Простить нельзя помиловать

Глядя, как на тренировочной площади выстраиваются под знаменами своих орденов юные заклинатели, Цзян Чэн не мог не вспоминать состязание лучников в Безночном Городе. Все было так похоже — и так по-другому. Место представителя ордена Лань занимал, как и прежде, Лань Цижэнь. Сам глава Лань уже вышел из затвора, но ограничивал себя в развлечениях, и прислать вместо себя наставника молодежи было очевидным решением. Ханьгуан-цзюнь вместе с… со своим спутником на стезе совершенствования оставались где-то там, в толпе взрослых заклинателей; Вэй Усянь не пришел поздороваться, да Цзян Чэн и не ждал, что придет. Цзинь Лин восседал в кресле под пионовым стягом, держал спину очень прямо и старательно не смотрел на дядю: дулся. Он вытянулся, почти совершенно утратил детскую округлость лица, и Цзян Чэн поглядывал на него со смесью гордости и пронзительной тоски: еще совсем недавно мечталось, чтобы этот сопливый, визгливый, теплый комочек превратился в человека, и вот — он почему-то взрослый, а ты вроде как уже и ни при чем, и не нужен… Нужно будет потом поговорить с ним. Выпить. Уже не чаю. И обязательно представить ему Чиле. И Не Хуайсану тоже. Вон он, разом вальяжный и робкий, старающийся занимать поменьше места на массивном кресле главы ордена Не. После храма Гуаньинь Цзян Чэн перестал верить в «я не знаю, я ничего не знаю», но все-таки не мог сопротивляться привычке относиться к Незнайке снисходительно. Привычка была опасная, он это понимал. Нужно будет поговорить с женой на эту тему… Он успел уже пожалеть, что не посадил Чиле подле себя. Это не возбранялось, но из остальных никто не был женат, и Цзян Чэну показалось неловко… а теперь ему не хватало жены под боком, ее метких, порой колких замечаний, ее внимания, направленного туда, куда ему и в голову не пришло бы смотреть. Поистине, женщина дополняет мужчину. Нет ян без инь, Неба без Земли. Но ничего. На охоту они полетят вместе, рука об руку. ...и если встретят Вэй Усяня, быть может, присутствия Чиле хватит, чтобы они не наговорили друг другу ядовитых слов, как это получалось теперь всегда… Юньмэнский управляющий зачитывал молодежи предписания для охоты. Водяные гули — далеко не самые опасные создания, но даже они представляют угрозу, когда их много, а вдобавок охотиться придется не с берега, а летя над водой и камышами, подболоченными окошками, затянутыми ряской, над корягами, скрывающимися под самой поверхностью — зацепись краем одежды, и сдернет в воду. Потому юным охотникам надлежало держаться группами не менее чем по трое, непременно каждому иметь при себе фонарь и талисман сигнального огня и ни при каких условиях не теряться из виду взрослых наблюдателей. Мальчишки слушали, шептались, перетаптывались, посмеивались. Для них это было грандиозное приключение. Цзян Чэн поймал себя на острой зависти: он бы тоже хотел, чтобы в его жизни ничего не было опаснее и азартнее, чем ночная охота. Пропели трубы, знаменуя окончание построения. Сейчас все участники охоты получат возможность поесть и отдохнуть, а на закате снова выстроятся, теперь уже группами, чтобы лететь на запад, к гнезду нечисти. Цзян Чэн встал и, очутившись в перекрестье взглядов главы Цзинь, главы Не и наставника Лань, церемонным жестом пригласил их пройти в павильон. То, что он воображал себе еще в дни сватовства, сбывалось: Чиле приветствовала его гостей грациозным поклоном, и Цзян Чэн, нарочно не сводивший глаз с Лань Цижэня, увидел, как лицо наставника дрогнуло в довольной улыбке. Жаль было, что не Лань Сичэнь: тот бы улыбнулся, как умел, наверно, он один, не только лицом — словно бы всем собою. Чиле заслуживала этого. Не без удовлетворения Цзян Чэн отметил, что Цзинь Лин уставился на новоиспеченную тетушку, едва не забывая