Простить нельзя помиловать

Поездка в Гусу утомила Цзян Чэна так, что, с подгибающимися коленями сойдя с меча, он еле дотащился до своих комнат. Все тело ныло — позабытое ощущение из детства, когда золотое ядро еще только обрело форму, а осваивать полеты уже хотелось. Истерзанные искажением меридианы едва справлялись с потоком ци. Управляющий, едва не прикрывая голову руками, сознался, что все же побеспокоил госпожу Цзян ради решения чего-то внезапного и неотложного. Цзян Чэн на это смог лишь пробормотать, что займется всем завтра… после чего, как выяснилось, проспал полные сутки. Он и проснулся не слишком бодрым; у постели маялся лекарь с пилюлями и упреками — «безрассудство» было из них едва ли не самым мягким. Цзян Чэн склонен был согласиться: полет в Облачные Глубины и обратно в его состоянии был весьма рискованным предприятием. Однако поездка оказалась не напрасной. Он знал, какие вопросы хочет задать Чиле, и чувствовал, что готов принять решение. Удивительно, но Лани, которых он большую часть жизни сторонился, а то и опасался, помогли ему — легко, спокойно и бескорыстно, каждый на свой особый лад. Возможно, теперь Цзян Чэн много лучше понимал, что влечет в Облачные Глубины Цзинь Лина. Возможно, стоит и вправду уделить внимание личным отношениям с соседями — встречи, подарки, малые охоты, вся эта мишура, которую Цзян Чэн очень долго полагал скучной бессмыслицей, пожирающей время, нужное для важных дел. Или это его понятие о важных делах изменилось? Вот, к примеру, он жалел, что не спросил наставника Ланя, чьей кисти пейзаж украшает его дом. Быть может, этот мастер еще жив и ему можно заказать картину? Цзян Чэн не отказался бы, просыпаясь, видеть на стене выписанный с такой же любовью рассвет над лотосовыми полями. Пришло бы ему в голову такое еще хоть пять лет назад? О, навряд ли. Нянька привела А-Кэ, не особенно-то и расстроенного тем, что мама не выходит из комнат, а папа то болеет, то куда-то летает. Мальчик похвастался выученными стихами и умчался во двор, с явным нетерпением ожидая встречи с приятелями. Цзян Чэн и Чиле одинаково уверенно полагали, что игры с детьми адептов и слуг необходимы ребенку. Вэй Усянь, по словам управляющего, с вечера ушел вместе с молодыми юньмэнскими заклинателями на охоту. Цзян Чэн охотно позволял ему это: невзирая на относительную слабость золотого ядра, повадки местной нечисти Вэй Усянь знал прекрасно, а в случае какой-то серьезной беды всегда мог взяться за флейту. И раз уж Гусу Лань доверяет ему свою молодежь, с чего бы Юньмэн Цзян не поступить так же? Вэй Усянь мог быть легкомысленным, забывать важное и не понимать очевидного, но в беде он не бросил никого и никогда. С постели Цзян Чэн встал, но предобморочная слабость то и дело заставляла его опираться на стены или садиться на ближайшие скамьи. В таком состоянии идти к жене он совершенно не желал. Поэтому, добравшись до одной из беседок, он распорядился принести ему туда все бумаги, требовавшие его внимания, и проводить двоих или троих просителей, которым кровь из носу требовалось изложить свое дело самому главе ордена Цзян, а не кому-то из его помощников. Солнце катилось по небу, от воды тянуло свежестью, и если б не отвратительное самочувствие, Цзян Чэн счел бы день прекрасным. Крики, донесшиеся от левого крыла резиденции, где были учебные павильоны и тренировочные площадки, заставили его выронить кисть. Он не различал слов, но по интонациям, полным паники, уже знал: стряслось что-то по-настоящему дурное. Насколько дурное, стало понятно, когда он, шипя ругательства сквозь зубы, обливаясь холодным потом и задыхаясь, добежал наконец до места. Один из павильонов горел. Слуги и адепты исправно передавали ведра, благо вода была совсем рядом, но огню это было нипочем — казалось, он только набирал силу, выплескиваясь из оконных проемов. И крики. Изнутри. Детские?! В этот час все занятия уже должны были завершиться. Но если кто-то из ребят пробрался в павильон, чтобы потренироваться или похвалиться перед друзьями тайком подсмотренным приемом… Они с Вэй Усянем так делали. Только лезли не в павильоны, где их легко было застукать, а на дальние причалы, отмели, опушки. И взрывалось у них всякое, и горело, но — на воле. Цзян Чэн закусил губу, унимая тошноту. Крики — это хорошо, это значит, что там живы и еще есть чем дышать. Но плохо, что от воды пожар не слабеет: наверняка это сработал боевой талисман; в войну такие привязывали к стрелам — погасить это пламя можно было разве что грудой песка. Песка рядом не было. Один из адептов было начал складывать ручную печать, намереваясь «зачерпнуть» побольше воды и метнуть ее в окно, но другой, постарше, молча дал ему оплеуху. Верно: водой нельзя; будет много раскаленного пара, и это убивает так же, как огонь и дым. Оставалось идти внутрь. Защититься всеми талисманами, какие только завалялись по рукавам, и бежать в огненный ад — вытаскивать детей. Сколько еще их там, благие небеса… Команды не требовалось: заклинатели уже шарили по рукавам и поясам, и двое парней покрепче собирали талисманы, готовясь применить их все разом. У Цзян Чэна при себе был только талисман перемещения, но если вбежать, схватить в охапку кого найдешь и активировать… Он шагнул вперед, и на нем почти повисли управляющий и еще один из адептов: — Глава ордена, вы не можете! В вашем состоянии! Цзян Чэн зарычал, попытался стряхнуть их. — Держите главу Цзян! От усилия перед глазами поплыло, и держать его нужно было не чтобы не кинулся в пожар — чтобы не упал. Талисман перемещения, ха. Как же. Толку от того талисмана, когда стоять прямо ци не хватает! Слабак. Зачем только тебе золотое ядро отдавали… — Отойдите все. — Госпожа Цзян! Что вы… — С дороги. Чиле в траурном наряде, с подхваченными лиловой лентой волосами повелительным жестом будто смела в сторону всех, и слуг, и заклинателей. Мазнула взглядом по Цзян Чэну, будто не узнавая, но тут же улыбнулась краешком губ. Протянула руки к горящему павильону. Повела кистями, словно оглаживая чью-то голову или лепя из воздуха шар. Раз, другой, третий… Кто-то в толпе охнул. Цзян Чэн яростно протер кулаками глаза, пытаясь содрать туманную пелену слабости, и… В воздухе между Чиле и пожаром