, моя госпожа. Я встревожился, только и всего. А если ты желаешь оттачивать силу и мастерство, я почту за честь составить тебе компанию. Жена весело хмыкнула и осторожно отняла руку. — Мой господин переоценивает мои возможности. Пока еще я едва ли способна тренироваться вместе с ним. Но если супруг не откажет мне в разрешении охотиться, как я привыкла дома, это будет так любезно с его стороны… — Как бы можно было отказать в этом супруге главы ордена! Когда они наконец нашли силы подняться с постели и привести себя в порядок, Цзян Чэн чувствовал такую легкость и даже беспечность, как, наверное, ни разу за последние полтора десятка лет. Конечно, было еще рано судить, как мудро заметила молодая супруга, но в сердце главы Цзян поселилась и крепла уверенность в том, что женился он исключительно удачно. *** Он все-таки спросил главу Ин о ране под браслетом-талисманом. — Ох! — всплеснул руками тесть. — Ох, до чего тяжелый был год! Бедная моя А-Ле после той охоты без малого три луны в помрачении была, то себя не помнила, то людей вокруг… мать покойную все звала… Да и после то и дело как не от мира сего ходила. Боялись, не опамятуется. Но прошло, прошло, хвала Небесам, одолела моя девочка эту дрянь. А что за дрянь, мы и сами не поняли. У нас в горах много всякого бывает, чего ни в книгах, ни в байках не сыскать. Лезет, как из преисподней прямиком. Провожая людей из Хэшани и отряд, направленный туда из Юньмэна, чтобы разобраться с нечистью на руднике, Цзян Чэн нет-нет да и думал, что случись ему тогда, пять лет назад, оказаться в Хэшань Ин, и странно ведшая себя Ин Чиле, пожалуй, не избежала бы пробы Цзыдянем. Он ведь тогда и правда верил, что Вэй Усянь может захватить живое тело. Особенно — ослабленное ранением и проклятьем. Но теперь Вэй Усянь занимал отданное ему по доброй воле тело дурачка из Мо, а его прежнее золотое ядро горело в груди самого Цзян Чэна, и то чувство, что не давало покоя, заставляя выискивать темных заклинателей и просто подозрительных особ, осыпалось пеплом, оставив после себя странную пустоту. Конечно, и сейчас возможно, что клочок тьмы отравляет кровь Ин Чиле, но если за прошедшие годы никакого вреда от этого не было, то не будет и впредь. Темные силы очень плохо умеют терпеть, они сразу же показали бы себя… — Мой господин? Улетевший отряд давно скрылся в темнеющем небе на востоке, а молодая жена стояла подле и глядела вопросительно. Цзян Чэн прочистил горло. Почему в ее присутствии он смущается, как будто ему снова семнадцать?! — Если моя госпожа не слишком устала, я готов прямо сейчас познакомить тебя с некоторыми обязанностями госпожи Цзян… по хозяйству, я имею в виду! — и порадовался, что уже смеркалось, и всем, кто бы ни находился рядом, не были видны его запылавшие уши. Чиле, впрочем, все прекрасно разглядела, но ответила очень серьезно — и только в глубине ее глаз плясали огненные бесенята, а может, это просто закат отразился в них так причудливо: — Любые обязанности, которые возложит на меня господин супруг, я приму и буду исполнять со всем тщанием. — И добавила тихонечко: — И по хозяйству, конечно, тоже. *** — Лань Чжань, Лань Чжань! Что за пышное послание? Совет орденов? — Большая охота. — Что-то случилось, или Ланьлин выделывается по привычке? — Это Юньмэн. — Да ну?! Лань Чжань! Дай посмотреть! Ну Лань Чжа-ань… — Руки. В туши. — Это не тушь, это… ай, ты не хочешь знать. В Пристани нашествие нечисти? Зачем Цзян Чэн собирает охоту? — Нашли гнездо среди проток к западу от Пристани. Глава Цзян счел уместным пригласить другие ордена. Для совместной тренировки молодежи. — А-а, повеселиться? Как в старые времена, эх. Ты поедешь, Лань Чжань? — Должен. — Возьми меня с собой. Что? Я буду без тебя скучать! Натворю каких-нибудь глупостей, почтенный дядюшка опять выгонит меня из Обители, и буду я ждать тебя под стеной, голодный и холодный… — В прошлый раз ты не зашел в резиденцию и ждал меня в гостинице. — Ну и что? Это же охота, да еще в протоках! Знаешь, какой там лабиринт! Если держаться с краю охоты, я ни за что не