II
26 сентября 2020 г., 16:32
Dans mon esprit tout divague Je me perds dans tes yeux Je me noie dans la vague de ton regard amoureux Je ne veux que ton âme divaguant sur ma peau (Amour plastique — Videoclub)
Итачи спешно поднялся к себе. На протяжении целого дня его мысли не складывались, не формировались в единую концепцию, все вокруг путалось и пребывало будто в непроглядной дымке. Граф отворил тяжелую дверь, зажег один единственный канделябр и устало плюхнулся на небольшой замшевый диван. Комната, которую занимал Итачи, была чуть более просторна, чем комната его младшего брата: всюду была мебель, аккуратно прибранная, стены заставлены шкафами, где сложены в алфавитном порядке стопки тяжелых книг. Книги эти были преимущественно учебные: о политике, о истории, о литературе, даже и о психологии. Молодой поручик любил иногда, в свободную минутку, почитать труды известных литераторов того времени на тему строения человеческого сознания, понимания и памяти. Все эти знания непременно помогали ему на службе, но в особенности граф обожал читать об иллюзиях. Нечто в этой теме было такое захватывающее и манящее, что он часто часами не мог оторваться от страниц, находя себя лишь на рассвете, когда следовало бы вставать и отправляться на рабочее место, где его ожидало немыслимое количество новых служебных документов, каждый день поступающих в отдел жандармерии. На широком дубовом столе высокой стопкой лежали отчеты, печати, несколько излюбленных произведений. Взгляд поручика однако уперся в темный потолок, тускло освещенный теплым светом канделябра. Не будь этого света сейчас вовсе, он бы, пожалуй и не заметил даже. У ног вился рыжий кот, всегда обитающий лишь в этой комнате из всего дома. Он хвостом обвивал диван и ласкался о руки хозяина, дабы тот наконец обратил на хвостатого свое внимание и взял его к себе. — Ладно, Цукиеми, иди сюда. — Граф осторожным движением поднял излюбленного питомца на колени и несколько раз провел рукой за его ухом. Кот будто почувствовал необычное расположение юноши, поэтому недолго потоптался на его животе, свернулся в теплый пушистый клубок и замурчал. Что граф пребывал словно в лихорадке, это, разумеется, было совершенно очевидно. За окном раздавался отдаленный стрекот кузнечиков, ночь была тихая, теплая и свежая — столичная ночь начала июня месяца. Все вокруг будто погружало в сон, однако спать совершенно не хотелось — голову не покидали навязчивые мысли, которые собирались вместе в абсолютное монотонное течение. Итачи на протяжении всего этого дня желал остаться один, работа его совершенно не занимала, перед глазами стоял пленительный светлый образ, хитрые и яркие синие глаза, так быстро ускользнувшие и скрывшиеся в карете. Он ведь даже не узнал ее имени. Он не успел, она слишком быстро убежала, едва экипаж подъехал к воротам дворца. Что, если он испугал ее чем-то? Своей излишней навязчивостью, ухаживаниями, излишне, может быть, внимательным и изучающим взглядом. По лицу было видно, эта женщина на редкость статная и самодостаточная. На том вечере она была дьявольски красива, однако всегда молчала, будто скрывая зачем-то свои мысли, свое истинное расположение. Когда они танцевали, она с детским любопытством осматривала все вокруг, затем на несколько мгновений заглядывала в глаза графа, легко улыбалась одними краешками губ и вновь отрывала нить взгляда, словно не желая позволить ему долго утопать в ее глазах, а лишь на миг дать ощутить их близость, чтобы затем вновь подразнить его. Эта хищная, энергичная страсть, томящаяся в теле юной хрупкой девушки, которая, пожалуй, впервые за свою недолгую жизнь появилась в свете, захватила его. Она накрыла его с головой и ни на миг не отпускала, нагло занимая все пространство мыслей. Если бы кто сказал ему в эту минуту, что он влюбился, влюблен страстной любовью, то он с удивлением отверг бы эту мысль и, может быть, даже с негодованием. Граф никогда не думал о любви, не интересовался прежде этими глупыми и однообразными романтическими историями, где все происходит так просто и по щелчку пальцев. Он всегда чтил для себя разум, рациональность и логику. Но какой логике может поддаваться единственный, едва уловимый, момент жизни, который он испытал, когда обнял за талию этот тонкий, трепещущий стан? Этот нежный образ, таящий в себе бесчисленное количество тайн, и в танце выражающий всю свою пылкую страсть и вместе с тем невероятно обворожительную кротость. Итачи приподнял голову и посмотрел в окно, на чернеющий, беспроглядный пейзаж широкой улицы. Звуки стучащих о дорогу колес кареты, на которой уехал князь, уже давно затихли. Пожалуй, на дворе совсем поздняя ночь, и как можно так забыться, чтобы просидеть до полуночи в гостиной? Граф на миг мысленно понадеялся, что это его молодое и глупое увлечение вскоре отступит, и он сможет вновь жить так, как жил прежде, в суматохе работы и собственных должностных обязанностей. Так