проступали золотые линии. Волосяной толщины поначалу, с каждым движением ее рук они наливались блеском; несколько ударов сердца, и огромное начертание, колесо о девяти спицах, наполненное письменами, повисло над землей… и начало поворачиваться. Посолонь, с натугой. Цзян Чэн слышал тяжелое дыхание Чиле, будто она в самом деле крутила золотое колесо в два ее роста… Все быстрее и быстрее. От языков огня, объявшего павильон, начали отрываться клочья. Легкие, как шелковый газ, они летели к колесу — в первые мгновения будто бы нехотя, а затем все больше, все быстрее — и впитывались в письмена, расцвечивая их грозной рыжиной. Пламя тянулось к начертанию, колесо вращалось быстрее. Теперь оно поглощало целые полотнища огня, сдирало его с обугленного дерева, высасывало из окон павильона, наполняя воздух низким ревом, и само светилось, как будто грозя расплавиться от запертого в нем жара. Вокруг пальцев Чиле проскакивали бледные сиреневые молнии. И пламя кончилось. Последние его лепестки сорвались с подоконников, прилипли к золотым линиям. Павильон дымился, но стоял, и вот изнутри послышался шорох, и дверь приотворилась, а затем распахнулась, выпуская наружу гурьбу закопченных, зареванных, местами и подпаленных, но живых ребятишек — шесть человек. Золотое колесо с утробным уханьем сложилось внутрь себя, как зонт, и еще раз — скручиваясь подобно ежу, и превратилось в огненный шар размером с бочку для мытья. Шар продолжал сжиматься, сверкая нестерпимо ярко, вот он стал как тюк риса, потом как винный бочонок, потом как мяч и, наконец, став с кулак, упал в ладони Чиле и растворился бесследно. Пространство окутала тишина. И в этой тишине Чиле вдруг повернулась и бегом бросилась к пирсу, выдающемуся здесь далеко в воду. Она летела птицей, доски громко вздыхали под ее ногами, и оторопевшие заклинатели уже начали дышать, шелестеть одеждой и перешептываться — и утешать перепуганных детей, — когда вспышкой страшного озарения до Цзян Чэна дошло, что происходит и что сейчас будет. — А-Ле!!! Себя он не услышал, он вообще оглох — как ватой забили уши, и видел только, как на дальнем краю пирса жена взмахнула руками и бросилась в воду. Вздох спустя там, в глубине, беззвучно вспух, вздымая вверх огромную тучу брызг, огненный шар. Уже мчась по гулкому настилу, не помня ни о слабости, ни об одышке, Цзян Чэн успел увидеть впереди длинный просверк и еще один фонтанчик брызг — словно кто-то влетел в воду прямо на мече с большой высоты. Затем холодом хлестнуло по лицу, и он сам поплыл, глубже, глубже, силясь разглядеть хоть что-то среди взбаламученного взрывом песка и сорванных со дна водорослей. От нехватки воздуха пекло в груди. Цзян Чэн рванулся к поверхности, вдохнул и снова бросился на глубину. Рядом мелькнуло несколько лиловых теней: заклинатели спешили на помощь. Он запретил себе думать, есть ли тут еще кому помогать. Нырка через три рядом замаячило, с трудом узнаваемое через колеблющуюся толщу помутневшей воды, лицо одного из адептов. Тот настойчиво водил рукой перед глазами: «наверх, наверх!» На пирс Цзян Чэна выволокли в шесть рук. — Молодой господин Вэй нашел госпожу! Вэй Усянь?.. Что он здесь… ах да. Наверное, возвращался с охоты. С высоты должен был хорошо быть виден прыжок Чиле, вот он и… — Госпожа. Она жива? — Д-да… но, глава ордена… — Я должен быть с ней. — Цзян Чэн, не надо. Вэй Усянь, мокрый до нитки, крепко сжал его плечо. — Это дело лекарей. Ты не поможешь. — Говоришь как Лань Ванцзи, — ответил Цзян Чэн первое, что пришло на ум. — Если Чиле ранена, я… — Цзян Чэн! Ты. Не. Поможешь. И свалишься снова в искажение, чего доброго, если увидишь. Лекарям сейчас не до тебя. Пойдем. Сохнуть и… и пить. — Пить?.. — Да. Вино. Много. Поверь мне, сейчас это самое правильное, что мы можем сделать. Если бы Цзян Чэн не был настолько вымотан поисками под водой, он, быть может, возразил бы. В конце концов, не обязательно же путаться у лекарей под ногами, можно просто побыть в том же помещении… просто побыть рядом. Но в голове мутилось, даже стоять прямо получалось с трудом, а Вэй Усянь был настойчив и в чем-то, пожалуй, прав. Чиле не любила показывать слабость, наверняка она не хотела бы, чтобы супруг видел ее после… после… Что именно с ней произошло после того, как она забрала себе огонь, он не представлял. Но заклинатель — не обычный человек; пока цело золотое ядро и меридианы, по которым течет ци, любые раны поддаются исцелению… почти любые… так что несколько дней — и все будет хорошо. В конце концов, в ней солнечная кровь Вэней, и техника эта тоже вэньская… она не может слишком сильно навредить… Возможно, что-то такое Цзян Чэн говорил Вэй Усяню, когда они приканчивали девятый или десятый кувшин вина — и не сладкой «Улыбки Императора», от которой по телу растекается тепло и становится легко и беззаботно, а какого-то безымянного горлодера. Вэй Усянь смеялся, поддакивал, они обнимались, и как потом расползлись по постелям, Цзян Чэн не помнил. Сон, посетивший его этой ночью, был странным. Он видел Безночный Город — таким, как и в прежнем сне, но только теперь он не сиял огнями, а кутался в промозглый даже с виду туман. У опустевшего помоста для барабанов сидел Вэнь Жохань — один. Он поднял голову — лица его Цзян Чэн по-прежнему не мог различить, но при этом отчетливо понимал, что тот говорит ему что-то. Вот только не слышал ни слова. Владыка Вэнь встал — все-таки он был очень высоким, как Не Минцзюэ, наверно — и и положил руку Цзян Чэну на плечо. Касание вышло совершенно неощутимым. Вэнь Жохань качнул головой и сел на прежнее место. Туман на глазах затягивал площадь и помост. ...