Яд наших жизней

- Он предлагает тебя убить в надежде на то, что потом ты якобы оживешь и станешь, по его мнению “нормальным оборотнем”, - прошипел в ответ Айзек, коротким рывком развернувшись на сто восемьдесят градусов и прижавшись лбом ко лбу Джексона. В нём столько отчаянной ярости, что огромная ящерица, почуяв его беспокойство, поднимает голову где-то глубоко внутри, где спит обычно, не особо интересуясь делами Джексона. Кажется, даже чешуя проступает, как и всегда, сначала на правой стороне лица, расползаясь по телу эксцентричной броней. Айзек, заметив, гладит, касаясь чешуйчатой кожи, и Джексон схлынывает, чуть раздраженно поджав губы - ему никогда не удавалось успокоить Айзека, хотя он хотел. Это Айзек всегда успокаивал его, потому что обилие слишком сильных эмоций неизменно заставляло Джексона обращаться. - Ну, может у него есть какие-то гарантии, - произносит Джексон, хотя сам в это совершенно не верит. И Айзек это знает, но шумно выдыхает и кивает, перехватив ладонь Джексона и сплетая пальцы. Джекс опускает взгляд, как и обычно чувствуя абсолютное умиротворение от вида одинаковых колец на их руках.

***

Джексон в ответ на это дебильное “привет” хотел привычно съязвить, но, как оказалось, сложно язвить, если ты настолько затрахан, что хочется просто растянуться рядом, вдоль разгоряченного тела любовника, и наслаждаться теплом. Или улечься сверху, млея от того, как тело оплетают тяжелые горячие руки. После появления ящерицы - иначе каниму Джексон почти не называл - он стал чертовски любить тепло, но от избытка дурел и задрёмывал. Поэтому Лондон был идеальным климатом для работы и учёбы - Джексон успешно продирался сквозь дебри знаний в бизнес-школе и периодически мотался на материк, повеселиться. На этот раз, вот, его занесло в Париж. Он вообще приехал всего на пару дней - развеяться, расслабиться, отдохнуть от лондонской суеты и смога, и на следующий день ему нужно было уезжать. Утром они вышли прогуляться - Айзек провел его узенькими проулками до своей любимой, совершенно восхитительной кофейни, в которой они взяли по огромному стакану кофе и круассану - надо же было прочувствовать все клише жизни в Париже. Потом они забрали машину Джекса с парковки и до обеда колесили по городу, болтая ни о чём и обо всём. Ни разу в разговоре не всплыл родной город или общие знакомые. Айзек словно был другим человеком, с которым Джексон только познакомился, с которым у него не было общего прошлого, и теперь он раскрывал его для себя, словно дорогой подарок, наслаждаясь процессом. Конечно, общее прошлое у них было. Когда Джексон закинул удочку на то, чтобы приехать в июле и назвал конкретную дату, Айзек нахмурился и полез в телефон, сверять календарь. Каниму не волновало полнолуние, так что за лунными циклами Джексон не следил. Конечно, он попал ровнёхонько на полнолуние. “Приезжай”, - сказал тогда Айзек, ещё раз глянув в календарь, и посмотрев на Джексона так, что у того кровь переплавлялась в солёно-сладкую карамель. “Я оставлю ключи у консьержа, скажу, что приедет богатенький понтовый засранец, она тебя ни с кем не перепутает.” Джексон показал пару неприличных жестов и фыркнул, а Айзек продолжил: “вернусь как только смогу”. Джексон не стал корчить из себя английскую королеву. Приехал, взял у подозрительно глянувшей на него консьержки ключи, загрузил холодильник жратвой и вином на неделю, принял ванну, и прогулялся по квартире, с некоторым удивлением рассматривая странные репродукции в рамках под стёклами на стенах - в основном Босх, парочка копий Валеджо, всё скопировано с завораживающей точностью - насколько мог судить Джексон, не много в этом понимавший. Над рабочим столом, заваленном бумагами, поверх которых лежало два ноутбука, в таких же тонких деревянных рамках висели совсем другие рисунки - карандашные и угольные, в основном монохромные, работы, завораживающие глубиной темного леса, на них изображённого. В чаще картин прятались разные чудовища, незнакомые Джексону, но заставляющие его невольно вздрагивать, стоило присмотреться лучше. Айзек вернулся только под утро, сохраняя вполне человеческий облик до самого порога своей квартиры. Луна всё ещё светила прямо в окна, заливая простор студии холодным серым светом, и Айзек выглядел таким измученным, что Джексон даже не озвучил никакой колкости про мотавшегося по лесу волчонка - хотя у Айзека вообще был полный иммунитет на всю ту херню, что срывалась с острого языка Джексона, - только обнял, за шею, прильнув губами к губам, чтобы получить хотя бы один до дрожи сладкий поцелуй, прежде чем разрешить: “обращайся, я не против”. Они спали на широкой кровати Айзека почти до полудня, в основном благодаря Джексону, догадавшемуся задернуть плотные портьеры прежде, чем ложиться в постель. Айзек обратился сразу после рассвета, Джексон почувствовал, как тёплые руки обвились вокруг торса. Это