неприятно, мучительно давит где-то внутри, ведь теперь казалось, словно это увлечение больше его не оставит. В тот вечер Учиха на миг испытал радостную, торжественную эйфорию, без которой все вокруг окрасилось в одинаковый сумрачный серый цвет. Как он раньше жил в этом сером цвете, и даже не замечал того? Теперь он заметил, равно как заметил прилив яркой энергии и трепещущей радости только рядом с ней. Впервые в жизни, пожалуй, Итачи танцевал по своему искреннему желанию, для него это не было обязанностью, это было чем-то более похожим на алкоголь, который заставляет сознание меняться, делаться совершенно сумасшедшим и глупым. Нет, все это чувство вполне искренно, однако он ни раз в этот вечер и в этот одинокий момент не усомнился бы и не допустил ни малейшей «двойной» мысли о возможности любви к нему этой девушки или даже о возможности своей любви к этой девушке. Возможность искренних чувств к нему, к столь строгому, отстраненному и сдержанному человеку, он почел бы делом чудовищным. Итачи всегда знал, что однажды женится и также всегда верил, что это произойдет по расчету, ведь той пьянящей эйфории к дамам он никогда ранее не испытывал. Он видел в них лишь пустое, лишь всю эту показную пышность, показные чувства и ни единой искренности или привязанности к ним не чувствовал, будто к дамам влечения и не ощущал вовсе. Обычно он даже забывал лица девушек, с которыми танцевал, однако эти большие синие глаза, окаймленные густыми светлыми ресницами, которые с некоторой игривостью глядели мимоходом прямо на него, он забыть не мог. Как бы не хотел, этот образ ни за что не выходил из головы. Ему мерещилось, будто это была просто шалость с ее стороны, если действительно тут что-нибудь есть; но он как-то слишком был равнодушен собственно к шалости и находил ее слишком в порядке вещей. Все состояло для Итачи главным образом в том, что скоро он опять увидит ее, сможет наконец заговорить, не важно о чем, но он услышит ее голос, узнает ее мысли и истинное расположение. Сидеть с нею рядом, смотреть в эти мерцающие синие глаза, и глядеть на нее. Больше ему ничего и не надо было. Отец давеча говорил о важной встрече по поводу расследования активности оппозиции, которая стала в последнее время все более воздействовать на мысли людей и на печать. Дело это действительно важное и неотложное, однако он совсем почти не думал об этом важном деле теперь, до того, что даже почти не чувствовал ни малейшего побуждения думать о нем. Итачи привстал, аккуратно приподнимая с колен Цукиеми, и, будто пребывая в странной и непривычной для него лихорадке, подошел к письменному столу. В полумраке он начал искать чернила, бумагу. Не мятую бумагу, которую он обычно использовал для писем товарищам, а самую красивую и свежую, такую, чтобы не стыдно было отправить. Что, если написать в дом Узумаки, отправить письмо с лакеем? Написать ей сейчас, просить о встрече, дабы наконец прервать свои мучения, свои навязчивые мысли, встретить вновь ее образ не в собственном воображении, а прямо подле себя именно сейчас. Однако ему на глаза бросились часы, которые негласно извещали о том, что на дворе уже третий час по утру. Итачи одернул себя. Голова уже совсем гудела, как можно было на такое решиться? Писать совершенно неизвестной ему даме, которая танцевала с ним лишь единожды и даже не обронила при этом танце ни слова. Нет, это совершеннейшая дикость. На подобные дикости способен лишь опьяненный и нерациональный разум. Что, если она уж и забыла совсем об этом танце и не вспомнит даже, кто ей пишет? А даже если и вспомнит, то непременно сочтет его легкомысленным: писать даме, которую он совсем не знает, просить о встрече, это же абсолютнейшая наглость и бестактность. Лучше и проще дождаться их следующей встречи, наконец собраться с силами, оставить все рабочие вопросы на потом, и заговорить. Да, так будет определенно вернее. Внезапная мысль поразила юношу, обжигая его: а что, если она уже обручена, или у нее есть мужчина? Он прикрыл глаза и вновь мысленно отчитал себя. Да даже если и есть, что с того? У такой прекрасной княжны не может не быть кавалера, и самое главное — это ее счастье. А если она счастлива, то и не важно с кем. Хочется лишь вновь увидеть ее искреннюю улыбку, которая одним своим появлением на прекрасном, чистом лице озаряет все вокруг, преподнося в мир новую, истинную жизнь.***