Туман тек в приоткрытое окно спальни белесыми прядями, и на миг Цзян Чэн испугался, что это дым. Но нет, гарью не пахло. Обычный утренний туман… На удивление не болела голова. Резиденция молчала так, словно вымерла подчистую. Даже обычных шорохов — шагов, переговоров вполголоса у воды и на кухне — было не слышно. В тревожном недоумении Цзян Чэн оделся, вышел в коридор… Нет, вокруг были живые люди, только вот скользили они как тени, ступая бесшумно, все как один спавшие с лица, с опущенными головами. Чиле?! — ожгло ужасом и тут же отпустило. Если бы госпожа Цзян умерла, главу разбудили бы, будь он хоть трижды пьян и измотан. Но… Но — что тогда?! До лекарских палат Цзян Чэн, подчиняясь всеобщему стремлению к тишине, дошел охотничьим шагом, так, чтобы не скрипнула ни единая дощечка. Ученик, дежуривший у дверей, поднял на него покрасневшие — от усталости? от слез? — глаза. — Наставник не велел… — Кто главный в этом доме? — одними губами спросил его Цзян Чэн, и ученик низко склонился, отступая с пути. Наставник, тот самый старик, принимавший А-Кэ, дремал у постели, занавешенной белым пологом. Спал он наверняка чутко, но и Цзян Чэн умел ходить беззвучно и скрывать ци. Тонкая ткань колыхнулась в сторону, открывая постель взгляду, и Цзян Чэн закусил кулак. Он не знал, что ожидал увидеть. Думал, что готов ко всему: война каких только ран не показала, и ожогов, и увечий… Оказалось — нет. Не готов. С виду это не было особенно страшно: что пугающего в коконе из бинтов и резком холодном запахе мази от ожогов, и натянутой вокруг веревке, унизанной талисманами через каждый чи? Повязка на глазах, желтый лепесток талисмана, запечатавший губы. Ничего пугающего, если не знать, кто лежит на постели и что значат все эти ухищрения лекарей. Но если знать… — Глава ордена. Голос лекаря был хриплым, а тон — обреченным. Цзян Чэн выронил край полога и отступил от постели. — Почему? — сдавленно спросил он. — Почему так плохо? Лекарь помотал головой, отвернулся, и Цзян Чэну показалось, что чья-то ледяная рука пробила ему ребра и стиснула сердце. Когда плачут воины, это страшно, но не безнадежно. Когда плачут целители… — Меридианов нет, — услышал он. — Золотое ядро уцелело, но… Но меридианы выжжены дотла. Это означает, что ци не течет по определенному ей пути, и даже не вырывается из русла, как при искажении, — она затапливает все тело, не разбирая направлений. Подобно воде, которая дарует жизнь, пока лежит в берегах, — но, поднявшись на несколько бу, уничтожает все живое и меняет лик земли. И еще это означает боль. А бинты и мази говорят о том, что не только каналы ци, но и плоть обожжена, и это тоже боль, от которой уйти можно только в беспамятство… — Что… дальше? Старик тяжело вздохнул. — Этот неумелый не знает. Если бы госпожа не прыгнула в воду, от нее остался бы один пепел. И от всех, кто был рядом. Но так, как есть сейчас… В здоровом теле каналы ци, в отличие от ядра, восстанавливаются. Долго, болезненно, но восстанавливаются. А в обожженном изнутри и снаружи… — Он снова помотал головой и подергал себя за бородку, будто она в чем-то была виновата. — Талисманы привязывают душу к телу, мази утишают боль. Снадобья можно только через кровь, глотать госпожа не может… Бесполезный старик будет искать в книгах. В книгах? — Я пошлю за библиотекой госпожи, — сказал Цзян Чэн. — Может быть, там есть что-то… о последствиях огненных техник. Он и сам слетал бы — личным явлением проще было бы убедить нынешнего главу Ин, двоюродного брата Чиле, что ценное наследство нужно отдать. Но до Хэшани было еще дальше, чем до Гусу… и для стремительных полетов есть гонцы. Он напишет очень убедительное письмо. Самое убедительное, какое только сумеет. Что же до Гусу — может, среди музыкальных техник есть и целительные? Лань Сичэнь расписывался в признательности Чиле, он не откажет помочь, тут и убеждать не придется… Ему тоже надо написать. Прямо сейчас. Если ничего не делать прямо сейчас, можно сойти с ума. На Вэй Усяня Цзян Чэн наткнулся сразу же за поворотом. Тот был бледноват и то и дело подозрительно подносил руку к голове. — Как так-то, у меня похмелье, а у тебя нет? Нечестно! — Может, ты выпил больше, — мрачно фыркнул Цзян Чэн. Хотя это было, пожалуй, неправдой: пили они вчера наравне и ту еще дрянь. Уж не прикосновение ли Вэнь Жоханя во сне выжгло из крови лишнее? Бред, конечно, но ведь прежде такой сон уберег от столкновения с ханьба на луаньцзанской тропе… — Цзян Чэн? — Слушай. Я изредка вижу особенные сны, такие, которые помогают потом наяву. И в них встречаю… Чиле. — Того, кем она была прежде, но это лишние подробности. — Сегодня ночью тоже видел, но не расслышал, что она говорила мне. Вэй Усянь слушал со всем вниманием: смешно кривил брови и покусывал губу. — Раньше я думал, что это случайность или… в общем, теперь думаю — нет. Ты что-нибудь знаешь о снах и сновидцах? — О снах?.. Да нет, пожалуй. Я и вообще особенно снов не вижу, и не интересовался, разве что… ха-ха… — даже несмотря на похмельную прозелень, скулы Вэй Усяня зарозовели. — Было как-то раз интересно. Но это не то, наверное. Цзян Чэн предполагал, от каких-таких снов Вэй Усянь может начать краснеть, и только сердито фыркнул. — Вот же ты… бесстыжий. Хоть бы спросил, как там… Вэй Усянь поморщился и покачал головой. — Я и так знаю, что плохо, Цзян Чэн. К чему спрашивать? Лекари еще вчера за голову хватались. Я только думаю… — он перешел на еле слышный шепот, — если госпожа Цзян — яогуай, может, она что-то сама сумеет сделать? Мало ли. Ты знаешь, тут всякое возможно. Цзян Чэн молча ухватил Вэй Усяня за плечо и поволок за собой, не обращая внимания на его испуганные причитания. Он слишком хорошо знал этот тон: если сделает больно, Вэй Усянь заговорит иначе, а вероятнее всего — вовсе замолчит. — Ты спятил — в коридоре о таком?! — зашипел он, вытащив брата в сад. — Услышит кто… — Да не было там никого, — напоказ обиделся Вэй Усянь. Потер плечо и надулся. — Так что, никаких идей? В смысле, ну, я-то не знаю, кто она там у тебя, вдруг цилинь какой. — Цилинь! Ляпнешь тоже. Нет. И да. Она, может, что-то и смогла бы не сделать, так подсказать, но она же без сознания. И нельзя ее в сознание. Меридианы выгорели, это ведь больно, как если… На лице Вэй Усяня на миг проступило очень странное выражение, и Цзян Чэн вздрогнул. Прикосновение Вэнь Чжулю длилось краткий миг. А сколько — пересадка ядра? — Я понял, я понял, — затараторил Вэй Усянь с улыбкой, подтверждая лишний раз, что отгоняет сейчас крайне болезненное воспоминание. — В сознание нельзя, да… думаешь, она что-то хочет сказать тебе через сон? Про сновидцев я ничего не знаю, но известно же, что разные там, ну, хоть бы и лисьи духи умеют проникать в человеческие сны. Тем более если она тебе раньше помогала так? А сейчас ты ее не слышишь — может, потому