Простить нельзя помиловать

Сны, навеянные курильницей, не приносили отдыха. Цзян Чэн еле добрался до своих покоев: натыкался на углы, пару раз забывал, куда нужно свернуть — и это в родном доме! Когда его подхватили под руки с двух сторон, едва не огрызнулся: вольно же придурку караулить его у дверей! — и едва успел понять, что это не Вэй Усянь, а Цзинь Лин поддерживает его под локоть. Лань Ванцзи, стоявший с другой стороны, глянул вопросительно. — Я не знаю, — сказал ему Цзян Чэн. — Передал. Дальше… не знаю. Полдня он провел в состоянии, близком к обмороку. Ухитрился при этом немного поиграть с сыном: А-Кэ уже понимал, что творится неладное, и что мама больна, тоже понимал, но осознать, насколько все плохо, конечно, не мог. Палочка-другая времени на руках у отца успокоили малыша, и он умчался, сопровождаемый помрачневшей нянькой — той самой, которая когда-то, так давно и так недавно, оберегала вход в покои госпожи Цзян. Переливы гуциня, доносившиеся из лекарских палат, должны бы были умиротворять, но и это не действовало. Все зависело теперь от Чиле, а она… Под вечер прилетели сразу два гонца. Один — из Цинхэ, с письмом от Не Хуайсана: тот выражал беспокойство и спрашивал, не требуется ли чего. Верховный заклинатель мог бы, наверное, быть полезен — если б только знать, чем; Цзян Чэн было сел писать ответ, прося поискать средства для скорейшего восстановления поврежденных и уничтоженных меридианов, но понял, что не может и двух слов связать. Второй гонец примчался из Хэшани. Письмо главы Ин полнилось приличествующим сочувствием, и библиотеку двоюродной сестры он отдавал — на удивление — с радостью. Перебирая книги, которые гонец доставал из мешочков-цянькунь, Цзян Чэн даже понимал, почему так. Истинных жемчужин здесь было на первый взгляд немного, и их нужно было еще распознать. Те же «Три путешествия старика из Гусу» — если не знать точно, что это за книга и в чем ее ценность, ее можно было принять за обычные путевые заметки, какие пишут тысячами… Сборники исторических записок и правил этикета, сказки и легенды, наставление о пути меча и многотомный «О видах совершенствования», и еще десятки названий, с которыми нужно было разбираться — кому? когда? В Пристани Лотоса имелись книжники, готовые все свое время посвящать письменным трудам, а вот в Хэшани работать с этим было некому. И ведь где-то здесь была и книга, содержавшая ритуал дарения тела, и ее нужно было найти и упрятать подальше... — Где носит Вэй Усяня? — спросил Цзян Чэн племянника, но тот лишь пожал плечами. Конечно, мастерство Старейшины Илина у постели больной могло разве что навредить и уж точно не помочь. По какой бы надобности Вэй Усянь ни отлучился, он имел на это полное право. Но сейчас Цзян Чэн мог честно сознаться себе: он хотел, чтобы несносный брат был рядом. Он раздражал бы, нес чепуху, от его болтовни трещала бы голова, но от его присутствия стало бы легче — он всем собой словно утверждал, что все будет хорошо, так или иначе. Даже когда для самого Вэй Усяня уже ничего не могло быть хорошо, он все равно… — Вэй Ин чудесный, — подтвердил Лань Ванцзи, и Цзян Чэн ошалело вскинулся. Он что, все это сейчас говорил вслух? И не в пространство, а прямо… ледяной горе?! Да он вообще не заметил, как Лань Ванцзи появился рядом! — Тебе нужно отдохнуть, — произнес тот. — На себя посмотри, — буркнул Цзян Чэн. У Лань Ванцзи и правда залегли серые круги под глазами, и вообще весь его облик утратил торжественный блеск. Когда-то это зрелище порадовало бы Цзян Чэна. Сейчас… — Не знал, что целительские техники отнимают столько сил. — Всю жизнь тренировал боевые, — когда Лань