Едва заслышав стук колес во дворе, Дейдара спешно выбежал на лестницу и столкнулся с братом на первом этаже, пока тот передавал Конохамару свой длинный плащ и шляпу. — Ну наконец-то, братец, я думал, они тебя там съели! Ты всегда так долго проводишь вечера за разговорами со своим приятелем? — Дейдара все еще разговаривал с заметным английским акцентом. — Да, излишне засиделись мы сегодня, а все потому что я ему в подробностях пересказывал прошедший давеча маскарад. Несмотря на поздний час, Дейдара приказал подать чаю и с заинтересованным видом сел в кресло в гостиной. — Расскажи, что видел, и я пойду дальше работать. — В мастерской небось опять до утра просидишь? — А как же! Я пребываю в творческих исканиях, понимаешь, я вновь почувствовал свободу, едва ли покинул Академию. Мне нужно, мне непременно нужно найти ту самую нить, которая все время ускользает от меня. Нить искусства, мимолетного искусства, которое расцветает на миг перед тем как угаснуть навсегда. Все эти однообразные полотна с застывшими композициями — это не то, это пустое. Настоящее искусство вызывает одно мимолетное чувство, которое накрывает с головой, которое заставляет кровь бить в голову, которое вызывает искренную эмоцию у зрителя и заставляет понять художника, поставить себя на место художника, услышать голос творца, понимаешь, о чем я? Наруто не понимал, однако, наблюдая эту пламенную речь брата, мысленно восхитился его всегдашней оживленностью и вдохновенностью собственным делом. Поэтому князь лишь понимающе кивнул, желая сменить тему, ведь он прекрасно знал, что если сейчас вступить в спор с Дейдарой, разговоры их действительно продлятся до самого рассвета. На лице старшего князя без труда можно было различить яркие следы от красок, которые тот, судя по всему, расплескал по всей мастерской в ходе собственных творческих исканий. Мастерская Дейдары в целом была запретной территорией для всего дома, даже прислуге настрого запрещалось туда входить, дабы не испортить «творческий беспорядок и вдохновенную атмосферу». Наруто бывал там лишь единожды с момента приезда брата, однако более посещать мастерскую не решался. Это была просторная, хорошо освещенная в солнечные дни комната с большими окнами, куда постоянно падали яркие теплые лучи. Всюду разбросаны были, словно в бушующем хаосе, испачканные в краске кисти, карандаши, уголь и, конечно, крупные металлические тюбики красок. Палитры Дейдара мыл крайне редко, находя в этом тоже какое-то особенное искусство, ведь, когда краски смешивались, образуя единое цветастое пятно, они представляли собой, как он говорил: «целую смесь чувств художника, репрезентацию картины и тоже, своего рода, шедевр искусства». Некоторые холсты, лежавшие на полу и вдоль стен, были разорваны или перерезаны в порыве гнева Дейдары, когда он понимал, что неосознанно создал вновь «классику», которую так не любил, но рисовать которую набил руку в Академии. В целом, при первом взгляде на его мастерскую создавалось ощущение, будто здесь прошелся целый ураган, оставляя за собой лишь подобия картин и осколки солнечного света. Картины свои, кстати, князь из принципа не продавал, хоть все вокруг и говорили ему, что получаются они действительно мастерски и какой-нибудь богатый дворянин выложил бы за портретик немалую сумму. Однако наш художник не из тех, кто творит ради заработка. Будучи сыновьями весьма известного и влиятельного генерала, погибшего при трагических обстоятельствах на войне, Узумаки не нуждались в деньгах: их поместье было весьма богато устроено, а ко всему прочему в нем содержалось множество душ. Как истинный художник, Дейдара отказывался не только продавать, но и демонстрировать кому-либо свои неудачные шедевры. И, как подобает истинному художнику, он крайне критично относился к картинам, которые у него не получались и даже слышать не желал отговорки о том, что картины эти весьма и весьма прекрасны. Он не считал искусством все эти статичные композиции и позы, поэтому и проводил все свое свободное время в порывах бесконечных творческих исканий. — Давеча, когда мы вернулись с бала, — продолжал Дейдара, когда им уже подали чай, — я зарисовал на обрывке холста портрет того графа, с которым танцевал на балу. Подумалось, что если я изложу на бумаге его лицо, которое я наблюдал в момент вдохновенного и безмолвного нашего разговора, то и выйдет что-то действительно чувственное. То, что я так долго ищу. Дейдара немного осекся, понимая, что выдал лишнего, однако все же достал из кармана широко скроенных светлых брюк смятый лист, развернул и, не отдавая в руки, продемонстрировал портрет брату. — Невероятно! — Наруто приблизился, внимательно рассматривая неаккуратный линейный рисунок, наспех сделанный черным угольным карандашом. — Как ты так точно запомнил все черты лица его? — Не знаю, — задумчиво проговорил старший князь, делая глоток крепкого горячего чая, — Пока танцевали, видимо, и запомнил. — Дейдара, тебе надо рисовать портреты, это действительный талант. — Не желаю и слышать. Статичные однообразные лица — разве же это искусство? Нет, это заработок, а искусство должно быть лишь дальнейшей причиной заработка, а никак не наоборот. Искусство ради денег — пустое порождение меркантильного ума! Младший князь потупил взгляд, понимая, что вновь ненароком сказал лишнего. — Расскажи теперь, — продолжал Дейдара, — что за вечер ты хоть провел? Наруто оживился: — Как я говорил, мне довелось рассказать другу моему, Саске, про наш вчерашний