что она ослабела? — Да уж конечно ослабела. Но сделать-то что с этим… — М-м, Цзян Чэн. Я, конечно, не знаю… в общем, в Облачных Глубинах есть такая штука. Курильница. Понятия не имею, как, но она позволяет видеть, ха-ха, совместные сны. — Судя по твоему блудливому взгляду, исключительно непристойные? — Э-э, не исключительно! Хотя, конечно… Ха-ха, но это потому что мы и наяву… — Заткнись! Ничего не хочу знать об этом. — Эй, но это обычное дело в браке, разве… Молчу! Молчу. Совместные сны, Цзян Чэн. При том, что мне раньше, к примеру, ничего такого никогда не снилось, я имею в виду, чтобы в моем сне был кто-то знакомый и говорил бы со мной, а не то, что ты подумал! А раз тебе уже да… Попрошу Лань Чжаня привезти ее. Может, тогда госпожа Цзян сумеет рассказать тебе, как ей помочь! — Лань Ванцзи приедет? — Я написал ему, но еще не отправил письмо, не успел: хотел зайти к целителям. — И не зашел. — А смысл? У тебя все и так на лице написано. Цзян Чэн попытался придать себе невозмутимый вид, но, судя по ответной гримасе Вэй Усяня, не преуспел. И письмо для главы Ин, вот что. Нужно отослать как можно скорее. Уже сегодня к вечеру по Поднебесной покатится слух о том, что в Пристани Лотоса беда; надо бы успеть опередить его. — Я собирался писать главе Лань. — А, не нужно. Напишу, чтобы Лань Чжань дал ему прочитать мое письмо. Или что-то еще? — Целительные техники Гусу… — А-а. Думаю, это лишнее, Цзян Чэн. Лань Чжань и сам совершит набег на библиотеку. — Мне не нравится раз за разом оказываться у него в долгу. Вэй Усянь хлопнул глазами и принужденно рассмеялся: — Да ладно, долги? Ха-ха, вы же родня… Нет, Цзян Чэн, в самом деле. Госпожа Цзян помогла его брату. Вы вместе сражались с демоном. Ты разрешил нам бывать в Пристани. И это только сейчас — а разве не следует учесть все, сделанное с самого дня знакомства? Если бы не ты, наши с Лань Чжанем скелеты составляли бы компанию останкам Сюаньу, в конце концов. Не думай, что он или я об этом забыли! И что же, все еще можно сосчитать, кто из вас кому сколько должен? Я знаю, тебя злит, что мы… — Да забудь уже! — Цзян Чэн отвернулся, не желая показывать смущение. Он до сих пор старался отгонять любые мысли о том, что эти «обрезанные рукава» делают наедине, но ведь он смирился. Да и, в конце концов, чем он сам теперь отличается? Ханьгуан-цзюнь совершил три поклона со Старейшиной Илина, а Саньду Шэншоу так и вовсе с Владыкой Вэнь, поди знай, что в глазах людей выглядело бы хуже! Всей разницы — в пожертвованных телах. — Лань Чжань помогает не потому, что учитывает долги, Цзян Чэн. Просто так правильно. И потому что ты… мне дорог, да, слышишь, дорог! Лицо у тебя, как неспелую локву укусил... И госпожа Цзян, кто бы она ни была, не должна вот так страдать, хоть она в прежней жизни пару городов сожри. — А если да? Само сорвалось. Вэй Усянь прищурился, потер переносицу. — Знаешь. Может, конечно, я с возрастом того… размягчаюсь душой, а может, просто мне те возможные города ничем не близки. Но, по правде сказать, я бы и Сюэ Яна так пытать не стал. Убить — да, а так… И потом, когда человек ради чужих детей вот такое с собой делает — не знаю, Цзян Чэн, сумел бы я его потом ненавидеть. Даже если бы должен был. — Ну точно, размягчаешься, — согласился Цзян Чэн. Он все еще не собирался рассказывать Вэй Усяню — и никому на свете — кем на самом деле была Чиле, но на душе стало полегче. Если б еще только вылечить ее теперь… а со всем остальным он справится. Как-нибудь. Они разошлись писать каждый свое письмо, а после, не сговариваясь, снова повстречались у лекарских палат. — Ничего? — Ничего. — Пойдем пить. *** Лань Ванцзи прилетел утром третьего дня, поклонился Цзян Чэну вдвое ниже обычного и попросил разрешения сразу навестить госпожу Цзян. Мелодии гуциня лились из окон лекарских палат почти до сумерек; прежде Цзян Чэн таких не слышал, и ему казалось, что от такого должны встать на ноги даже те, кто не поднимался с постели годами: немощные старики или увечные. По крайней мере, служанки, он слышал, пораженно обсуждали между собой, как у них затянулись мелкие порезы и сошли цыпки с попорченных стиркой рук, и это при том, что музыку играли вовсе не для них и даже не с ними рядом. Однако когда Лань Ванцзи вышел в коридор, вид у него был до крайности усталый и подавленный. На вопросительный взгляд Цзян Чэна он только покачал головой: — Почти не действует. — Почти? — Очень слабо. — Как бы то ни было, спасибо тебе, — совершенно искренне сказал ему Цзян Чэн, хотя расцветшая было в душе надежда осыпалась и увяла. — Отдохни, ты плохо выглядишь. Лань Ванцзи достал из рукава мешочек. — Вэй Ин просил привезти. Любые благовония. Нужно провести сколько-то времени в одном помещении с тем, чей сон хочешь разделить. — Не спать при тлеющих травах, только провести время? — Да. Действие самое меньшее на три ночи. Может присниться не то, что ты хотел бы показать другому. — Прошлое?.. — Мечты. Страхи. И прошлое тоже. Словно опасаясь призвать еще большее зло, о несчастье с госпожой Цзян в резиденции почти не говорили. Делать вид, что все хорошо, было бессмысленно и глупо, но и скорбеть, когда еще никто не умер, казалось неуместным. Цзян Чэн, как подобает гостеприимному хозяину, разделил с Лань Ванцзи и Вэй Усянем ужин, и за ужином они тоже обсуждали что угодно, лишь бы не злосчастный пожар и музыкальные техники, которые не помогали, хотя должны были. А после Цзян Чэн подождал, пока целители закончат с обязательным уходом за госпожой, выгнал всех из комнаты, бросил на пол одеяло и запалил в уродливой на вид курильнице травы — очередной лечебный сбор, который явно не помогал, но хотя бы не делал хуже. Он рассчитывал погасить курильницу через палочку-другую времени, но неожиданно для себя провалился в сон так, как если бы до того бодрствовал двое суток. Пустой и тихий, хоть и полный огней Безночный Город снова лежал вокруг, и у помоста сидела одинокая фигура в бело-красном. Цзян Чэн сделал шаг вперед и замер. Он не знал, как ему обратиться к человеку, который сейчас явно не был его женой, но все-таки ею был. Вэнь Жохань поднял голову и неторопливо встал. Впервые Цзян Чэн мог разглядеть его как следует — и заморгал в полнейшей