Союз Кровавой Луны

Darling, look into my eyes And tell me what's inside Truth be told my dear You don't know what it's like To leave it all behind (My Nocturnal Serenade — YOHIO)

Своим неспешным чередом протекала жизнь в имении известного баронского рода Хьюга. Строгие порядки дома не нарушались ни при каких обстоятельствах, все здесь было чинно и требовательно, а гости появлялись весьма редко — знаменитая семья уже много лет проживала в нескольких верстах от столицы. Молодые дочери министра внутренних дел содержались вдали от шумной и бестолковой суеты города и появлялись в обществе в сопровождении отца лишь на важнейших царских балах и светских вечерах, проводимые высокопоставленными личностями. Сам Хиаши Хьюга выезжал из поместья лишь несколько раз на неделе на собрания, основными же делами своими предпочитал заниматься из дома. Хотя его и не утруждала дорога до столицы, он также продолжал большинство своего времени проводить в этой маленькой деревне, говоря, что ежели кому его нужно, то тот и от столицы полтораста верст доедет, а что ему никого и ничего не нужно. Барон всегда говорил, что есть только два источника людских пороков: праздность и суеверие, и что есть только две добродетели: деятельность и ум. Он сам занимался воспитанием своих дочерей и, чтобы развить в них обе главные добродетели, давал уроки алгебры и геометрии и распределял всю жизнь девушек в беспрерывных занятиях. С племянником же своим барон состоял в странных отношениях: он никогда тепло не относился к Неджи, однако, замечая, как молодой выпускник гимназии быстро идет по стопам отца своего и без особых трудов поднимается по карьерной лестнице, Хиаши начал активно способствовать его продвижению по службе. В некоторой степени благодаря этому содействию Неджи лишь за год успел дослужиться до статуса столичного губернского секретаря. Для юноши, едва ли окончившего учебу, столь важная должность была более чем великой удачей. Злые умы поговаривали, что все его заслуги строятся на влиятельном положении дяди, который, помимо должности в Кабинете министров, занимал пост столичного генерал-губернатора. Однако едва ли пообщавшись с всегда собранным и строгим племянником Хиаши, многие быстро убеждались в его врожденном таланте к политике и сулили юноше хорошую карьеру в этой весьма непростой сфере. Кроме того, сам Хиаши способствовал продвижению племянника не только из собственного интереса к его способностям, но и в силу воспоминаний о печальных обстоятельствах, из-за которых Неджи в раннем возрасте лишился отца. Министр в некоторой степени чувствовал собственную вину перед юношей, однако словами свои сожаления выразить не умел, поэтому старался делом помочь развитию и без того перспективного пути Неджи. Так как главное условие для деятельности есть порядок, то и порядок в образе жизни всей семьи был доведен до последней степени точности. Выходы барона к столу совершались при одних и тех же неизменных условиях, и не только в один и тот же час, но и минуту. С людьми, окружавшими его, от дочерей до слуг, он был резок и неизменно требователен, и потому, не быв жестоким, он возбуждал к себе страх и почтительность, каких не легко мог бы добиться самый жестокий генерал. Каждый человек в доме, от дочерей министра до прислуги, испытывал то же чувство почтительности и даже страха, когда отворялась громадно-тяжелая дверь кабинета и показывалась высокая фигура, всем своим сложением напоминающая угловатый широкоплечий шкаф, с очерченным широким лицом, густыми гладкими волосами длиной ниже плеч и холодными серыми, почти белесыми глазами. Утром выходного дня, по обыкновению, старшая баронесса в урочный час входила для утреннего приветствия в официантскую, со страхом крестилась и читала внутренно молитву. Каждый день она входила и каждый день молилась о том, чтоб это ежедневное свидание сошло благополучно. Сидевший в официантской пудреный старик-слуга тихим движением встал и шепотом доложил: «Пожалуйте». Из-за двери слышались равномерные звуки станка. Девушка робко потянула за плавно отворяющуюся дверь и остановилась у входа. Отец работал за станком и, оглянувшись, продолжал свое дело. Огромный кабинет барона был порядочно убран и наполнен лишь вещами необходимыми. Большой стол, на котором лежали книги и планы, включая одну из особо обожаемых министром книг о тактике и ведении боя. Он окончил наконец свое занятие и, подойдя к столу, подозвал дочь. Хиаши никогда не благословлял своих детей и только сказал, строго и вместе с тем внимательно-нежно оглядев ее: — Надеюсь, обрадуешь меня в этот раз, садись. Он взял тетрадь геометрии, писанную его рукой, и подвинул ногой свое кресло. Баронесса тоже нагнулась к столу над тетрадью. — Ну, сударыня, — начал