розыгрыш. Этот рассказ, я бы сказал даже, весьма его развеселил, что бывает крайне нечасто. — Саске? Этот тот гимназист, про которого ты давеча трепетал без умолку? — Да, да верно. Мы с ним весь прошедший год за одной партой просидели, по началу ненавидели друг друга страшно (уж очень у нас характеры расходятся), а сейчас и привыкли как-то, бывает даже вечера вместе проводим, о планах да о будущем говорим. — И о каком же будущем говорите? — Да о всяком. Саске, вот, самый прилежный ученик нашего класса, я бы даже сказал, и всей гимназии в целом. Он по стопам отца идти планирует, в жандармерию служить, у него все основания и возможности на этот счет есть. В последнее время, правда, он часто о политике читать начал, говорит, полководцами интересуется, да много мне не рассказывает, мол «ты, идиот, не поймешь». Дейдара рассмеялся: — А ведь и прав он, действительно же ты идиот настоящий, у тебя так в медицинской карточке четко и прописано. Да и в политике нам с тобой до отца нашего тяжело тягаться, далеки мы от этой сферы. — Идиотом меня только одному ему позволено называть, это привычкой даже уже стало, я его прощал по началу все время, а потом и свыклись оба. А то, что я в Швейцарии от падучей болезни лечился, так это и не повод меня недалеким считать. Эпилепсия — не приговор, хоть меня и не долечили, так припадков моих уже с год как не было. — By the way, brother, you still haven't told me why you didn't finish your treatment in Switzerland, have you? (англ. — Кстати, братец, ты ведь так и не рассказал, почему не окончил свое лечение в швейцарии?) — Everything has a very simple reason. После смерти отца, деньгами семьи нашей распоряжался гвардеец Какаши Хатаке, как близкий друг и доверенное лицо семьи. А так как лечение мое там в крупную сумму выходило, он рассудил, что проще мне будет в родную страну вернуться, дабы поместьем научиться самостоятельно управлять и чтобы, вернувшись, мы тут совсем без денег не остались. Какаши отправил мне письмо, где эту мысль изложил, я и согласился, поэтому с год назад в столичную гимназию перевелся. Там за меня словечко замолвили, поэтому директор, Ирука, согласился меня такого под собственную опеку и надзор взять. Так что, братец, беспокоиться нам не о чем — имение семейное в наследство к нам перешло, а высокопоставленные люди по старому знакомству за нами приглядывают. — И что же, так просто тебя в гимназию приняли? — Не просто. Точнее, приняли-то без проблем, однако по началу действительно тяжко бывало. Не могут же ребята с моей болезнью быстро свыкнуться, поэтому первое время совсем в одиночку справляться приходилось. Благо, припадков у меня не случалось, и на том Господу спасибо. — It's good that you managed to find a common language with Uchiha. (англ. — Хорошо, что с Учихой тебе удалось общий язык найти.) — Да, и то верно. Кроме того, другие мои приятели, например те, с которыми ты давеча на балу знакомство имел, тоже с моей болезнью свыклись, хоть и подшучивают иногда, но без прежней злобы. By the way, — решил сменить тему Наруто, — я вот сегодня, когда поместье Учих покидал, изволил с кавалером твоим новым пересечься. — И что же? — скучающе протянул Дейдара. — А то, что он все еще в неком несвойственном ему состоянии пребывает. Влюбился, наверное, хоть это и скрыть усердно пытается, а все на лице написано и по глазам видно, — князь усмехнулся, — кроме того, при каждой нашей встрече интересуется, как дела у тебя обстоят и изъявляет желание наш дом непременно посетить. Дейдара в ответ звонко и громко рассмеялся и, не стирая с лица хитрой улыбки, проговорил: — Пусть приходит, пусть приходит! Буду крайне рад посмотреть на его лицо, когда он образ мой настоящий встретит. — Действительно забавно, да как бы и не вышло чего неприличного. — Неприличного не допустим, не переживай, братец. А Учих приглашай, с большим удовольствием с ними сойдемся. — юноша поставил чашку на стол и привстал с насиженного места. — And now, good night, my brother, art is waiting for me… (англ. — А сейчас, доброй ночи, брат мой, искусство ждет меня…) Дейдара распрощался с братом и вновь поднялся по узкой лестнице к мастерской, по пути собирая голубой лентой длинные волосы в густой высокий хвост. Дом семьи Узумаки в целом диаметрально противоположно отличался от ранее представленного дома Учих — здесь все было просто и даже менее изящно обставлено. Единственный пережиток прошлого столетия проявлялся в блестящих ансамблях внутреннего убранства, которые насквозь были пронизаны духом античности. Мебель стояла в основном из карельской березы, но всюду по ней становилось ясно, что князья живут совершенно самостоятельно и не сильно помыкают собственной прислугой: вещи составлены были как-то неаккуратно и без особой педантичности, присущей большинству дворянских домов. Кое-где можно было отыскать не на своем месте чашки, обрывки холстов или гимназические учебники — князья никогда не отличались любовью к гармонии и порядку, они скорее властвовали над хаосом, который создавал для обоих братьев наиболее удобную и уютную атмосферу жизни.***