оторопи. Вэнь Жохань был старше всех в прежнем поколении глав орденов, но выглядел сущим мальчишкой! Хорошо, пусть юношей: ростом он слегка превосходил Цзян Чэна, и размах плеч кое-что говорил о его силе, но лицо — гладкое, явно никогда не ведавшее бритья, и широко распахнутые глаза, каких не бывает у зрелых людей, и ни морщинки… И еще схожесть с Лань Сычжуем была несомненной; их можно было бы принять за братьев, если б не совсем разные выражения лиц. — Сегодня ты даже не просвечиваешь, — заметил Вэнь Жохань с ноткой безнадежности. — Сегодня я тебя слышу. — Ого! — мгновенная радостная улыбка озарила юное лицо. — Как тебе удалось? — Ланьская курильница, для совместных снов. Я… ты… что-то хочешь мне сказать? — вышло сухо и опасливо, Цзян Чэн совсем не этого хотел, и у него самого были вопросы, но… не к Владыке Вэнь. Как говорить с этой ипостасью своей супруги, он не понимал. — Для начала: что происходит? Последнее, что я помню, это как Колесо вырвалось из-под контроля. — Колесо? — Колесо Девяти Пылающих Спиц. Так называется эта техника. — Скажи, — голос предательски дрогнул, — ты нарочно так сделал? Это… это была попытка сбежать? — Что? Ох, нет! — Вэнь Жохань шутливо закрыл ладонью лицо. Он и двигался как совсем еще молодой человек, легко и порывисто, и Цзян Чэн, глядя на него, казался сам себе неуклюжим, ржавым каким-то. — Это был наглядный пример, что случается, если испугаться и забыться. Сама техника несложная, главное — удержать в себе поглощенный жар, а я… тело госпожи Цзян не могло выдержать, но я об этом позабыл. Все эти дни Цзян Чэну казалось, что он сумел уложить в голове — и в сердце — истинную личность жены, но так было, лишь пока он видел Чиле. Владыка Вэнь в клановом наряде, с золотой подвеской над переносицей, юношески легкомысленный с виду, пробуждал к жизни весьма темные чувства. — Испугаться? — медленно повторил Цзян Чэн. — Хочешь сказать, такое может тебя напугать? Красиво изогнутые брови чуть сдвинулись. — Тебя что-то удивляет? Смерть в огне — не лучшее, что может случиться с человеком. И уж точно детям я бы этого не желал. — Ах, детям не желал бы. А взрослым можно? Думаешь, когда золотое ядро сгорает, это чем-то лучше?! Пространство вокруг дрогнуло и подернулось рябью. На миг Цзян Чэн подумал, что просыпается, но… Площадь Безночного Города обернулась горящей Пристанью Лотоса. Он знал, что спит. Лань Ванцзи предупреждал, что в этом сне можно увидеть нежеланное, но… но это?! Цзян Чэн закусил губу и отвернулся. Почему-то память отказалась воспроизводить картину полностью: не было вэньских заклинателей, не было Вэнь Чао и Ван Линцзяо, беседовавших в свете пожара. Только пламя, и мокрые от крови доски, и холм из трупов. — Вот так это было?.. — медленно и тихо произнес Вэнь Жохань. Цзыдянь привычно лег рукоятью в ладонь. Здесь, в мире сна, Цзян Чэн не испытывал слабости после искажения ци. Отводя руку для замаха, едва слыша себя сквозь рев крови в ушах, он почти прошептал: — И после того, как ты приказал уничтожить мой орден, ты еще осмеливаешься беспокоиться о его детях?! Вэнь Жохань вскинул голову, хмурясь, но тотчас отвел взгляд. Если он и собирался ответить, Цзян Чэн его уже не слушал: Цзыдянь взметнулся и обвился раскаленной двойной петлей вокруг тела врага. И… ничего. Не произошло ничего. Ни крика, ни вздоха, ни попытки отразить удар: Вэнь Жохань просто стоял, не шевелясь, лиловые сполохи вгрызались в белый и алый шелк его одежд; такой удар должен был сбить его с ног, но… Цзян Чэн рванул кнут обратно. — Ты в этом сне еще и неуязвим?! — Нет. Может, разве что легкая дрожь в голосе выдала, что говорящий испытывает боль. Гнев оглушал, и Цзыдянь снова взвился в воздух, но, не успев нанести удар, Цзян Чэн отозвал кнут. Оружие не причиняет вреда? Есть другое! — Твое тело там, в яви — сплошной ожог снаружи и внутри. Ты сжег себе меридианы. Это тебя тоже не тревожит? — Вот как, — губ Вэнь Жоханя коснулась тусклая улыбка. — Да, выходит, насчет смерти в огне получилось уместно. — Ты не мертв, — Цзян Чэн даже немного растерялся. Он ждал не такого ответа. Сам не знал, какого, но точно не такого. — Это ненадолго. — Улыбка стала явственнее. — После такого не выживают. Ты скоро освободишься. — Все-таки думаешь сбежать? Я не позволю. Ты еще не расплатился за все это! — он обвел рукой горящую резиденцию; облако фиолетовых искр окружало его ладонь, и почему-то в глазах немного мутилось. Не слезы же? Он уже выплакал все, что мог, когда гибель Пристани ночь за ночью наполняла его кошмары... — Не расплатился? — Вэнь Жохань все еще улыбался, но как-то криво; и реальность снова зарябила, будто не в силах решить, хочет она остаться Пристанью или опять сделаться Безночным Городом. — Мой орден пал бесславно, мой клан истреблен до последнего человека, так что даже возжечь благовония предкам некому, да и самих табличек не осталось, и во всем этом виновен я сам! Я десять лет каждое мгновение живу с этим — какую еще расплату ты можешь для меня придумать, глава ордена Цзян? Это не было криком. Это не было гневом. Только негромкий голос, улыбка и прямой взгляд — но Цзян Чэну показалось, что его ударило в грудь каменное ядро. Свое горе — всегда самое горькое, но от одной лишь попытки приложить то, о чем говорил Вэнь Жохань, к родному ордену стало жутко до темноты в глазах. — Зачем же ты… живешь? Ты мог уйти в любой момент! Боялся лишиться перерождения?! Мир вокруг потек цветными разводами и опрокинулся сам в себя. Теперь они стояли на краю небольшого утеса над озером. Синим было небо, синей — вода, и девушка, сидевшая на камнях, поджав ноги, одета была в синее. Она не обратила на двоих мужчин никакого внимания. Картина из памяти, не более. — Есть долг, который не исполнить нельзя. Поэтому. Цзян Чэн не мог отвести глаз. В свои пятнадцать Ин Чиле и вправду была некрасива. Слишком высокая, еще неловкая — быстро выросла, и тяжеловатые черты лица, и смуглая кожа…И еще, даже у сидящей, бросалась в глаза напряженная, опасливая повадка: точно и тут, на одинокой скале между небом и водой, кто-то мог обидеть, бросить в спину злое слово. Девушка читала книгу, порой озираясь так, словно то, что было вокруг нее, нравилось ей куда меньше, чем написанное на