дышать. Госпожа Цзян не была красива, но сам Цзян Чэн об этом давно позабыл и только теперь, поглядывая, как у Цзинь Лина приоткрылся рот, понимал: правильные черты лица и белая кожа ничего не значат в сравнении с величавой статью и безупречными манерами. А вот взгляд Не Хуайсана был цепок и чрезмерно пристален. На что он смотрит? Хуайсан, ценитель картин, вееров и стихов… В следующий миг Цзян Чэн поклялся себе, что на ближайшей крупной ярмарке купит жене достойные ее гребни и шпильки вместо скромных серебряных заколок, привезенных еще из Хэшани. Как он мог забыть, как мог не подумать! Женщине нужны украшения! Госпоже Цзян нужны великолепные украшения! Да и платья, если задуматься, тоже. И ножны к мечу. Обед прошел идеально. Цзинь Лин забыл дуться; Не Хуайсан, завидев мясные шарики в ажурных клетках из корня лотоса, притушил на время свою стеснительность и рассыпался в похвалах вкусу хозяйки и глазомеру повара, а затем надолго заткнулся: жевал; наставник Лань наслаждался мелкими кусочками… чего-то и выглядел полностью умиротворенным; и ни о чем, кроме предстоящей охоты да еще погоды и урожаев, разговор не заходил. Обычай пить чай в беседке принесла в Юньмэн тоже Чиле, и они сидели и пили чай и подогретое вино, любуясь лотосами и обмениваясь ничего не значащими репликами, как будто старые приятели, которым нечего делить и не о чем спорить. И когда настало время собираться на охоту, и Лань Цижэнь, кланяясь на прощание, изрек: «Гостеприимство главы Цзян выше всяких похвал», давным-давно не ученику и не мальчишке Цзян Чэну стало тепло на душе. Как будто в этом была его заслуга. И позже, когда, следуя за меркнущим багрянцем заката, заклинатели неслись на мечах над темными водами проток, и Чиле следовала чуть в стороне и позади, не отдаляясь ни на ладонь, глава Цзян чувствовал себя совершенно счастливым. Сигнальный огонь Гусу распустился в небе почти совсем рядом, и Цзян Чэн не задумываясь направил меч в ту сторону. На их с Чиле счету было уже больше десятка гулей, и это слегка тревожило: насколько же крупным было гнездо? Возню у поверхности воды было видно едва-едва: дрожащий свет единственного уцелевшего фонаря не давал различить, сколько там людей — или, быть может, гулей. Чиле швырнула световую печать: в желтоватых ее лучах стало понятно, что двое, едва удерживаясь на мечах, тянут из воды третьего, а в воду его пытаются увлечь с полдюжины рук. — Замерли! — заорал Цзян Чэн, и с руки его сорвалась фиолетовая молния Цзыдяня. Она прошлась по тянущимся из воды когтистым рукам, задела и ноги попавшегося им заклинателя — ничего, это пройдет, лучше так, чем достаться нежити. Гули с сипением и бульканьем отцепились и нырнули, а двое «спасателей» втащили пострадавшего на один из мечей. — Ты вовремя, Цзян Чэн… в смысле, глава Цзян. Узнать молодых заклинателей из Гусу в двух перемазанных ряской чучелах было сложно, а в третьем таком же, только в черных одеждах — Вэй Усяня… безнадежная затея. Парень, которого едва не утянули под воду, а потом огрели Цзыдянем, тихо скулил сквозь зубы, скорчившись на мече у ног собрата и с трудом удерживая равновесие. — На сушу, немедленно, — сказала Чиле. — Вон туда, где ивы. — Она подняла фонарь выше, и пляшущий свет высветил купы ив, нависшие над водой. — Цзинъи, держись, — тяжело дыша, позвал тот из юношей, что держал в воздухе меч. — Сейчас отдохнем. Не сговариваясь, Цзян Чэн, Чиле и Вэй Усянь окружили меч с двумя наездниками и не спеша двинулись в сторону ив. Говорить не хотелось, да и о чем? Сначала надо было добраться — и надеяться, что островок достаточно велик, чтобы разместить их всех. — Как… — щелкая зубами от холода, начал Лань Цзинъи, едва придя в себя, — как же я достану меч?! Не могу призвать... Вэй Усянь бодро ответил: — Сначала выбьем