Покои Императрицы освещались ярким огнем нескольких свеч, пока та сидела за письменным столом, заставленным всевозможными пудрами и духами, жемчугами и прочими дорогими украшениями, подаренными множеством обольщенных немыслимой красотой правительницы кавалеров. Спальня ее была уютная и изящная, с преобладающими в интерьере темно-голубыми и малиновыми цветами, а пол застилал широкий плотный ковер с круглым рисунком. В целом просторная комната была отделана дубом, окна задрапированы шелковой тканью со сложным орнаментом в виде букетов цветов, аккуратно перевязанных лентами. Большую мягкую кровать, на которой без труда смогли бы поместиться около четырех человек, прикрывал роскошный малиновый балдахин, дорогую мебель украшали сверкающие атласные ленты. Цунаде любила роскошь, она с детства привыкла к ней, однако же и без этой излишней пышности вполне могла обойтись: «Какая разница, — говорила она, — золотые потолки, или мраморные, главное ведь то, какие дела творятся в этих помещениях, а не их обстановка и изящество». Императрица внимательно читала письмо от министра финансов, переданное ей несколькими часами ранее. На дорогой желтоватой бумаге тонкими крючковатыми буквами было выведено: «Chère femme à mon cœur (фр. — Дорогая моему сердцу женщина), спешу напомнить о том, что в скором времени планируется моя важнейшая и неотложная поездка в Париж, о чем Вам уже давно доподлинно известно. Как Вы знаете, наладить дружественные отношения с Французской Империей в это неспокойное для нашей страны является одной из приоритетнейших задач. Помимо всего прочего, в прекрасной столице любви я буду иметь возможность собрать невероятное множество интереснейшего материала, который в дальнейшем послужит вдохновением для моего нового романа. Однако, дабы не огорчать ваши нежнейшие чувства, отмечу, что на протяжении всей этой долгосрочной поездки мои мысли не будет покидать Ваш величественный образ. Причиной моей столь срочно записки стало непреодолимое желание пригласить Ваше Величество завтрашним утром отзавтракать со мной за бокалом champagne, в чем я надеюсь на Ваше милейшее расположение, ибо перед столь долгой разлукой мечтаю еще раз насладиться необъятной трепещущей красотой самой прекрасной и трогательной женщины во всей стране. Надеюсь скоро заключить тебя в свои объятия и покрыть миллионом поцелуев, жгучих, как лучи солнца на экваторе. Джирайя». Цунаде с некоторым пренебрежением дочитала письмо, ухмыльнулась собственным мыслям, а затем аккуратно сложила его и прибрала в верхний ящик массивного дубового комода, где хранила самые ценнейшие свои бумаги. Она подозвала Конан и серьезно проговорила: — Передай этому старому любителю лягушек, что предложение его я отклоняю в свете неотложных дел своих и крайнего нежелания выслушивать его очередные двусмысленные комплименты. — Поняла Вас, — поклонилась фрейлина, — К Вам еще посетитель. Говорит, дело, не требующее отложений-с. — Кто опять? — нехотя проговорила Императрица. — Тем более в столь поздний час, я же сказала, что меня для всех нет, что за дерзость? — Министр Народного Просвещения. Цунаде устало выдохнула, предвкушая очередные нудные разговоры о политике, однако все же с некоторым расстройством в голосе проговорила: — Впускай. Спустя несколько минут в кабинет неспешно вошел высокий худощавый мужчина средних лет в аккуратно выглаженном черном костюме. По обоим плечам его струились длинные и тонкие чернеющие волосы, которые тот предпочитал не собирать в прическу даже в присутствии правительницы. Лицо чиновника было всегда бледно, словно бы он не живой человек вовсе, и в некоторые минуты даже ни капли румянца не проступало на острых скулах. Пройдя в покои, министр педантично стянул с тонких рук кожаные перчатки и без приглашения вальяжно сел на свободное кресло напротив правительницы: — Ваше Величество, смею доложить об обстановке в обществе. — дворянин говорил всегда вполголоса, неспешно и с хитрой улыбкой на лице, будто скрывая какую-то неведомую всем тайну. — Говори, Орочимару. Однако в следующий раз соизволь явиться не к полуночи — сотню раз объясняла тебе, что в это время я никого не принимаю, — строго проговорила Цунаде, — и почему тебя не было на прошедшем балу? — Вы же знаете, как я не люблю эти шумные общественные собрания, где все только и делают, что обсуждают сплетни и напоказ любезничают друг перед другом, да и нужды моего появления там не было абсолютной. — низким хриплым голосом ответил министр, холодным взглядом рассматривая строгое лицо правительницы, озаряемое теплыми огнями свеч. В отличие от многих других, под ее тяжелым взглядом он ни разу не робел, а скорее напротив, держал себя уверенно и статно, несмотря на очевидный укор в глазах Цунаде. Орочимару всегда было наплевать на