бумаге. Это позже она расцветет, выпрямится, расквитается с обидчиками матери. А сейчас — весь мир ей враг. И ей, и тому, кто занял ее тело. Ярость притихла — то ли поглоченная пронзительной синевой вокруг, то ли от самого вида Чиле, пусть еще совсем юной. — Библиотека, — зачем-то вспомнил Цзян Чэн. — Я написал в Хэшань, попросил прислать твои… ее книги. — Ланям не показывай, — с ноткой смеха в голосе ответил Вэнь Жохань. — В числе прочего там то, что мы у них забрали… до того, как почтенный наставник Лань предпочел лучше сжечь книги, чем делиться с орденом Вэнь. Предполагалось, что в Хэшань переедет одна из крупных школ… не сбылось. А книги остались. — Делиться? Наставник Лань это описывал иначе. Вэнь Жохань сощурился с интересом: — Да? А как? Меня-то там тоже не было, знаешь ли. — Он опасался, что ты натравишь на другие ордены императорскую армию, и когда твои люди потребовали уничтожить буддийские писания… что смешного?! — На самом-то деле ничего, — Вэнь Жохань пытался сдержать хохот, но тот прорывался сдавленным фырканьем. — Теперь я понимаю, почему Сюй-эр вернулся с вытянутым лицом и сказал, что ничего не понял, но часть книг успел спасти… — Смех его оборвался коротким выдохом. — Призвать императорскую армию в цзянху, значит. Надо же. Лань Цижэнь, оказывается, сам себя перехитрил. — Ты не собирался? — Чтобы потом кланяться какому-нибудь вану, которого пригонят нами править? Вот спасибо-то. Или наставник Лань полагал, что я сумел бы сам втереться на место такого правителя? Нет, пока у императора хватает родичей, которых нужно бы с почетом выкинуть на окраину Поднебесной, такого бы не случилось. Нас от этого спасает только то, что большую часть времени о нас в столице не помнят. — Наставник Лань говорил то же самое. — А кто-то из нас, по-твоему, должен отрицать, что небо синее, а вода мокрая? Но порой из этого делаются разные выводы. — Уж не пытаешься ли ты сказать, — Цзян Чэн невольно сжал кулаки, — что на самом деле не хотел ничего дурного, не собирался сжигать Облачные Глубины, а тебя просто неверно поняли?! Поистине Цзинь Гуанъяо твой ученик! — А-Яо? Что ж, возможно… Но нет. Мне нужно было унизить Гусу и лишить их главного богатства и силы. Вышло даже лучше, чем я ждал. Книг жаль, но это приемлемая цена. — Приемлемая… цена?! — он вздрогнул и понизил голос, но Чиле не услышала. Для нее их не существовало. — А приемлемой ценой за что была смерть моих родителей?! За что погибли мои братья и сестры по ордену? Юньмэн Цзян ты тоже хотел унизить?! Цзян Чэну казалось, что сейчас их снова выбросит в Пристань, но нет, они все еще оставались среди синевы, на серо-желтых камнях, и бело-алая фигура Вэнь Жоханя едва ли не ранила глаза яркостью. — В Пристани тоже все пошло… не так, — после долгого молчания ответил он. — Важно ли теперь, чего я хотел? — Мне важно! Я хочу знать, чего ты добивался, отдавая этот приказ! — Я не… — Вэнь Жохань осекся и отвернулся. Свет вокруг стал стремительно меркнуть, Цзян Чэну показалось, что скала уходит из-под ног, он опрокинулся навзничь, попытался схватиться за что-то… ...и очнулся на полу, на сбитом одеяле, у постели жены. Из-за полога донесся чуть слышный стон. И еще один. Вбежавшие лекари чуть ли не ногами отпихнули главу ордена с дороги. Как они услыхали этот едва различимый звук, Цзян Чэн не знал. Наверное, среди талисманов, окружавших ложе, был и следящий… Он поднялся и, никому сейчас не интересный, вышел. Хотелось спать, напиться или подраться как следует. — Дядя! Цзян Чэн успел возмутиться, что ему не доложили о приезде Цзинь Лина, затем вспомнил, что только что проснулся, а следом попытался сообразить, который час, и не смог. Цзинь Лин замер будто на полудвижении: то ли хотел обнять, но не решался, то ли, напротив, боялся подойти, но считал это необходимым. — Дядя, как… ты? вы? все?.. — И до Ланьлина долетело, — каркнул Цзян Чэн пересохшим горлом. — Осталось только Хуайсану прислать кого-нибудь… Цзинь Лин выпрямился и сузил глаза, неожиданно и болезненно напомнив Цзян Чэну отца: в те редкие моменты, когда Цзян Фэнмянь показывал недовольство, он вот так же смотрел, будто увеличившись в росте, пронзительно и прохладно. — Ты когда последний раз ел? — Я заклинатель, если ты забыл. Мне не… — Ты заклинатель после искажения ци. Об этом не то что каждая собака — каждая рыба в Янцзы судачит. Дядя, ты должен себя беречь. И есть, и спать как человек, а не как небожитель. Эй, там! — он властным жестом подозвал кого-то из прислуги. Цзян Чэн сморгнул: он давненько не видел, как глава ордена Цзинь распоряжается людьми. Особенно чужими. Не хватит ли уже удивляться, что мальчик вырос... — Завтрак главе Цзян. Немедленно. Слуга попался из старых и, ничуть не удивившись — чему удивляться, зная Цзинь Лина с детства, — в ответ только спросил, куда подавать. Было позднее утро. Резиденция все еще старалась не только ходить, но и дышать как можно тише, да и город примолк, только изредка из дальних далей долетал собачий лай или детский крик. — Если нужно, я вызову сюда целителей из Башни, — предложил Цзинь Лин. Он очень ревностно следил за тем, чтобы Цзян Чэн наелся, и ругаться сил совсем не было, приходилось класть куски в рот, хотя едва ли он мог бы сказать, что именно жует. — Думаешь, они знают что-то, чего не изучили здешние? — Вряд ли. Но… — Тогда какой смысл? Только перессорятся из-за мелочей. Цзинь Лин нахмурился. — Дядя, не говори, что ты отчаялся? Наверняка можно что-то сделать. Я… я спросил лекарей, они говорят, что если, кхе, человек не умирает сразу после такого, то есть шанс… Цзян Чэн молча уткнулся в пиалу с рисом. Он не станет объяснять Цзинь Лину, что сам не знает, хочет ли, чтобы госпожа Цзян выжила. Он не станет объяснять этого никому. Вэй Усянь куда-то запропастился, а вот Лань Ванцзи снова провел полдня с гуцинем у постели Чиле. И снова — почти безрезультатно. — Неужели даже у Ханьгуан-цзюня не получается… — не удержался Цзинь Лин, когда Лань Ванцзи пришел к Цзян Чэну доложиться. — Есть затруднение. Цзинь Лин даже рот приоткрыл, ожидая объяснения. Затем перевел взгляд с Лань Ванцзи на Цзян Чэна и обратно, вскочил и, пробормотав «Прошу прощения, мне срочно нужно отлучиться», вылетел из комнаты. Цзян