гулей, потом поныряем. Я отлично ныряю, вот увидишь, достану тебе твой меч. — Как так вышло, что ты его лишился? — сумрачно спросил Цзян Чэн. Он не хотел пугать мальчишек — просто подумал, что Усянь и правда всегда нырял лучше всех, и это изрядно испортило настроение. Ответил не Лань Цзинъи, а второй юноша: — Мы сожалеем, что доставили беспокойство главе Цзян. Мы допустили ошибку, спустившись слишком низко, и гули, высунувшись из воды, схватились за меч Цзинъи. Цзян Чэн втянул воздух сквозь зубы. Ошибка новичка — и мальчишки из Гусу, очевидно, если и знали, какова безопасная высота, все равно не имели привычки точно ее соблюдать. Но… — Вэй Усянь, а ты куда смотрел?! Ты разве здесь не затем, чтобы предупреждать вот такие дурацкие промахи?! Против ожиданий, против обыкновения Вэй Усянь не вскинулся возмущенно и не попытался свести все к шутке. Он продолжал обирать ряску с рукава и заговорил подозрительно тихо: — Сам не знаю, Цзян Чэн. Летели, как я сказал. Эти твари выпрыгивают из воды. Я не помню такого, но… наверное, я просто… забыл. Последнее слово далось ему с заметным трудом. От такого признания в груди Цзян Чэна полыхнула мгновенная ярость. — Забыл?! Как ты мог забыть, ты всю жизнь… — Выпрыгивали из воды? — мягкий и низкий голос Чиле перекрыл его возглас с поразительной легкостью. — Гули? Они не могут. — Что… — взбешенный, Цзян Чэн обернулся к жене, но тут до него дошел смысл произнесенных слов, и гнев схлынул, уступая место тревоге. — Да, точно. У них нет хвостов, они не прыгают. Вэй Усянь, это гули вообще? Вэй Усянь разом подобрался. Да и мальчишки из Гусу тоже. Чего не отнять: тренируют там отлично. — Похожи во всем. — Вот теперь он стал похож на себя — такого, каким Цзян Чэн помнил его из детства. В темноте не бросалось в глаза, что и рост, и черты лица не те. — Лапы, голоса, запах, волосы эти их мерзкие. — А ноги? — Не видел. Они не в полный рост выскакивали. Цзинъи? — Простите, учитель Вэй, я не знал, что надо обратить на это внимание, когда пытаешься не потонуть… — Хвостов нет, — напряженный голос второго юноши заставил обернуться всех. Да, хвостов у этих тварей действительно не было. Вместо них — и ног — было что-то вроде юбки. Или купола медузы. Ходить по земле они не могли — зато ползли очень резво. И их было много. Куда больше десятка. Может, даже больше сотни. — Морские гули, — сказала Чиле вполголоса, и Цзян Чэн услышал, как с тихим свистом скользнул из ножен ее меч. — Поднялись из залива в устье реки. Ядовитые. Рядом пропела первую неприятную, режущую ноту флейта. — Сладишь с ними? — требовательно спросил Цзян Чэн. Не то чтобы он боялся: в конце концов, они могли просто улететь; но масса прущих из воды тварей... впечатляла. — Не уверен, — отрывисто ответил Вэй Усянь, и Цзян Чэн с трудом поверил ушам. Этот — и в чем-то не уверен?! — Все, порожденное морем, плохо управляется тем, что рождено землей, — скороговоркой пояснил Вэй Усянь. — Попробую их хотя бы замедлить. Сычжуй, прикрывай Цзинъи, держитесь ближе к нам. И заиграл. Твари и вправду будто бы растерялись, но убираться прочь не желали: медленнее, но продолжали выбираться на сушу и ползти к людям. Флейта пела, а Цзян Чэн хлестнул по гулям Цзыдянем. Множество мелких лиловых молний брызнуло по «юбкам» нечисти, раздался вой боли и ярости, но сил ползти быстрее у тварей не нашлось. — Бейте их, — скомандовал Цзян Чэн. И они принялись за дело: кнут, два меча, флейта и талисманы. Цзян Чэн умел сражаться кнутом и мечом одновременно, но делал это лишь оказавшись в толпе врагов, когда можно не оглядываться — не заденешь ли кого. Да и нужды не было: песня Чэньцин сделала тварей вялыми. Справлялись и так. Справлялись отлично, пока Лань Цзинъи, тот, что потерял меч, вдруг не закричал «Сзади!» Несколько тварей