Ванцзи позволял себе улыбаться — краешком губ, но и это было много — смотреть на него было истинной отрадой для глаз. Даже теперь. — Иная работа с ци. Сложно. — Как… там? — Так же. — Иди отдохни как следует. — Ванцзи мог бы… — Нет, не надо, — Цзян Чэн сначала ответил и только потом вяло удивился, с какой легкостью он понял, что ему намерены предложить. — Я не трачу никаких сил, только сплю. И даже во сне только разговариваю. Ты нужнее моей госпоже. Я справлюсь. А ты — отдохни. Лань Ванцзи кивнул. И улетучился так же беззвучно и незаметно, как пришел. А Цзян Чэн сел медитировать. Он не любил это занятие, успокоить разум ему всегда было сложно, но сейчас другого выхода не было: он не мог спать, потому что тогда не уснул бы ночью, и не решался пить снадобья для бодрости и очищения рассудка, не зная, как они подействуют в сочетании с навеянными курильницей снами. Пропустить же встречу с Чиле он не захотел бы и под угрозой дисциплинарного кнута. Настал вечер; небо затянули тучи, и первые капли дождя уже постукивали по крышам. Здесь, в Юньмэне, ливень и гроза необязательно означали присутствие темных энергий, но Цзян Чэн все равно привычно распорядился усилить стражу и наклеить дополнительные талисманы по углам и над всеми входами. А затем так же привычно, будто это длилось годами, расстелил на полу одеяло. Он ждал увидеть Вэнь Жоханя, но увидел Чиле: на залитом солнцем поле для тренировок, где она сидела на скамье, наблюдая за носящейся молодежью. Ученики тренировали действия во время облавы на стайную нечисть; в роли нечисти выступали старшие адепты. Цзян Чэн замер, не зная, видит ли он Чиле-из-сна или настоящую, но она повернулась к нему, будто ощутив присутствие, и кивнула. — Здесь шумно. Пойдем в сад? — Если это мой сон, почему снится именно это? — спросил он, пока они шли по коридорам и пышно, как весной, цветущему саду. — Я даже не помню толком, когда это было. Просто один из дней… — Не знаю, и никто не знает, — ответила жена. — Этот дар плохо изучен, он редок, и не все даже осознают, что располагают им. — Но у тебя он есть? — Нет. Чего нет, того нет. — Как же тогда ты… — Цзян Чэн нахмурился. — Тогда, с ханьба. Я видел сны, рассказывал же? Видел Луаньцзан и Вэй Усяня, потом Безночный Город с барабанами и тебя, и других Вэней, которых знал… — И? — Вы меня выгоняли оттуда. «Владыка Вэнь не желает, чтобы ты был здесь». В первый раз еще… меня Вэнь Чжулю выводил прочь. Разве это не было твоим… действием? Чиле задумчиво коснулась пальцем губ. — Нет, я не умею этого. Может, это как раз твой дар уловил мои опасения и остерег… — Опасения? — Барабаны. Про ханьба все была чистая правда: мне только уже на горе стало ясно, что происходит. Но про барабаны я, конечно, знаю, — она улыбнулась. — Прости за недомолвку. Очень сложно было бы объяснить, откуда у девочки, не знавшей власти Цишань Вэнь, подобные сведения. Тем более о практике, оборвавшейся еще в правление предыдущего главы Вэнь. — Так что же это было? Расскажи. Они дошли до беседки, увитой цветущей глицинией так плотно, что внутри царил лиловатый полумрак. Невзирая на яркое солнце снаружи, здесь было прохладно, и Цзян Чэн, недолго думая, притянул жену к себе. Она с готовностью прильнула к его груди, и сердце пропустило удар: может… может, все еще образуется?! — Для начала — ты знаешь, возможно, что Илин во времена еще до великих орденов был под властью клана Вэнь? На Луаньцзан было что-то вроде святилища во имя солнца. Сейчас от него не сохранилось даже развалин, а некогда это было сооружение из крупных камней, и восемь раз в году солнце светило через отверстия особым образом, порождая