Чэн был уже в таком состоянии, что сначала тоже не понял, куда там срочно нужно племяннику, и успел подумать кое-что о недостатках воспитания в Башне Карпа, и только потом прозрел. — Я слушаю, — кивнул он, старательно (и безнадежно) делая вид, что его замешательство — это просто глубокая задумчивость. — Душа госпожи Цзян уходит все глубже, — тихо сказал Лань Ванцзи, и снова Цзян Чэн успел с ужасом вообразить себе, как тот пообщался с этой самой душой, и лишь затем вспомнил, что это возможно только с душами, покинувшими тело. — Отчего? — Ванцзи не может быть уверен. — Но ты предполагаешь? — Когда госпожа Цзян приходит в сознание, она испытывает боль. Невыносимую. Снадобьями ее не унять, а работа с ци невозможна в ее состоянии. Ванцзи считает, что душа прячется от боли. Если… — Да? — Курильница. У вас получилось? — О... Да. — Если Цзян Ваньинь уговорит досточтимую супругу потерпеть, действие мелодий будет сильнее. Намного. — Ты можешь восстановить ее меридианы? Лань Ванцзи опустил голову. — Нет. Только облегчить состояние плоти. Цзян Чэн помнил: при сохранившемся золотом ядре меридианы могут постепенно восстановиться сами. Но что до той поры будет представлять собой тело, в котором ци не течет как должно? Женское тело, то есть преобладать будет холодная иньская ци, отнюдь не способствующая исцелению чего бы то ни было… Судя по совершенно окаменевшему лицу Лань Ванцзи, он тоже прекрасно это понимал. Излечивая одну лишь плоть, они обрекали Ин Чиле на долгое — быть может, многолетнее — пребывание в виде беспомощного тела, мучимого лекарскими ухищрениями. Золотое ядро сбережет и продлит ей жизнь, но стоит ли этого такая жизнь… — Пусть Цзян Ваньинь объяснит госпоже, — едва слышно вымолвил Лань Ванцзи. — Да. Я скажу ей. Непременно скажет, думал Цзян Чэн, если только она и сама уже не догадалась обо всем. И — если получит от Вэнь Жоханя ответ на тот последний вопрос… Тем вечером, расстилая одеяло у кровати, укрытой пологом, он пытался думать о Пристани, о матери и отце, вызывал в душе прежний гнев — а вместо этого видел перед глазами одну двоящуюся фигуру. Его жена улыбалась ему, и убор из перьев зимородка в ее волосах истекал вечерней синевой; и одновременно золотая подвеска целилась острым концом в переносье Владыке Вэнь. В этот раз сон зашвырнул Цзян Чэна в пещеру Фумо. Смеркалось, мертвецы бродили у входа, тычась в защитные начертания и издавая тихое рычание. Проверив, что линии нигде не нарушены, Цзян Чэн уверенно направился вглубь пещеры. Он догадывался, что обнаружит Вэнь Жоханя у кровавого озера. Так оно и случилось. Владыка Вэнь сидел, точно как Чиле в ту ночь, опустив кончики пальцев в темную жижу, и длинный рукав с огненным узором плыл по поверхности, даже не пытаясь намокнуть и уйти в глубину. — Ты не — что? — спросил его Цзян Чэн, продолжая вчерашний разговор. Вэнь Жохань усмехнулся. — Что если я не отвечу? — У меня есть чем заплатить за ответ. — Неужто? — Сомневаешься во мне? — Нет. — Молчание повисло в воздухе липкой сетью. — Нет. Но тебе не понравится. — Считаешь, что-то, касающееся того дня, может мне понравиться?! Я потерял дом, семью, золотое ядро! Разве есть еще что-то… — Я не отдавал этого приказа. Что?! — Что… — выдавил Цзян Чэн перехваченным горлом. — Как… — Я предупреждал, что тебе не понравится, — ровно отозвался Вэнь Жохань. — Пристань Лотоса была нужна мне целой. Чао-эр должен был вынудить Цзян Фэнмяня пойти на уступки. Уговорами, угрозами, упреками — что-то там он не поделил с вами в той пещере с Сюаньу, я знал, это можно было использовать. Дал ему людей, отправил с ним Чжулю… — Стой. Стой. Подожди. — Воздуха не хватало. Мир не то что обрушился — он странно перекосился. — Что-то не поделили? Ты не… разве… тебе не донесли? В темноте пещеры он впервые обратил внимание, что глаза Вэнь Жоханя отсвечивают красным. — У меня хватало дел, чтобы еще вникать в ссоры сына с другими такими же юными оболтусами. Чао-эр пожелал приписать себе победу над Сюаньу — что ж, если его такая «победа» устраивала, почему нет. Чжулю также не счел нужным описывать ваши склоки в подробностях, а я… если кому и доверял как себе, так это ему. — Кровавая вода в пруду пошла волной: Вэнь Жохань резко сжал кулак. — Чао-эр предпочел поступить по-своему. Он захватил Пристань Лотоса, но что проку было мне от нее сожженной? Потому он и не вернулся после этого домой: знал, что я буду в ярости, решил выждать… Снова молчание. — Больше я не видел их живыми. В тишине стало слышно, как рычат у входа мертвые и как вода мерно капает где-то поодаль. — Это твоя вина, — выдохнул Цзян Чэн, чувствуя, как морозом подирает по спине. — Ты не мог не знать, что твой сын… — «мстительная дрянь», хотел он сказать и прикусил язык. Они с Вэй Усянем убили Вэнь Чао — и если Вэнь Жохань видел, что осталось от его сына… Цзян Чэн и так уже рассказал ему об этом достаточно. То, что супруга не задушила его в ту ночь, было просто непостижимо. — В любом случае, ты в ответе за то, что творили твои люди! — Да, — просто ответил Вэнь Жохань. — Разве я отрицаю. Они опять замолчали. Цзян Чэн никак не мог собраться с мыслями. Выходит, он прав был, обвиняя Вэй Усяня в том, что тот навлек беду на Пристань? Если бы не он, Вэнь Чао не стал бы… Или нет. Вэнь Жохань в любом случае собирался прибрать Пристань к рукам. Ему не было дела до Вэй Усяня, но Вэнь Чао мог использовать любой повод. Он нашел бы какой-нибудь другой… а мама поступила бы так же… и… — Зачем ты начал все это? — выпалил Цзян Чэн. Звучало по-детски, но… да что там, Вэнь Жохань был даже старше его отца. Только его внешняя юность позволяла говорить ему «ты». — Зачем?! Орден Вэнь и так был самым сильным! Разве нужно было… почему не остаться первым среди великих? Почему — вот так? — Я не знаю, — ответил Вэнь Жохань, и Цзян Чэн всерьез подавился воздухом. Закашлялся, силясь вдохнуть. — Ты… не… что?! — Не знаю, — ровно повторил тот. — Это странно звучит, но я… помню каждый свой ход того времени, каждое решение — но не могу связать их воедино. Не понимаю, почему делал так или иначе. Как если бы у меня был план действий, но смерть выгрызла его из памяти, а выстроить заново не получается. Смешно. Может быть, я просто начал