заползли из воды на ветви ив и теперь подбирались к сражающимся с тыла. Они были совсем близко, Цзян Чэн крутанулся на месте, полоснул Цзыдянем по когтистым лапам и услышал сдавленный крик Чиле, и в тот же миг напев флейты оборвался. — Цзян Чэн! Холодея, Цзян Чэн обернулся. Он все-таки задел своих. Чиле упала на колени, скорчилась, пытаясь унять боль: Цзыдянь зацепил только ее плечо, но это был удар, нанесенный изо всех сил, с желанием убить, уничтожить, обратить во прах. — А-Ле… — выдохнул он без голоса, не в силах шевельнуться; у него перед глазами как наяву стояла Яньли с кровавой пеной на губах. Вэй Усянь застыл, уронив руку с флейтой, и в его полных ужаса глазах Цзян Чэн прочел то же самое воспоминание. — Учитель Вэй! Глава Цзян! Крик Лань Сычжуя смешался с глухим рычанием гулей, которых больше не замедляла Чэньцин. Чиле вскинула голову. Ее мелово-бледные щеки блестели от слез, но рот кривился в гневной гримасе. — Что с вами? Хотите, чтобы нас гули сожрали? Деритесь! Вэй Усянь резко выдохнул, кивнул и снова поднес к губам флейту. На сей раз звук, исторгнутый ею, был не музыкой — жутким скрежещущим визгом. Голова гуля, подползшего ближе прочих, лопнула, как сброшенный с крыши арбуз. И еще одного. И еще… Цзян Чэн вернул Цзыдянь в форму кольца и выхватил Саньду. Он не смел больше рисковать. Когда они закончили, и темные воды перестали выплевывать все новых тварей, у Вэй Усяня шла носом кровь, мальчишки из Гусу едва стояли на ногах, и сам Цзян Чэн тоже испытывал сильнейшее желание присесть. Руки ныли так, словно он рубил дрова на целую зиму вперед. Чиле как будто пришла в себя, хотя кривилась от боли при малейшем движении и не могла не то что поднять руку — пошевелить ею. Цзян Чэн боялся даже прикоснуться к ней, опасаясь причинить еще боль. Так и стоял столбом, усталый, напуганный, виноватый и злой. А вот Вэй Усянь, утеревшись рукавом, плюхнулся рядом — на пристойном, правда, расстоянии, иначе бы точно сам отведал Цзыдяня. — Все это было на редкость внезапно, — заявил он, — и мы все даже поздороваться не успели. Я могу задать глупый вопрос? Вы же госпожа Цзян, правда? — Придурок, — не удержался Цзян Чэн. Чиле едва заметно кивнула. — Ин Чиле, — представилась она. — И я разговариваю… со Старейшиной Илина? — Ай, что вы, госпожа, — Вэй Усянь замахал руками, но выходило у него это и вполовину не так задорно, как обычно. От усталости, наверное. — Старейшина Илина помер, уж тому пятнадцать лет или около. С ним теперь не поговоришь, да и не надо, так себе развлечение, вон глава Цзян помнит, наверно. Выражение лица у Чиле сделалось странное — Цзян Чэн не мог понять, что оно значит. Что-то… недоброе. Угроза? Презрение? Злая тоска? Хотя, быть может, это боль все искажала, да еще неверный свет фонарей, ложащийся желтыми полосами на воду. — Вэй Усянь, — одернул он, — прекрати выделываться. Моя госпожа, все верно, он был Старейшиной Илина, да и сейчас, как я погляжу, не чуждается темных искусств… — Я осторожен. Честное слово, Цзян Чэн. Да и Печати больше нет. Госпожа Цзян, а скажите, как вы опознали морских гулей? Я слышал, вы родом с гор. Чиле криво усмехнулась. — Читала землеописания, мастер Вэй. Некогда залив, куда впадает эта река, стал слишком опасен для судоходства, и тварей там старательно истребляли силами всех орденов. Сохранились записи. Восемьдесят лет назад считалось, что гулей больше нет вовсе, но, наверно, какие-то затаились — море сетью не прочесать. Следить за этим перестали, и вот результат. — Как вы только запоминаете такую… пыльную историю! — восхитился Вэй Усянь. Детский восторг его был заразителен: Цзян Чэн поймал себя на широкой улыбке и постарался согнать ее с лица. — У нас в горах мало развлечений. Остается только читать. Казалось, обаяние Вэй Усяня