столкнусь с Цзян Чэном… ой, в смысле, пригляжу за мелкими, а то заблудятся еще, и потом… Не смотри так. Ты сквозную дырку во мне проглядишь. На что я буду похож с лишней дыркой, а? Хотя… новые возможности... — Вэй Ин! — Я хочу в Юньмэн, Лань Чжань. Здесь хорошо, везде, где ты, хорошо, но там… — Твой дом. Собирайся. — Лань Чжань! Я люблю тебя, я говорил?! — Мгм. *** Последние дни Цзян Чэн то и дело украдкой глядел себе под ноги, чтобы убедиться, что все еще ходит по земле, а не летает без всякого меча. Он не помнил, чувствовал ли когда-нибудь еще такую гордость и легкость, не омраченную ни болью, ни усталостью, ни чужим превосходством. Он не знал, счастье ли это, но ощущение было пьянящим — куда там «Улыбке Императора». В ордене Юньмэн Цзян все было хорошо. Не просто хорошо — превосходно. Ин Чиле взяла в свои руки заботы по хозяйству с той же непринужденной легкостью, с какой принимала мужа на ложе. Вопросы, которые она поначалу задавала, свидетельствовали об опыте и рассудительности, и Цзян Чэн было удивился, а потом сообразил: госпожа Ин ушла из жизни давно, и Чиле все прошедшие годы исполняла обязанности госпожи в своем клане. Конечно, Юньмэн Цзян многократно превосходил Хэшань Ин и размерами территорий, и количеством людей, и разнообразием проблем, но принципы управления оставались те же. Через полгода у главы Цзян появилось достаточно свободного времени, чтобы тратить его на праздные развлечения, о которых он успел позабыть за прошедшие полтора десятка лет. Супруге пришлось напоминать ему, что можно просто гулять, любуясь лотосами, просто читать — не доклады или справочники, а, скажем, заметки о путешествиях и сборники стихов. Стало можно пойти искупаться — не наспех окунуться, а с удовольствием поплавать среди лотосовых стеблей, ныряя до дна или лежа на поверхности и бездумно глядя в небо. Он заново прочувствовал вкус прогулки по базару — не инспекции! прогулки! — когда бродишь по рядам, останавливаешься принюхаться у лотка с пряностями, обмениваешься приветствиями со знакомыми торговцами и нет-нет да углядишь что-то новенькое, вкусное или любопытное. А дома его ждала жена, его А-Ле, и подавала ему чай, как тогда, в первый раз, — на коленях, гибкая, как трава, и изящная, как лучшая каллиграфия. Только теперь она не прятала взгляда, и от ее улыбки становилось спокойно и тепло — или беспокойно и горячо, и тогда чаепитие обычно сменялось удовольствиями другого рода… Через полгода после свадьбы Цзян Чэн уже не страшился признаться себе, что влюблен в жену. По уши. Невзирая на почти еженощные их встречи на ложе, госпожа Цзян все еще не понесла. Она тратила много времени на тренировки, как-то раз прямо сказав мужу: — Если я собираюсь подарить главе ордена наследника, я сама должна развить свои способности как можно лучше. Слабая мать едва ли выносит как должно дитя сильного отца, а золотое ядро моего супруга пылает так, что я это временами… слышу. Это мог бы быть комплимент, но Цзян Чэн невольно закусил губу. Он старался не вспоминать о том, что сказал Цзинь Гуанъяо незадолго до смерти, — о том, что ядро Вэй Усяня сделало его сильнее; но и забыть об этом не мог. Чиле, бросив один только взгляд, покаянно опустила голову. — Ты знаешь, А-Ле? — безнадежно спросил ее Цзян Чэн. — Все знают, — вздохнула она коротко. — Прости, господин мой, я не хотела задеть тебя. Слишком много народу было тогда в храме Гуаньинь, чтобы тайна осталась тайной. Довольно одного не к месту оброненного слова… А может, еще в Пристани нашлось немало людей, способных, подобно Цзинь Гуанъяо, сложить два и два. Слух разлетелся, как лесной пожар, и удивительно еще, что до сих пор никто не рискнул открыто попрекать главу Цзян чужой силой. Он сжал кулак, погладил большим пальцем прохладный резной бок Цзыдяня. — Тоже… считаешь, что это… достойно презрения? Прошло почти два года, и он перестал лезть на стенку при одном только упоминании о том, что пользуется чужим золотым ядром. Но теперь это было как подживающая, зудящая ссадина, которую и трогать не стоило, и не трогать не было