тогда сходить с ума. Если так… жаль, что А-Яо появился поздно. Сознание Цзян Чэна отказывалось управляться с очередным открытием. Все это, огонь и кровь, годы войны, потери, непоправимо искалеченные судьбы — из-за того, что величайший заклинатель Поднебесной попросту тихо и незаметно спятил?.. — Ты что, и на него не в обиде?! — уцепился он за упоминание Мэн Яо. — Я собирался его усыновить, — легко отозвался Вэнь Жохань. — Что?! Этого… — Не надо. Здесь я ошибся, возможно, в том, что не сказал ему об этом вовремя. Доверился, видел в нем благодарного и почтительного мальчика… Что ж, снова сам виноват. Что ты смотришь на меня как на безумного? У меня было очень много времени, чтобы свыкнуться со всей… громадой того, что я натворил. И очень мало возможностей, чтобы хоть что-то с этим сделать. Нужно было смиряться или рехнуться вторично. Вэнь Жохань поднес к лицу пальцы, залитые кровавой жижей. Темные капли поползли по ладони к запястью. — Хочешь узнать что-то еще? Спрашивай. Думаю, мне осталось недолго. И ты сулил плату за ответ — мне даже интересно, какую… — Подожди! Есть… другое. Ты… — Цзян Чэн помотал головой. Пещера вокруг уже привычно пошла рябью; он успел заметить, как Вэнь Жохань вопросительно наклонил голову, и тут мир вывернулся наизнанку, выбрасывая их… ...в беседку над водой. Была ночь, и полная луна протягивала золотую дорожку прямо к их ногам. И теперь Цзян Чэн воочию видел на одном и том же месте две фигуры: бело-алую Вэнь Жоханя и лилово-черную — Ин Чиле. — Ты можешь… сменить обличье? — проговорил он, давя тошноту: в который уже раз его, привычного к лодкам, укачивало от видений. Собеседник нахмурился двумя лицами разом, выглянул из беседки, смотрясь в воду. — Ужасно, — с сердцем сказал он. — Ничего себе у тебя сны. — Это разве не твой сон? — Я не сплю. Я без сознания. Если б не эта ваша курильница, ты не дотянулся бы до меня со всем твоим сновидческим даром. Закрой сейчас глаза. ...Теперь открой. Цзян Чэн послушно зажмурился и затем распахнул глаза. Перед ним сидела на скамье Чиле в домашних одеждах и наброшенном сверху плотном лиловом халате. Его Чиле, возлюбленная супруга, знакомая до улыбки и жеста, до мельчайшей морщинки у глаз… — Так лучше? — спросила она, и Цзян Чэну будто резанули по сердцу ржавым иззубренным мечом. Он знал, кто обитает в этом теле. Только что он видел перед собой врага, а теперь… Он глядел на жену, и все его существо тянулось к ней. Как будто все это — открывшиеся тайны и тайны, которые открывать было нельзя, возможность мести, запоздавшая на годы, и утраты, которые не заживут никогда, — все это и правда было только видениями, дурными снами, которые рассеются с наступлением утра. — Лань Ванцзи говорит, что сумеет исцелить твое тело, если ты перетерпишь боль, — произнес он медленно. — Ты… сможешь? Чиле недоверчиво улыбнулась. Затем нахмурилась, встала, подошла к перилам. — Все же считаешь, что будет слишком милосердно отпустить меня в смерть? Уничтоженные меридианы — это… — Они восстанавливаются. — У таких, как ты или Вэй Усянь — да, года за три. У таких, как Ин Чиле — может, лет за десять. Или пятнадцать. Главе Цзян в самом деле так это нужно? Жена-овощ, способная даже разговаривать только во сне? — Если вылечить плоть, с ци мы что-нибудь придумаем. — Мы? — Госпожа Цзян многими любима в мире заклинателей. Думаешь, просто так Лань Ванцзи примчался сломя голову играть для тебя? Думаю, приедет и Лань Сичэнь, если отыщет еще что-то, что может помочь. Цзинь Лин тоже… И Вэй Усянь. — Его не хватало, — Чиле мрачно усмехнулась. — Дай ему волю, и жена у тебя станет вторым Призрачным Генералом. — Нет. Он не станет… И я не позволю. — Цзян Ваньинь. — Она впервые за все годы обратилась к нему по имени; Цзян Чэн сухо сглотнул и замер, вглядываясь в силуэт жены, позолоченный луной. — Ты говоришь о других, но не о себе. Ты знаешь, кто я. Для чего тебе эта ноша? В самом ли деле ты хочешь обременить себя ею на годы, каждый день помня, что спасаешь человека, который причинил тебе самое страшное зло в твоей жизни? Ты никогда меня не простишь. Даже если будешь стараться, не простишь. Это попросту невозможно. И не нужно. Вода тихо-тихо плескалась под полом беседки. Где-то заорала дурным голосом птица и смолкла. — А-Кэ, — выговорил Цзян Чэн и заметил, как вздрогнули плечи Чиле. — Не хочу, чтобы он вырос без матери. Ты… Выходя замуж, ты... решила быть идеальной женой, я угадал? Ты не отступаешь от принятых решений… Так будь ею. Не оставляй своего сына. — Я оставлю его в любом случае. Думаешь, растущему мальчику стоит год за годом видеть мать неподвижной куклой? Да и о тебе станут говорить странное. — Я справлюсь. Было уже, говорили. Всякое. — Ты да. А твой сын? Каково ему будет слушать, что отец спятил, а то еще и чему-нибудь противоестественному предается со спящей беспробудно супругой… Ты пустил в Пристань Вэй Усяня — а значит, станут болтать и про непотребство с мертвым телом. Поверь, так будет, и это будет кошмаром для А-Кэ, когда он начнет понимать эти слова. Цзыдянь вспорол воздух коротким разрядом. — Я не позволю! — Не сумеешь, — Чиле повернулась к нему, грустно улыбаясь. — Не сумеешь, пока не начнешь вырывать слишком длинные языки, как я когда-то. Оно того не стоит. Отпусти. — Не хочу. Он качнулся к ней, помня, что это сон, но ощущая тонкий аромат ее волос, тепло ее тела. Протянул руки — и Чиле спокойно шагнула в его объятия. — Почему? — шепотом спросил Цзян Чэн сам не зная кого: ее ли, звездное ли небо над водой. — Почему я должен снова потерять семью? Почему я?! — Разве, — ее голос зазвучал у самого уха, дыхание обожгло кожу. — У тебя останется сын. У тебя снова есть брат, и его новая родня все ближе твоему сердцу. Твой племянник никуда не делся. А жена… ты можешь взять другую. — Ни за что, — охнул он, и беседка дрогнула и растаяла в сером тумане, и Чиле тоже стала туманом… Цзян Чэн проснулся. Дыхание за пологом было тяжелым и неровным. Он с трудом поднялся, отвел полог и склонился над свертком бинтов, в который обратилось тело Чиле. — Останься, — попросил он. — Я справлюсь. Мы придумаем что-нибудь. Я не знаю, как, но… — Глава ордена, — кто-то из лекарей вежливо, но твердо отстранил его. — Вам лучше уйти.