стекало с Чиле, как вода с утиных перьев. Почему-то от мысли, что почти-брат, всегда много более удачливый в любом общении с людьми, не понравился его жене, у Цзян Чэна потеплело на душе. — Моя госпожа, — позвал он, — быть может, нам вызвать подмогу? Одного меча недостает, да и тебе вряд ли стоит пытаться лететь самой. — Пожалуй, — отозвалась она, не задумываясь. — Но, мастер Вэй, молодые господа из Гусу, пожалуйста, не рассказывайте никому про этот несчастный случай, — она коснулась плеча и поморщилась. Вэй Усянь и Лань Сычжуй одинаково кивнули, а вот Лань Цзинъи недоуменно переспросил: — Но ведь это всего только несчастный случай… с любым может случиться, разве нет? Собрат по ордену пихнул его локтем, а Вэй Усянь усмехнулся: — Вот именно такого случая никогда не должно получиться у главы Цзян. Поэтому мы молчим как рыбы, Цзинъи. Цзян Чэн запустил в небо сигнальный огонь и уселся рядом с женой в ожидании. Пользуясь темнотой, потихоньку взял ее здоровую руку в свои и обратился мыслями к Цзыдяню. — Больше он никогда не причинит тебе боли, А-Ле. Теперь ты тоже его хозяйка. Чиле молча положила голову ему на плечо. *** Погибших на охоте не было. Ни единого. Раненые — были. Чудом не захлебнувшиеся — тоже. Обожженные ядом морских гулей — немало. Но все это были ожидаемые издержки: охота — не турнир; да и совсем зеленых юнцов, едва вставших на мечи, среди охотников не нашлось, и правило «не оставаться одному» так или иначе соблюдали все. Лазарет, заблаговременно развернутый в Пристани Лотоса, не испытывал нужды ни в лекарствах, ни в лекарях: многие взрослые заклинатели из других орденов, владеющие навыками целителей, поспешили на помощь местным, и даже тяжелым раненым предстояло провести в постели самое большее дней десять. Превосходный итог столь крупного и сложного предприятия. По крайней мере, так сказал Лань Цижэнь, и Цзян Чэн не мог припомнить, чтобы наставник кого-то когда-то похвалил незаслуженно. Он и на заслуженные-то хвалы скупился. «Несчастный случай», приключившийся с госпожой Цзян, остался незамеченным. Юные заклинатели из Гусу, как им и было сказано, молчали. Вэй Усянь, точно как обещал, при свете дня слетал на место бесславной утраты меча Лань Цзинъи и добыл клинок со второго или третьего нырка: там было, по правде сказать, совсем мелко, и неудивительно, что гули сумели выпрыгнуть высоко в воздух. Цзян Чэн не отпустил его одного — снарядил двоих младших заклинателей, чтобы хоть покараулили, а Вэй Усянь не стал спорить, моментально согласившись с утверждением, что о повадках морских гулей он ничего не знает, и охотятся ли они днем — тоже. Самое при этом было удивительное, понял Цзян Чэн уже потом, что они не разругались в пух и прах на третьей же фразе. Как будто совместный бой что-то сдвинул в их отношениях — пусть на волос, но все-таки. За это, в сущности, следовало благодарить Чиле, и Цзян Чэн, пользуясь минутой затишья после ужина, вознамерился так и поступить. А может, и извиниться еще раз за неудачный разворот с Цзыдянем: от одной мысли о том, что он едва не искалечил жену, начинали холодеть руки. Возможно, он чуточку лучше представлял теперь чувства Вэй Усяня, чье оружие нанесло удар без его намеренья. И возможно, что именно поэтому злость не полыхнула в груди пожаром, а лишь коротко ожгла, когда он увидел Чиле на пирсе в обществе этих двоих — Вэй Усяня и его спутника на стезе. Лань Ванцзи стоял в стороне, всем видом подчеркивая, что не участвует в разговоре, но он смотрел — и от того, как он смотрел, холодок пробежал по спине Цзян Чэна. Что могло заставить могущественного Ханьгуан-цзюня настороженно замереть и не спускать глаз с госпожи Цзян, будто она не молодая женщина, а опасное и непредсказуемое существо, которое, быть может, вот-вот бросится на его