сил. — Презрения?! — переспросила Чиле с таким изумлением, что Цзян Чэн вскинул голову, встречая ее взгляд. — Достойно презрения что, господин мой? Преданность друга и вассала, отдавшего то, что дороже жизни? Его бескорыстие? Ваше неведение? Или то, что вы не выбросили этот дар, когда узнали правду? Что здесь можно презирать? Такие истории остаются в веках как пример верности и благородства! Цзян Чэн помотал головой, не в силах ответить. Чиле все говорила верно, но он — он понимал, что натворил. Не зная, что так сильно изменило Вэй Усяня, он даже не попытался выспросить, разузнать. Привычный к тому, что Вэй Усянь всегда сильнее, увереннее, лучше знает, что делать, оставил его наедине с тьмой — и тьма его в конце концов сожрала. Цзян Чэн не мог забыть или простить Усяню гибель Яньли, да и Цзинь Цзысюаня, хотя зятя он никогда особенно не любил. Но все чаще в это горькое непрощение вползала, как аспид, другая мысль: а что он сам, глава ордена Цзян, сделал ради того, чтобы его вассал, друг и почти что брат не уходил во тьму так быстро и так глубоко? Мог ли он что-то сделать? Сколько во всем, что случилось, его собственной вины? А если б он тогда не бросился отвлекать отряд Вэней? А если… если… Горячие пальцы Чиле легли поверх его ладони. — Господин супруг мой. А-Ле слишком юна, чтобы судить о том, чему не была свидетелем, но ведь столькими мудрецами сказано: не жалей о том, что уже случилось, создавай то, чему предстоит случиться. Цзян Чэн определенно встречал когда-то эту фразу, едва ли не в сборнике изречений Вэнь Мао. Мудро сказано, бесспорно, вот только как этим руководствоваться? — Если у моей госпожи есть для меня добрый совет, я его охотно выслушаю, — сказал он, давя шевельнувшееся в груди раздражение. Что можно тут посоветовать? Помириться? Поговорить?.. Говорили уже. Ничем хорошим это не кончалось каждый раз. — Завтра главе Цзян доложат о гнезде нечисти в протоках у западного рукава реки. Гнездо старое, крупное, но твари там опасны лишь числом. Глава Цзян мог бы пригласить другие ордены на ночную охоту: молодежь потренируется, старшие присмотрят за ними и сами разомнутся. На такой охоте можно заниматься нужным и важным делом, плечом к плечу с кем-то, но не имея времени отвлекаться на дурные воспоминания… Цзян Чэн моргнул. Он живо представил себе, как они вдвоем с Вэй Усянем несутся на мечах низко над водой, высматривая тварей. В юности Усянь почти всегда выигрывал в числе убитых гадин, но… у его нынешнего тела слабое ядро. Наверное, он и летает еще не слишком хорошо… Пусть у Старейшины Илина много способов сладить с нечистью, но разом играть на флейте и контролировать летящий меч не так-то просто. Как он будет сочетать все это? Сумеет ли? Не нужно ли будет приглядывать за ним, как за подростком… — А-Ле, — спохватился он, — откуда ты знаешь про гнездо? — Рыбаки рассказывали, — жена лукаво улыбнулась. — Они не поняли, что это такое, а управляющий послал отряд на проверку. Но я не впервые слышу подобные описания — по всем признакам это водяные гули, они чаще прочей нечисти встречаются в Юньмэне, верно? Дальние протоки на западе пустынны, там поблизости никто не живет и мало кто заплывает, поэтому гнездо долго не замечали, и оно разрослось до неприличия и стало рассылать разведчиков, готовится образовать дочернее гнездо. Разведчики мелкие, юркие и не нападают на человека — для них слишком крупная добыча. Потому рыбаки их не распознали. — Глаза Чиле азартно блестели. — Правильно ли я усвоила здешние обыкновения, мой господин? — Если завтра, — ответил ей Цзян Чэн, — придет весть о большом гнезде водяных гулей на западе, я созову охоту в твою честь, моя несравненная госпожа. И напишу приглашение в Гусу, добавил он про себя. Когда супруга мудра, не последовать ее совету значит погрешить против добродетели. Позже в этот день он подумал было, откуда у молодой женщины, всю жизнь проведшей в малолюдной глубинке, может взяться столь тонкое понимание людей, но мысль уплыла прочь, несомая потоком других: у главы Цзян все еще хватало важных дел.