общественное мнение, он крайне редко появлялся на балах, и то, только если этого появления требовала особая необходимость. Хладнокровный дворянин был из того особенного типа людей, которые отрицают все законы общества, выстраивая при этом свои собственные. Министр был весьма умный и насмешливый человек, который, при должном желании, без труда обводил любого вокруг пальца, дабы добиться собственных целей. Проще говоря, Орочимару был особым нигилистом и никогда не любил пустых церемоний. — Ближе к делу. — Да, да. Как вы знаете, нам донесли об общественных слухах о том, что в подпольях появляются тайные организации, которые не желают мириться с нынешней политикой. После смерти отца Вашего, их деятельность стала еще более активной. Однако, — он театрально выждал минутную паузу, — сегодняшняя разведка жандармов нам ничего не дала. Либо они решили залечь на дно, либо слухи оказались лишь очередным глупым бредом дворянок, которым помимо чтения романов абсолютно нечем заняться. Кроме того, есть теория о том, что оппозиция представляет собой лишь особый круг людей, который не посвящает в свои дела членов высшего света. Но эта глупая теория разбивается о факт того, что им все же удается крайне хитро влиять на печать: в газетах все чаще стали появляться заголовки, обличающие современную политику. Будто кто-то профессионально дергает за ниточки, все время уводя цель прямо у нас из-под носа. — А если слухи верны? Чего вообще хотят эти люди? — Цунаде ужасно раздражала самодовольная улыбка Орочимару, которая так ужасно не подходила к его словам. — Достоверно мы не знаем, однако без труда можно догадаться, что многие не желают мириться с нынешним положением дел, при котором мы идем на уступки бывшему военному противнику. Вы соизволили передать им контрибуцию, а теперь они запрашивают отобранные нашими войсками территории, которые дались армии большими потерями. Народ можно понять — в каждой семье есть хотя бы один человек, которого напрямую или косвенно затронула эта война. — Я отдам приказ, чтобы жандармерия с особым вниманием взялась за это дело. Они стали совсем лояльны к обществу, вот и появляются волнения. Куда смотрит Мадара? — Императрица раздраженно хлопнула по столу так, что несколько стеклянных флаконов со звоном ударились о столешницу. — Быть может, в таком случае вам стоит все же усилить переговоры со страной-противником, дабы выиграть честно занятые во время войны территории? — Не думаю. На этих землях живут народы, по большей части этнически принадлежащие к соседнему государству, так какое право мы имеем лишать их родины? Издавая закон, ставь себя на место того, кто должен ему подчиняться. Я категорически отказываюсь властвовать над теми, кто этой власти не желает. В стране достаточно плодородных территорий. А то, что мы забрали во время войны, истинно принадлежит не нам. Орочимару вальяжно скрестил руки на груди, как бы давая понять, что в целом этот разговор его не интересует, а завел он его лишь для того, чтобы отчитаться о нынешнем положении дел: — Вам прекрасно известно, Ваше Величество, это дело не мое. В случае, если оппозиция усилит свое влияние, решать эти проблемы вам придется самостоятельно, а я лишь высказал свою точку зрения на этот счет. — У тебя есть еще какое-то дело? Выкладывай сразу, Орочимару, не увиливай. — Цунаде прекрасно знала, что министр просвещения не стал бы являться к ней в покои лишь для разговора о народных волнениях. — Да, есть дельце. Я составил проект, по которому в академиях и гимназиях можно без труда ввести обучение науке об окружающем мире и медицине, так как искренне считаю, что эта наука обязана стать частью обязательной школьной программы. С Вашей стороны прошу лишь согласие и финансирование для запуска этого проекта. Думаю Вы, как дама образованная и весьма заинтересованная в медицине, меня поддержите. Единственное в жизни, что искренне любил Орочимару, была медицина. Несколько раз, будучи в обществе, он зарекался о том, что не будь политика делом более прибыльным и перспективным, тот посвятил бы всего себя науке. Однако, как это упоминалось ранее, дворянин был человеком умным и хитрым, поэтому, занимая далеко не последнюю должность при дворе, он вкладывал все, на что имел возможность, в развитие своей излюбленной науки. Орочимару вполне любил свою профессию — в силу обязанностей она позволяла ему и другую свою слабость, а именно частое посещение гимназий, дабы проверить, «в какой степени пребывает уровень образования в стране». Среди учителей ходили двусмысленные слухи, о том, что не стоит допускать министра близко к детям: он часто пугал их собственной весьма отталкивающей внешностью, холодной хитрой улыбкой, или даже говорил им что-то, после чего ученики боялись посещать образовательные учреждения. Нелюдимый нигилист вызывал множество вопросов в обществе, и более всего укрепился вопрос о том, как он вообще смог попасть на должность Министра