всякие… интересные картины. Но это неважно, важно то, что там проводились некие обряды, праздники — такие же, как в Безночном Городе, в других крупных городах… И на этих праздниках звучала музыка барабанов. Она не имеет ни малейшего отношения к мертвым — она создана ради живых. Когда любой ритм слушаешь часами, поневоле подчиняешься ему, а этот был непростым. С его помощью можно было заставить сколь угодно большую толпу танцевать, или сидеть неподвижно, или пойти в бой — все, что захочет тот, кто управляет барабанщиками. В определенных пределах, конечно: посадить целый город, скажем, вышивать было невозможно… Цзян Чэн вообразил себе эту картину: тысячи, десятки и сотни тысяч человек на улицах Безночного танцуют один и тот же танец. Праздник! Единение сердец! Мы — сила! Он поймал себя на том, что гладит жену, как большую кошку. И не стал останавливаться. — То, что это не просто танцевальный праздничный ритм, а техника управления людьми, держалось в тайне, конечно же. Секретом владела одна из малых семей; правящая знала, но не практиковала. Догадался вот только шестой глава Лань… Эти праздники длились столетиями, но так вышло, что управление толпой для чего-то, кроме веселья, так ни разу и не было применено. И в конце концов семья, владевшая знанием, угасла. Ее последняя дочь вышла замуж в клан Ван. — Тот, который стал потом Иньчуань Ван. — Само собой. А дальше… тот мальчик, так на тебя обиженный, от матери о технике-то узнал, но сам, разумеется, овладеть ею никак не мог, да и барабанщиков обученных ему взять было бы негде. Сложно говорить уверенно — хотел ли он нанести как можно больше вреда, призвав именно демонов засухи в Юньмэн, или ему нужны были любые, чтобы только могли воспроизвести барабаны Безночного… или и то, и другое, мальчик показался мне умненьким. Зачем он врал об украденных душах, не знаю… может, в самом деле демоны его обманули. Они-то хотели только жрать. — Но почему именно Луаньцзан? — С этого и началось. Потому что там было святилище. Там была память. Демонам не нужно говорить с душами людей, они и из камней достанут ответ, если зададут правильный вопрос. Вопрос мальчик им предоставил. — Она коротко вздохнула. — Мне совсем не хотелось, чтобы ты и твои люди стали куклами в руках мастера барабанов. Но что с этим делать, было непонятно. В Гусу Лань придумали амулеты от ритма, мне даже в голову не пришло… я не знаю музыкальных техник. Хорошо, что все случилось так, как случилось. Цзян Чэн запустил руку ей в волосы, вынул шпильку — тяжелые пряди лениво посыпались вниз. — Я не могу свыкнуться с этой мыслью. Тебе не хотелось, чтобы я… Ты же тоже знаешь, кто я и что сделал. Неужели ты — ты простила? Но как? Чиле приподняла голову, позволяя волосам стечь с плеч — на руки Цзян Чэну, на колени, на скамью. — Смерть многое меняет в том, как видишь мир. Да и возрождение постаралось. Мне многих сил стоило остаться в здравом уме, когда… нет, не хочу. Было плохо. Меня удержал на этой стороне только долг перед девочкой, подарившей мне тело. Даже не конечная смерть — с такой жизнью не страшно перестать быть навсегда, тем более когда твой род прервался, и в любом случае ты растворишься в сонме безымянных голодных духов. Но Ин Чиле отдала и жизнь, и будущее, и посмертие, чтобы я… Поэтому я живу вместо нее — так хорошо, как только могу, в этом суть моего существования. Понимаешь? — Я не смог бы так. Я… Наставник Лань говорил, что ты не останавливаешься ни перед чем, раз поставив себе цель. Месть… мешала тебе достигнуть цели? — Можно сказать и так, — Чиле потянулась, прикрыла глаза. — Дева Ин заплатила за то, чтобы мир стал лучше, а не за то, чтобы Владыка Вэнь уничтожил своих обидчиков. Вдобавок у меня нет столько хвороста и желчи, чтобы подогревать память прошлой жизни.