обожаемого Вэй Усяня? Цзян Чэн ускорил шаг. Цзыдянь уколол палец искрой, отвечая на напряжение хозяина, и тут Чиле сказала что-то — вроде бы любезно, но Вэй Усянь отступил на шаг с ошеломленным видом, а поза Лань Ванцзи тут же сделалась свободнее. О, неужто? Неужто он и вправду подозревал, что молодая женщина — это угроза для Вэй Усяня? Точнее, для их… супружества. Ха! Может ли быть, что эта мороженая акула умеет ревновать? В пору юности Усянь и верно не пропускал ни одного хорошенького личика, правда, всегда ограничиваясь болтовней, улыбками и, может, цветком или спелой локвой, подаренной или принятой в дар… Вот что Цзян Чэн видел впервые, так это чтобы на шутливые заигрывания Вэй Усяня женщина ответила резкостью. Его любили все: и девчонки, и матери семейств, и ветхие бабки. — Чем ты обидел госпожу Цзян, пакостник? — почти безгневно осведомился Цзян Чэн, подойдя и небрежным кивком поприветствовав Лань Ванцзи. Чиле удалялась к жилым постройкам, величаво, но чересчур стремительно: подол, взвихрявшийся у ее ног, свидетельствовал о нешуточном раздражении. Вэй Усянь потер переносицу и пожал плечами. — Кабы я знал, чем, извинился бы, — сказал он, глядя Чиле вслед. — Я всего-то поболтать хотел. Как ей в Пристани нравится, как у вас тут… похорошело все, — он коротко вздохнул. — Правда же, Цзян Чэн, здорово стало. Все как будто… — он повел руками в воздухе, пытаясь подобрать слово, и Цзян Чэн покосился на него подозрительно: чтобы Вэй Усянь — и не знал, как выразить свои мысли вслух?! — Расцвело, — мягко подсказал Лань Ванцзи. Он подошел ближе и стоял теперь у Усяня за плечом. Цзян Чэн поймал себя на готовности поморщиться и постарался сдержаться. Влюбленная парочка не бесила его, как раньше, но что-то было неправильное, царапающее в том, как они смотрелись вдвоем. Глядя на одного Вэй Усяня, легко получалось забыть, каким он был прежде, тем более что теперь Усянь уступал Цзян Чэну годами; но на фоне Лань Ванцзи он выглядел хрупким, тщедушным даже, слишком вертлявым, и от этого что-то сжималось пониже горла: так не должно быть, это неправильно, это не то… — Расцвело, — согласился Вэй Усянь, качнулся было назад, словно собравшись спиной уткнуться супругу в грудь, но прервал движение в самом начале. — Я так рад, Цзян Чэн. Он будто извинялся за что-то, и совсем недавно Цзян Чэн не преминул бы попрекнуть его и радостью — тебе-то чего радоваться, ты же бросил и меня, и Пристань! — и отзвуком вины — и не больно хотелось, без тебя справились! Он и теперь уже открыл было рот… ...и произнес совсем другое: — Так ты что же, вот это ухитрился так сказать, что задел мою супругу? — Похоже на то, — Вэй Усянь сделал кислое выражение лица, но тут его почти перебил Лань Ванцзи: — Вэй Ин был вежлив. Вэй Усянь тут же понес какую-то восторженную чушь о том, что Лань-гэгэ к нему слишком добр, и Цзян Чэна чуть не затошнило от этих сладких речей: как будто «драконьей бороды» объелся. Но он заставил себя не обращать внимания — важно было другое. На свидетельство Лань Ванцзи в таком вопросе можно было положиться, как на подлинник Лао-цзы: уж если он сказал, что Вэй Усянь разговаривал вежливо, значит, тот и впрямь был вежлив безупречно, не позволив себе недолжного слова и даже взгляда. Так что же вывело из равновесия А-Ле? Вряд ли утверждение, что Пристань Лотоса похорошела. — Видно, в обязанности госпожи Цзян просто входит меня недолюбливать, — Вэй Усянь развел руками, разом веселясь и сокрушаясь. — Где-то на какой-то скрижали это записано… лежит себе камень там, под сваями, — он ткнул себе под ноги, — а на нем высечено: «Хозяйка Пристани Лотоса терпеть не может Вэй Ина». Или, не знаю, имя Старейшины Илина что-то отдавило госпоже… — Ее мать была Вэнь, — Цзян Чэн поморщился, — но Чиле слишком молода, чтобы помнить подвиги Старейшины, да и всех нас, если уж на то пошло… — он хотел добавить что-то еще — и вдруг его будто за рукав подергало не такое уж давнее воспоминание: Ин Чиле, еще не жена, не невеста даже, рассказывает о матери. «Женщина, последний раз видевшая Безночный Город в пятнадцать лет». — Госпожа Ин была родом из Безночного Города. Может, и правда имя Старейшины Илина для Чиле… Он осекся, заметив вдруг, какими округлившимися глазами таращится на него Вэй Усянь. Да и у Лань Ванцзи выражение лица стало слегка… ...