Просвещения, учитывая слух о весьма неблагородном происхождении Орочимару? Множество догадок строилось: роман с Императрицей, коррупция, влиятельные связи. Однако ответ был куда проще — лесть, хитрость и редкий дар убеждения. Он, словно змея, обвивался вокруг шеи своей жертвы и нашептывал то, что ему от нее требовалось. — Хорошо, но вопрос финансирования решай с Какузу. Как видишь, мне сейчас некогда заниматься темой образования, которое у нас без того процветает — это твоя работа. — Этот бюрократ ни в коем случае не согласится выделять бюджет на академии, он лишь положит лишние деньги в свой и без того набитый карман. — всегда спокойное лицо Орочимару исказила гримаса ненависти. — Орочимару, ты прекрасно знаешь, что мы несколько раз проверяли Какузу — он чист, — строго оборвала его императрица, — политика — не больница. Кто слаб, того пятками вперед вытаскивают. Поэтому решай эти вопросы напрямую с чиновниками, за них отвечающими. Через два дня предоставь отчет о том, как прошло внедрение проекта в первых школах. Когда Орочимару с неозвученной досадой наконец покинул покои Цунаде, та вновь пригласила к себе фрейлину. — Что за ужаснейшие вещи творятся в стране, Конан. Всюду лжецы и предатели, куда ни глянь. Прикажи кому-нибудь из придворных завтрашним утром пригласить Сакуру на прогулку в саду, хоть какая-то наконец для меня отдушина будет, подарю ей новые книги по естественным наукам из Франции, о которых она давно мечтала. Умная дама растет, умнейшая! В наш век, когда все только и норовят выйти замуж, да поскорее, таких редко сыщешь. — Поняла Вас, непременно передадим-с. — Конан уже собиралась выйти, однако внезапно обернулась и в некотором стеснении произнесла: — Ваше Величество, не откажете мне в возможности по вечерам в театре играть? — В театре? — вновь отвлеклась от начатых бумаг Цунаде. — Да. Появилась недавно в столице амбициозная трупа, невероятные пьесы ставят, невероятно красивые. Только им актрис на женские роли крайне не хватает, вот я и решила… — Конечно, ma chère, конечно! И когда же спектакль? Я непременно хочу там быть, да посмотреть на тебя и на актеров твоих хваленых. Конан заметно засветилась и покраснела: — Да скоро уж, в средине июня планируется. — Я там буду, передавай всем, что Императрица там будет и непременно хочет оценить современные пьесы! И к обществу ближе стану, и к культуре, разве не чудесно?***
Солнечным субботним утром завтрак в доме Учих начинался позже обычного. Глава семьи, генерал-майор Фугаку Учиха, был известным ценителем изысканных закусок и напитков. Сервировка стола всегда, даже когда в доме не было гостей, была крайне роскошная: в нарядной столовой комнате располагались по углам бронзовые вызолоченные треножники, поддерживающие огромные сосуды со льдом, в который ставят бутылки. Посуда представлена исключительно из серебра, салфетки украшены были по краям шитьем, а в средине оных начальные буквы имени хозяина дома. Во всех углах стояли разнообразные фарфоровые сосуды с букетами цветов. Последним в столовую пожаловал младший сын, который, подойдя к собственному месту быстро проговорил: — Guten Morgen! (нем. — Доброе утро) В кругу семьи Учих было принято чаще разговаривать именно на немецком, развивая таким образом в сыновьях все признаки принадлежности к высокопоставленной аристократической семье. Знаменитый графский род происходил корнями из германских племен: дед, и соответственно, отцы Мадары и Фугаку (которые приходятся друг другу двоюродными братьями) были чистокровными немцами, поэтому любовь и почтение к родной культуре принято в этой особой семье прививать детям с самого рождения — Фугаку считал, что используемый повсеместно французский язык может быть легко заменен немецким, а ко всему прочему, к молодым графам с раннего возраста ходили гувернантки-немки. Кроме того, мать Итачи и Саске, Микото, была истинной австрийкой, которую Фугаку, в молодости и по особой любви, перевез в страну. Графиня никогда не была против этого переезда, ей удалось с большим удовольствием и необычайной легкостью в крайне короткие сроки освоить новый язык и новую культуру, дабы поддерживать хорошее и полноценное общение с местными дамами. Согласно традиции, блюда на стол подавались «не все вдруг», а по очереди. Граф и графиня сидели напротив друг друга, место по правую руку хозяина отводилось Итачи, а по левую — Саске. Утренний завтрак их был вполне классический и ничем не уступал общепринятым установкам: кофе, чай, шоколад, масло, ветчина, яйца, бекон, и так далее. Во время трапезы отец часто заводил разговоры о службе или о новых обязанностях, стараясь при этом не упоминать перепады общественного настроения, дабы плохими новостями не испортить всем аппетит. Кроме того, он поинтересовался у младшего сына о делах в гимназии, вполне удовлетворился его ответом, а затем вновь завел излюбленный разговор о политике. — В понедельник ранним утром у нас состоится