— Она холодно усмехнулась. — Впрочем, обидчиков госпожи Ин из рода Вэнь доела нежить в медном руднике. И мне это доставило несказанное удовольствие. Цзян Чэн заерзал, устраиваясь удобнее, задел заколкой кисть глицинии, и на них просыпался небольшой дождь лиловых цветков. Чиле фыркнула, сдувая их с лица, сморщила нос… Как вышло, что в следующий миг Цзян Чэн целовал ее, он не знал — и не желал знать. — Останься, — шептал он в полуоткрытые губы. — Ты мне нужна. Ты нужна А-Кэ. Ордену Цзян нужна его госпожа. Разве твой долг больше не держит тебя? Твои знания, твое искусство — неужели все это должно уйти в песок бесплодно? Пожалуйста, А-Ле, пожалуйста… — Мне больно. Он отшатнулся, но Чиле удержала его за плечи. — Не здесь. Наяву мне больно каждое мгновение, когда я прихожу в себя. Музыка Лань Ванцзи прекрасна, но даже его возможностям есть предел. Я слышу, что говорят лекари: тело восстанавливается в сотню раз медленнее, чем должно. Если… — она издала тихий смешок, — если глава Цзян считает, что моя расплата недостаточна… что ж, это хорошая пытка. — Я не!.. — выпалил он и осекся. Именно это он сказал Вэнь Жоханю — и был искренен. — Ты решаешь, — сказала она. — Я не могу оборвать свою жизнь усилием воли — теряю сознание почти сразу, стоит лишь прийти в себя. Талисманы держат крепко. Все в твоей власти. Цзян Чэн зажмурился. Он не хотел, он не был готов потерять Чиле. Он знал, что выход — пусть нескоро и непросто — есть. Но дорога к этому выходу вела через бескрайнюю боль. Не его. Чтобы оставить рядом с собой обожаемую жену, он должен был пытать ее — и неизвестно, как долго. Быть может, годы. Десятилетия. Когда-то, угодив в похожую беду, Вэй Усянь совершил для него невозможное. То, чего не делал никто и никогда. Никто даже не думал, что так бывает. Но Цзян Чэн не обладал изворотливостью ума Вэй Усяня. Он умел принимать решения, глядя на то, что у него есть. Он отвечал за свой орден и не мог полагаться на «а вдруг получится». И сейчас, когда, быть может, надо было протянуть руку в небо в надежде, что именно сейчас там пролетает дракон, у которого можно выпросить жемчужину, — Цзян Чэн просто не мог в единый миг сделаться другим человеком. Где же этот придурок, когда он так нужен, подумал он в тоске. Прижал податливое тело к себе крепче, приник губами к нежной коже горла, услышал тихий стон — не боли, о нет. Скользнул пальцами под ворот, охватил мягкую грудь, сжал, чувствуя, как Чиле выгибается под ним. — Тебе не повредит?.. — Это сон. Тогда он сдернул ее пояс, уложил на пол, любуясь — в полутемной беседке, на фоне распахнутых одежд, в лиловом отсвете глициний ее кожа будто слегка светилась, — и опустился на колени. Когда ее соски зарделись под его зубами и пальцами, когда ее лоно стало истекать влагой от прикосновений его языка, когда она задрожала и беззвучно взмолилась о пощаде, — только тогда он взял ее и брал долго, то усаживая на себя, то ставя на колени и локти, не ощущая усталости. И, излившись и опустившись на мягкое вздрагивающее тело, прошептал: — Только этой пытки я для тебя хочу. Никакой другой. Чиле вскинула на него глаза, огромные в полумраке, и ответила что-то — но беседка подернулась серым, потекла прядями тумана… Цзян Чэн лежал ничком и едва мог вздохнуть. Он не услышал последних слов жены, но видел ее лицо, и теперь будто на изнанке век отпечаталось огненное: «Отпусти». Он открыл глаза. Рассвет едва серел в окне. Крикнул дозорный на вышке, кого-то приветствуя. Из-за полога