озадаченным, вероятно. — Что?! — Цзян Чэн… ты взял в жены кого-то вэньской крови? Цзян Чэн взвился, сжимая кулаки: — Еще скажи, это что-то дурное! Не тебе попрекать меня Вэнями, и… Пригоршня холодной воды расплескалась о его лоб. — Чего ты орешь? — Вэй Усянь стряхивал капли с пальцев и совсем не выглядел напряженным. — Я просто удивился. Разве нечему было? Цзян Чэн проморгался, вытер лицо ладонью. Случись это увидеть кому-то еще, он, наверное, был бы в ярости от стыда. Но кроме них с Усянем рядом был один Лань Ванцзи, а он никому ничего не скажет, да и… прежде уже не раз видел, как глава Цзян теряет лицо в разговорах с Вэй Усянем. Будто в самом деле член семьи, при котором можно не сдерживаться. Тоже семья нашлась! Цзян Чэн едва не плюнул с досады. Он еще мог кое-как воспринимать Усяня и его супруга по раздельности. Лань Ванцзи раздражал, но его было за что уважать, и прежде, и ныне. Вэй Усянь ощущался как обломок стрелы у самого сердца: мешает, болит, а попробуй выдерни — и истечешь кровью… Но вдвоем они были чем-то большим, чем-то настолько выламывающимся из всех рамок, что всего терпения Цзян Чэна хватало лишь на несколько минут пребывания рядом. Хрупкий мосток, наведенный А-Ле между ними с Усянем, грозил обвалиться. Если он хотел этот мосток сохранить, нужно было уходить немедленно. Хотел ли он… С берега послышались голоса. Цзян Чэн обернулся: ему махали двое в лиловом, что-то выкрикивали, но ветер с воды относил звуки в сторону. — Прошу меня извинить, — бросил он, кивнул и зашагал прочь, не дожидаясь ответного слова или жеста. Уже ступая на сушу, понял: впервые за все время, что утекло с событий в храме Гуаньинь, в разговоре с Вэй Усянем он не вспомнил о том, что носит в груди чужое золотое ядро. *** — Лань Чжань? Что ты так смотришь? — Ты обеспокоен. — Я? М-м, нет. Я просто думаю о госпоже Цзян. Она какая-то... странная, тебе не показалось? — Вэй Ин… — Да, да. Она жена Цзян Чэна, он в ней души не чает, и это вообще не мое дело, и я рад за него, правда, рад. Но она ведь еще какая необычная женщина, Лань Чжань. — Это так. — Да? Ты согласен? Вот скажи тогда, что ты в ней углядел странного? Ну скажи, что такого? Это же просто обмен впечатлениями, это даже в правилах не запрещено. Нет, не обсуждение! Обсуждение — это когда делают выводы, а мы не будем. Лань Чжань? — Мне показалось… что она ненавидит тебя, Вэй Ин. Но не дает этой ненависти хода. — Ах… выходит, не одному мне показалось. Что ж, раз ее семья из Безночного Города, это очень даже понятно, верно ведь? Ха-ха, похоже, мне и впредь не будут рады в Пристани. Жаль, на самом деле, она потрясающая, настоящая госпожа Цзян, как надо. Я бы хотел с ней подружиться. Представляешь, ее зацепило в бою Цзыдянем, а она даже виду не показала, ну, почти! Ой… я должен был об этом молчать. Но что там, ты же все равно никому не расскажешь, да, Лань Чжань? Нет, не делай такие глаза, это было случайно, я сам видел. — Она сильна духом. — Очень. Эх… Ай, ладно! Может, загляну как-нибудь в Пристань тайком. Или когда госпожи дома не будет. Или… ну, не убьет же она меня, а, Лань Чжань? — Хм. — Знаю, знаю… Но вон Цзян Чэн не убил же до сих пор. Может, и госпожа привыкнет? Я же хороший, правда, Лань Чжань? Правда?