мужчина, пригнувшись близко к дочери над тетрадью и положив одну руку на спинку кресла, на котором она сидела, так что девушка теперь чувствовала себя со всех сторон окруженною тем табачным и старчески-едким запахом отца, который она так давно знала. Узкие бледные плечи ее еще более съежились будто в страхе и некоторой тревоге. — Ну, сударыня, треугольники эти подобны; изволишь видеть, угол abc… Баронесса испуганно глядела на близко от нее блестящие глаза отца; красные пятна переливались по ее лицу, и видно было, что она ничего не понимает и так боится, что страх помешает ей понять все дальнейшие толкования отца, как бы ясны они не были. Виноват ли был учитель или виновата была ученица, но каждый день повторялось одно и то же: у девушки мутилось в глазах, она ничего не видела, не слышала, только чувствовала близко подле себя дыхание строгого мужчины и запах дорогого табака и только думала о том, как бы ей уйти поскорее из кабинета и у себя на просторе понять задачу. Барон выходил из себя: с грохотом отодвигал и придвигал кресло, на котором сам сидел, делал усилия над собой, чтобы не разгорячиться, и почти всякий раз горячился и бранился на старшую дочь. Девушка ошиблась ответом. — Ну, как же не дура! — крикнул отец, оттолкнул тетрадь и быстро отвернувшись, тотчас же встал, прошелся, дотронулся руками до волос баронессы и снова сел. Он придвинулся и продолжал толкование. — Нельзя, Хината, нельзя, — сказал он, когда и без того испуганная баронесса, взяв и закрыв тетрадь с заданными уроками, уже готовилась уходить, — математика великое дело, моя сударыня. А чтобы ты была похожа на наших глупых барынь, я не хочу. Стерпится-слюбится. — Он потрепал ее рукой по щеке. — Дурь из головы выскочит. Книги свои религиозные поменьше читай, да почаще науками занимайся, быть может и до сестры своей меньшей дотянуться успеешь. Я ни в чью веру не вмешиваюсь, однако все мы не без греха, а на молитвы жизнь расходовать, так и совсем одинока останешься, с одним лишь Богом наедине. Un peu de foi éloigne de Dieu, beaucoup de science y ramène… Ну, ступай, ступай! (фр. — Немного веры отдаляет от Бога, много науки возвращает к нему.) Ступая невесомо сквозь широкие коридоры и светлые комнаты с выбеленными стенами, хрустальными люстрами и зеркалами, Хината возвратилась в свои покои с грустным, испуганным выражением, которое редко покидало ее и делало ее бледное, болезненное лицо еще более невзрачным. Девушка аккуратно притворила дверь и села за свой письменный стол, уставленный миниатюрными портретами и заваленный тетрадями и книгами. Баронесса была столь же беспорядочна, как отец ее порядочен. Она положила тетрадь геометрии и заметила у самого края стола, под уголком тетради, маленький аккуратный конвертик. Лицо ее в миг озарилось нежной и скромной улыбкой: такие забавные конвертики временами подкладывала Хинате младшая сестра, которая ту очень любила и уважала, несмотря на все упреки отца. Ханаби Хьюга, в отличие от старшей сестры своей, была на редкость веселая и смешливая девушка, в обществе особо любимая и невероятно привлекательная. Науки с раннего детства давались юной баронессе с особой легкостью и сразу видно было, что именно младшей дочери передался рациональный любознательный ум известного в широких кругах генерал-губернатора. Публика, становившаяся свидетелем веселья Ханаби на вечерах и ее весьма интересных разговоров на светские темы, пророчила девушке удачно и без труда выйти замуж и устроить свою жизнь так, как это подобает образованной и на редкость привлекательной даме. Отец активно поддерживал идеи о том, что дочерям надо непременно выгодно выйти замуж, однако, конечно, он не забывал и об их образовании. По мнению Хиаши, девушка должна быть не только хорошей супругой, но и вполне интересной и состоявшейся личностью. Младшая дочь особенно радовала его в направлениях науки: она не только была невероятно любознательна и легко обучаема, но и с непринужденной легкостью находила общий язык со многими высокопоставленными людьми, умела завести с ними задушевный разговор и показать себя в наилучшей красе, какой и мечтает быть любая уважающая себя светская дама. Тонкие плечи ее ни в коем случае не портили, а даже украшали, придавая стройному телу еще большего изящества и притягательности. Как это уже упоминалось, младшая баронесса начинала на себя в свете обращать внимание и даже намного большее, чем ее сестра. Однако известно было, что они замечательно любили друг друга, и одна другую поддерживали. В отличие от Ханаби, в обществе Хината не только не любила выставляться, но даже было излишне скромна. Замуж она тоже не торопилась: считала, что ежели отец велит, то пойдет, а так и дела ей до сношений романтических особого не было. Хината