собрание, где соизволит присутствовать и генерал-лейтенант Мадара. Дело совершенно важное и не требует отложений, поэтому, старший сын, я хочу, чтобы ты непременно был там, дабы мог своими глазами наблюдать, как в жандармерии ведутся расследования. Как-никак еще немного, и пойдешь на повышение. — Фугаку всегда говорил твердо и сурово, невольно делая длинные паузы между словами. Итачи на протяжение всего разговора отстраненно слушал слова отца, изредка кивал, однако был крайне задумчив и ни разу даже не поднял взгляда с собственной тарелки. — Itachi, hörst du mir zu? (нем. — Итачи, ты меня слушаешь?) — Ja, Vater. Ich habe verstanden, ich werde auf jeden Fall zum Treffen kommen. (нем. — Да, отец. Я понял, я непременно приду на собрание.) — Вот и славно. Сын, ты стал рассеянным последние дни, мне это крайне не нравится. Давеча доложили, что на посту ты изволил отвлекаться, что же стало? Я не потерплю подобных увиливаний от должностных обязанностей от собственного ребенка. — Fugaku, Jungen neigen auch dazu, manchmal falsch zu sein. Wir sollten ihn nicht so unter Druck setzen. — обеспокоено вмешалась Микото. (нем. — Фугаку, мальчики тоже склонны иногда ошибаться. Не следует так давить на него.) — Хорошо, отложим этот вопрос, — поотступил граф, — сын, настоятельно попрошу тебя впредь быть внимательнее, — Итачи отрывисто кивнул, — однако, к слову, я поразмыслил и решил, что нам следует провести благородный вечер в поместье, куда созовем важнейших государственных особ, гвардейцев и других наших благородный друзей. — Was für eine Ausrede? — поинтересовалась Микото (нем. — Что за повод?). Она заметно развеселилась и с удовольствием поддержала эту идею — мужская часть семьи Учиха крайне редко выбиралась в свет, а тем более устраивала общественные вечера, хотя Микото невероятно любила эти нечастые моменты выхода в свет. Графиня была на редкость общительная и дружелюбная, она никогда не упускала возможности встретиться и провести долгий интереснейший разговор с прекрасными и весьма образованными местными дамами. — Давеча миновало три года со дня подписания Мирного договора, который прекратил Великую Войну. Многие наши товарищи и родственники пожертвовали ради этого долгожданного мира. Тем более сейчас… — он на мгновение замешкался, однако все же решил озвучить свою мысль до конца, — в настоящее время нарастает беспокойство, мнения по поводу послевоенной политики Императрицы расходятся. Поэтому я решил, что кто, если не мы, главные представители Ее Величества в лице жандармерии, должны устроить вечер в честь великой даты окончания войны. — Reizend! (нем. — Прелестно!) — хлопнула в ладоши Микото, однако внезапно заметила, как старший сын незаметно тянется к стоявшему около него блюду с крупными конфетами из ягодной муки, скатанными в ровные цветные шарики, и вновь немного наигранно строго произнесла. — Itachi! Оставь сласти, ты прекрасно знаешь, что злоупотребление сахаром вредит твоему здоровью, оставь, оставь. С такой любовью к мучным конфетам, излишнее тебе противопоказано. — голос матери, с перчинкой заметного немецкого акцента, звучал крайне угрожающе, поэтому Итачи виновато осекся. — Vater, darf ich Freunde einladen? — осторожно подал голос Саске (нем. — Отец, могу я пригласить приятелей?). Младший граф прекрасно понимал, что в обществе возрастных влиятельных дворян, в котором он при этом долженствует присутствовать по наставлениям отца, будут вестись ужасно скучные и глупые, по его мнению, беседы. — Ja, wen willst du einladen? (нем. — Да, кого ты хочешь пригласить?) — Некоторых молодых дворян из гимназии, включая князя Узумаки. — Хорошо, приглашай, представитесь некоторым весьма влиятельным людям общества. Обязательно пригласи и семью Нара — Шикаку весьма важный человек в нашей стране, его присутствие сделает вечер наиболее благородным. — Also gut. (нем. — Хорошо) Итачи, едва заслышав в разговоре упоминание компании приятелей Саске, заметно оживился и осторожно вступил в диалог: — Sasuke, hast du etwas dagegen, die ganze Familie von Uzumaki für unseren Abend zu rufen? (нем. — Саске, не против ли ты позвать на наш вечер всю семью Узумаки?) Младший граф без труда сообразил, в чем заключается истинная причина столь поспешного и взбудораженного вопроса, поэтому быстро и с заискивающей улыбкой кивнул: — Genau, Bruder. (нем. — Совершенно точно, брат) Нет сомнений в том, что граф любил и восхищался своим старшим братом, однако, впервые увидев его в столь обеспокоенном и несвойственном ему состоянии, Саске считал, что было бы абсолютным упущением рассказать Итачи правду раньше того, как он узнает ее сам. Практически вся компания гимназистов с непередаваемым предвкушением ожидала лицезреть развязку их невинной шутки — ошарашенное лицо гениальнейшего жандарма. Ведь истинная манера Дейдары ни в какой мере не соотносилась с той нежной и кроткой дамой, которая кружилась в роскошном платье на балу.