донесся даже не стон, а хрип, и Цзян Чэн шагнул к ложу. Это было похоже — как кошмарный сон на прекрасную явь — на то, что происходило между ними только что. Тело, спеленутое бинтами, выгнулось дугой, от резкого выдоха сорвался с губ талисман, обнажив изъязвленную, кровящую плоть. Чиле мотнула головой, и повязка съехала, открывая один глаз… совершенно белый, как у вареной рыбины. Что-то ухнуло внутри, тяжко и страшно, как падает в полный штиль громадное трехсотлетнее дерево. Лекари, набежавшие как из ниоткуда, суетились вокруг, в несколько рук меняли бинты, стараясь не задеть низку талисманов вокруг ложа. Цзян Чэн стоял неподвижно, не в силах шевельнуться, отвести взгляд, издать звук. Он мог бы быть деревом или камнем — и чувствовать, как они. До этого мига он просто не представлял себе, во что превратилось тело Чиле. Слышал речи лекарей, помнил, как выглядят люди, попавшие под взрыв огненного талисмана, — и не представлял. Не хотел? Не мог? Но теперь он увидел, и с этим уже ничего нельзя было поделать. — Все вон, — сказал он. Сам не был уверен, что слова прозвучали, потому что дерево или камень не говорят. Но по тому, как замерли люди, по тому, как, отдавая низкие поклоны, начали по одному отходить от ложа, как бесшумной вереницей ускользнули за дверь, понял: все-таки сказал вслух. Он протянул руку — ветку? скальный вырост? — подцепил негнущимися пальцами белую веревку, усаженную талисманами, и дернул что было сил. Прошелестела бумага, звонко щелкнул, распрямляясь, один из шестов. И снова наступила тишина. Тогда Цзян Чэн сел на пол у ложа, взял руку Чиле — ей не было больно, он знал это точно, — прижался к ней лбом и так замер. ...В Безночном Городе был праздник. Барабанщики в одних нательных штанах, блестящие от масла и пота, лупили по барабанам, прыгая и пританцовывая. Народ тек по улицам веселыми реками, галдя и гомоня, и Цзян Чэн впервые подумал, как же мало среди них людей в одеждах ордена Вэнь… сколько жило там обычных горожан, не заклинателей, просто удобно устроившихся под крылом могущественного ордена… От помоста куда-то в боковую улицу, безлюдную, заканчивающуюся едва выступающими из ночной темноты гигантскими воротами, уходили люди в бело-алом. Пятеро: девушка, трое высоких мужчин и один — очень высокий. Будто почуяв упершийся в лопатки взгляд, он обернулся… — Что ты здесь делаешь?! — Вэнь Жохань почти навис над ним, крепко взял за плечо. — Никогда не суйся в сны умирающих. Затянет следом. — Это потому что он дурак, — язвительно пропел из-за спины отца Вэнь Чао. — Это ты дурак, — презрительно бросила Вэнь Цин, а незнакомый, но тоже ужасно схожий лицом с Лань Сычжуем юноша небрежно щелкнул Вэнь Чао по лбу. — Старший брат! — плаксиво возмутился тот. — Я не успел отдать плату. За ответы. Шум Безночного города будто погас вокруг них. — И какова же плата? — тихо спросил Вэнь Жохань, неотрывно глядя Цзян Чэну в глаза. — Один из клана Вэнь жив. Он… очень похож на тебя. Во время падения Безночного ему было года три, и… Сейчас его зовут Лань Сычжуй. Он воспитанник Лань Ванцзи. Его семейное имя было Вэнь Юань. — А-Юань! — выдохнула Вэнь Цин. — А-Юань живой! — А-Юань… — эхом повторил незнакомый юноша. — Он… знает, кто его родители? — Он знает, что он по рождению Вэнь, — вспомнил Цзян Чэн. — Но вряд ли помнит имена родителей. Хотя Вэнь Цюнлинь наверняка знает и может ему рассказать. Если это нужно. Вэнь Жохань усмехнулся. Гранатовый отблеск танцевал в его — ярких, блестящих, таких живых — глазах. — Пусть сам спросит, если захочет, — приговорил он. — И если пожелает помянуть своих предков по крови, мы будем рады. Глава Цзян, это был прекрасный прощальный дар. Лучше и придумать нельзя. А теперь беги, Ваньинь. Тебе больше нельзя здесь быть. Цзян Чэн мотнул головой — он не хотел, он же не попрощался! — и тогда Вэнь Жохань щелкнул пальцами: — Чжулю! Бросок Вэнь Чжулю был, как и помнилось, молниеносен. Цзян Чэн не успел ничего: удар в солнечное сплетение отправил его в беспамятство. ...