было так хорошо, что хотелось остаться в этой постели, в этих руках. А после Айзек разбудил его неторопливыми, нежными поцелуями, заставляя буквально дрожать от ощущений, которых стало слишком много перед самым оргазмом. Джексон никогда не обращался во время секса, ящерицу не интересовали одноразовые перепихи, которые вполне устраивали Джексона. Но вот посмотреть, кто доставляет Джексону столько удовольствия, что того буквально трясёт, а воздух в лёгких заканчивается, она, по всей видимости захотела. Джексон тогда так и не понял ничего: сознание плыло, Айзек обнимал лицо, прерывисто дыша в губы, их обоих выкручивало на самом пике вплавляло друг в друга, а секундой позже Айзек замер, широко распахнув свои ярко-голубые глаза, а Джексон запоздало отдернул от его боков покрывшиеся чешуей руки с длинными, ядовитыми когтями. Это было просто ужасно. Джексон места себе не находил, все три часа что Айзек не шевелился, только едва двигая зрачками вслед за его нервными передвижениями по комнате. Джекс, конечно, постарался уложить его в более менее удобную позу - конечности были тяжелые, но послушные, но легче ему от этого не стало. “Ох, ебать, я надеюсь, что это из-за того, что тебе было хорошо, а не из-за того, что ты хотел меня убить” - выдохнул Айзек первым делом, “оттаяв”. И потянул Джексона к себе, сгребая в тёплые объятия, хотя Джекс уже подготовил обстоятельную речь с извинениями и объяснениями, почему им лучше прекратить эти встречи. Слушать её Айзек, конечно не стал. Заткнул Джексона поцелуем, погладил по волосам, ловко массируя затылок, так, что Джексон совсем разомлел, а чувство вины чуть подутихло, процитировал “Аватар”, ту часть про “он захочет убить тебя”, сам же и посмеялся, потому что Джексону было не до смеха. Айзек умел его успокаивать. Когда Джексон всерьез начал загоняться насчёт секса, Айзек, оторвавшись от его губ и упрямо протиснув руки под майку - Джекс пытался его удержать - заявил, что может пристегнуть его наручниками к изголовью. Вообще-то, Джексон не поверил. Айзек, хоть и не был больше похож на дёрганного школьника, как-то не ассоциировался с фетишами в постели. Правда его не особо волновало, что Джексон под ним может превратиться в грёбанную рептилию, так что, вообще-то, Лейхи был тем ещё извращенцем. Просто конченным. Джексон тащился от него, как ни от кого другого в своей жизни. И да, иногда они трахались так - Айзек пристегивал Джексона к кровати и вытрахивал из него все сомнения, загоны и всю душу заодно. Хотя больше Айзеку нравилось нежничать - Джексон видел это в его глазах каждый раз, когда Айзек склонялся над ним, обнимая лицо ладонями. Золотистые кудряшки и большие голубые глаза создавали обманчивое впечатление, Айзек казался совершенным ангелом. В то лето Джексон мотался между Лондоном и Парижем так часто, что, кажется, знал всех бортпроводниц по именам. Айзек тоже приезжал к нему - привычно поржал с квартиры, потому что никогда не уставал подкалывать Джексона, называя “богатеньким засранцем”, оценил хмурую зиму, расцвеченную тысячами гирлянд - был конец ноября и город уже начинал готовиться к Рождеству. Но даже самому Джексону больше нравилось приезжать к Айзеку, в его не такую большую и не такую понтовую квартиру, которая пропиталась его запахом, которая была его настоящим логовом. У Джексона даже ключи от неё появились, так что иногда он приезжал даже без предупреждения. На Рождество, например, Джексон приехал к нему, хотя, вообще-то они об этом не договаривались. Айзеку нравились праздники - толпы людей, яркие гирлянды, шумные вечеринки, но домашние, семейные праздники, типа дня рождения или Рождества его смущали. Джексон тоже больше любил тусоваться в клубах, но в том году - и во все последующие - его в конце декабря как магнитом потянуло к Айзеку.

***

Стайлз, убедившись, что Айзек больше не будет рычать на него, ласково отпихнул Дерека в сторону и сунул Айзеку в руки ноутбук. Судя по всему, Айзек имел счастье сейчас лицезреть знаменитый бестиарий не менее знаменитого безумного дядюшки Хейла, открытый на вкладке с Канимой. Джексон потянул их обоих к креслу, привольно устроившись на подлокотнике и наклонившись к Айзеку, отклонившему монитор так, чтобы читать было удобно обоим. Айзек прочитал всё наскоро, по диагонали - он не слишком доверял бестиариям, да и ничего нового там написано не было. Кроме, разве что, последней анимации - там у рептилии появлялись огромные крылья и выглядела она точь в точь, как машина для убийств. Точнее даже, как оружие массового поражения. - Ого, - буркнул Джекс, когда Айзек домотал до анимации. - Ну и где твои крылья? - строго поинтересовался Айзек, глянув на Уиттмора и почти даже удержавшись от смешка. Джексон в ответ скалится, показав клыки, и Айзека так и тянет поцеловать его. Мешает только Стайлз, возмущенно воскликнувший: - Ты что, вообще не читал, что там написано?