— Да пустите, ну! Вэй Усянь влетел в комнату, принеся с собой ветер и запах гниющих водорослей, как будто провел эти дни на берегу моря. — Цзян Чэн! Смотри, я добыл! Смо… Он осекся и медленно перевел взгляд: с ложа на низку талисманов, зажатую у Цзян Чэна в кулаке. — Ну вот, — прошептал он, — а я… — у него дрожали губы и разом сел голос, но он все равно улыбался, будто по привычке, будто потому, что не мог иначе. — А я, — ответил ему Цзян Чэн, — вот… Вэй Усянь шмыгнул носом и, упав на колени, сгреб его в объятия. Из горловины мешочка, выпавшего из пальцев, тусклой голубизной блеснул бок огромной жемчужины. *** — Отец? — Да, А-Кэ? Сын был чем-то смущен. Цзян Чэн отложил кисть и поманил его к себе. Восьмилетний мальчишка уже не умещался толком у него на коленях, но все равно с готовностью забрался, прижался к отцовскому плечу. — Там дядя Вэй и братец Жулань опять ругаются. — Они ругаются по три раза в день на завтрак, обед и ужин, стоит им увидеться. Что неожиданного? — Они… из-за жемчужины. — О. Цзян Чэн не удержался — скривился. Цзинь Лин, узнав, что Вэй Усянь неведомым способом добыл драконью жемчужину, так и не сумел смириться с тем, что бесценный дар опоздал. Шесть лет без малого прошло, но то и дело это двое орут друг на друга. Цзян Чэн пытался объяснить А-Лину, что он честит не того дядю, и если уж кого и винить, так самого Цзян Чэна, но почему-то племянник пропускал это мимо ушей и только с новыми силами набрасывался на Вэй Усяня за то, что тот хотя бы не предупредил, куда направился и когда его ждать. — Пусть их, А-Кэ. Они друг друга не покусают. А если попробуют, Сычжуй их разнимет. — Братец Сычжуй утащит братца Жуланя на плече? — Если рядом не будет пионовой свиты. Лань Сычжуй, вымахавший ростом едва ли не с Вэнь Жоханя и тренированный так же, как его воспитатель, вполне мог проделать этот фокус без внешне заметных усилий. Цзинь Лин вопил и гневался, но сделать — без применения боевых техник — ничего не мог. — Отец. А жемчужина… она… правда могла помочь? Ох. — Вылечить маму? Мы не знаем, А-Кэ. Никто не знает. Твой дядя Вэй даже не был уверен, что та штука, у которой он отобрал жемчужину, это настоящий дракон. Ну и отобрал, а не в подарок получил, так что… — Угу. — Тебя кто-то дразнил? — Нет, — мальчик поднял удивленные глаза. — Мне завидуют. У всех мамы как мамы, а у меня — великая героическая волшебница! Но только… «У всех мамы живые, а у тебя — только имя на табличке в Храме предков». — ...я даже не знаю, а это правда вообще? Потому что такое рассказывают… как мама с демоном сражалась… и с адскими кошками… раньше я верил, но теперь-то уже большой, и… ну разве демоны вообще бывают? Цзян Чэн с трудом сдержал смешок. Он-то думал, А-Кэ тоскует по матери. А ему, оказывается, тревожно, что кто-то преувеличивает материнский героизм! — Иди-ка вот прямо сейчас к дяде Вэю, А-Лину и Сычжую. Иди и спроси их про демона. Они там были, все трое. Такого тебе расскажут, о чем твоим приятелям и знать-то не полагается! — А… дядя Вэй, он… ну, не будет привирать? — Он — может, но вот Лань Сычжуй не будет. А если сомневаешься, иди тогда спроси Ханьгуан-цзюня. Этот не лжет никогда. — Никогда-никогда? — Вообще. И да! Про адских кошек у него тоже спроси! — крикнул Цзян Чэн в спину стремглав бегущему сыну. Настроение работать пропало. Прислушался: из сада неслись возмущенные голоса, но, кажется, до драки дело доходить не собиралось, а там уж и А-Кэ подоспеет со своими вопросами. Дальше ему разыграют приснопамятное сражение с ханьба в лицах. Цзян Чэн потянулся, хрустнув суставами, и поднялся. Пока все заняты, можно отдохнуть. Потом вернется с речной прогулки Лань Ванцзи с пятилетними племянниками, шум усилится стократно… и когда это резиденция ордена Юньмэн Цзян превратилась в место для детских игр? А он и не заметил. В Храме предков было прохладно, тихо, пахло цветами и мандариновыми корками. Благовония прислал Не Хуайсан в подарок на… что-то там; кажется, составлял сам. В жилых комнатах Цзян Чэн этого аромата не вынес бы, но тут оказалось до странности уместно. Он прошелся метелкой для пыли по углам и подставкам, скорее для виду: пыли здесь почти не бывало и так. Сменил прогоревшие свечи, выбросил увядшие цветы — нужно будет послать за новыми. Неспешно высыпал травы в чашу, поджег, взял в руки пучок благовоний… С родителями он говорил всегда, но недолго. Никакое горе не бывает вечным; он уже, бывало, подмечал, что лицо отца истерлось из памяти, оставив лишь смутный образ — фигура, голос… С матушкой было легче: схожие черты он каждый день видел в зеркале. Поклонившись отцу и матери, Цзян Чэн перешел на другую сторону алтаря. Там перед табличкой Чиле вместо цветов лежал смастеренный А-Кэ кораблик. — Он сомневается, что ты сражалась с ханьба и маогуй, представляешь? — пробормотал Цзян Чэн, снимая табличку с подставки и начиная полировать ее мягким лоскутом. — Наверное, слишком мирные настали времена, вот уже и демонов не существует в представлении нашего сына… А Лань Сычжуй поставил часовню в память о предках. Хотя ты знаешь, конечно. Я так и не спросил, он кто тебе, внук? Всегда можно узнать у Призрачного Генерала, конечно, но недосуг как-то, да и… какая теперь разница, верно? — он бережно прошелся лоскутом по торцу таблички, там, где раскаленным шилом выжжено было другое имя. — Я снова в списке видных женихов, представь. На следующем Собрании кланов, чую, буду отбиваться от желающих Цзыдянем. И куда лезут, дуры… У меня жена была — Вэнь Жохань, кому с такой сравниться. Поставив табличку на место, он установил в горшок с песком еще пучок благовоний, поклонился алтарю от порога и вышел. Назад, в резиденцию, где шумно, людно, дети свои и чужие, Вэй Усянь, да вон еще и Ханьгуан-цзюнь озверел от близнецов и сдал их наконец-то нянькам, судя по доносящимся по воде переливам струн… В следующий раз с детьми приедет сам Лань Сичэнь, он обещал. Вон лодка выплывает из протоки, надо же, полная лотосовых коробочек, чуть не черпает воду бортами. Уж не воришки ли? Цзян Чэн поднял руку к глазам, закрываясь от солнца, рассмотрел у одного из гребцов приметный вихор. Точно. Старший ученик Юньмэн Цзян… на роду им, что ли, всем написано быть такими оболтусами? Лежит под водой камень, и на нем, значит, высечено... — А ну, к берегу! — разнесся над тихими водами рык главы ордена Цзян. — Ноги переломаю! Из камышей поднялась вспугнутая цапля, ученики в лодке вразнобой заколотили веслами по воде. От резиденции донесся детский хохот. Цзян Чэн улыбнулся и зашагал к песчаной косе, на которую течение неумолимо сносило лодку с учениками и ворованными лотосами. Завтра он вместе с Ханьгуан-цзюнем улетит в Гусу Лань — ночная охота, чай с Лань Цижэнем, уроки для молодежи и, по секрету, путешествие с Сычжуем к новой часовне. А сейчас обнаглевшим юнцам требовалось преподать урок. Уж если воруете лотосы — так не попадайтесь! Такое прощать недопустимо!