опустилась за стол, аккуратно развернула кремовый конвертик, на котором изящными мелкими буквами было выведено: «Lettre à ma sœur» (фр. — Письмо сестре) Ханаби писала: «Милый и бесценный друг, Искренне надеюсь, что занятие твое сегодняшнее пройдет удачно и без нареканий, а ежели и возникнут у вас с отцом разлады или недопонимания, сейчас же сообщай мне, и я ручаюсь помочь с любою сложнейшей задачей. Сегодня, ранним утром, подслушала новость о получении mon père неожиданного письма будто бы из главнейших домов столицы. Все желание мое целый день состоит лишь в том, чтобы узнать, кто же отцу нашему пишет, ежели не коллеги его? Надеюсь, что ожидается новый бал! Буду рада, если этой записочкой удалось мне тебя порадовать, ma chère, а сейчас откланяюсь на урок танцев! Увидимся за обедом. Ханаби». Подобные короткие известия от сестры Хината получала раз в несколько дней. Виделись, они, конечно, ежедневно, однако эта маленькая забавная традиция повелась еще с детства, когда Ханаби, будучи совсем ребенком, подкладывала старшей баронессе шуточные конвертики в книги, дабы та обнаружила их в ходе очередного долгого урока и непременно развеселилась. Ханаби часто рассказывала какие-то короткие новости в этих записочках, всегда писала, что ежели у старшей сестры возникнут проблемы с заданиями, то она готова после собственных занятий прийти и помочь ей, все разъяснить и показать. Баронесса трепетно вздохнула и оглянулась в трюмо, которое стояло направо от нее. Зеркало отразило непримечательное слабое тело и худое лицо. Глаза, всегда грустные, теперь особенно безнадежно смотрели на себя. Хината всегда невероятно стеснялась собственного белесого взгляда, она считала его своим особым недостатком, когда как сестра всегда восхищалась этим самым «недостатком» ее. По отцовской линии Хинате достались светло-серые глаза. Впрочем, природа сыграла злую шутку: настолько они были большие и светлые, будто полупрозрачные, что порой ее издали принимали за слепую, а в ребячестве девушки из соседних поместий подначивали скромную баронессу, называя ее «юродивой», после чего с ними часто бранилась ее младшая сестра. Однако на счет особенности своей Хината все же ошибалась: глаза ее, большие, глубокие и лучистые (как будто лучи голубоватого небесного света иногда снопами выходили из них), были так хороши, что очень часто, несмотря на непримечательность всего лица, глаза эти делались привлекательнее красоты. Этим лучистым выразительным взглядом баронесса порой видела даже более, чем многие другие, хоть и сама не замечала этого. Хината, конечно, не была так способна к наукам, как все остальные родственники ее, однако она смотрела на мир сквозь эту тонкую белесую пелену и будто даже видела сквозь нее все по-другому: она легко ощущала в человеке тоску, обиду, счастье, любой оттенок истинной искренней эмоции. Даже младшая сестра, которая тоже от рождения обладала серыми глазами, но не настолько светлыми и не настолько чистыми, не умела так хорошо и трепетно читать людей. Хината знала людей и во всей их неидеальности продолжала любить их, вместе с той настоящей человеческой красотой, которую видела лишь она одна. Однако она все же никогда не видела хорошего выражения своих глаз, того выражения, которое они принимали в те минуты, когда она не думала о себе. Как и у всех людей, лицо ее принимало натянуто-неестественное, дурное выражение, как скоро она смотрелась в зеркало. Хьюга отвернулась от зеркала, бегло опустила взгляд на часы и, заметив, что она уже пять минут пропустила то время, которое должна была употреблять для игры на клавикордах, с испуганным видом пошла в диванную. К часу обеда успел вернуться в дом племянник барона. Юноша быстро дошел до своих покоев, где оставил перевязанную стопку рабочих бумаг, которые ему предстояло разобрать и переписать к вечеру. Он оставил там же и длинный кремовый плащ, всегда пребывающий в идеальной чистоте, после чего вышел в столовую в своем излюбленном светло-сером фраке безупречного кроя. Лучшей деталью и без того идеально образа молодого барона почти всегда становился небесно-голубой атласный шейный платок, завязанный узлом под подбородком. В столовой, громадно-высокой, как и все комнаты в доме, ожидали также и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой на руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться барон. В назначенный час Хиаши тоже вышел в столовую, где ожидали его уже обе дочери, успевшие полушепотом переговорить о чем-то, и племянник. Когда отец наконец пожаловал, вся немногочисленная семья прошла к столу. Всюду слышались звуки оживленного движения: топот официантов, гром тяжелых стульев и посуды. Сами же Хьюги всегда вели себя сдержанно, а за столом было принято говорить лишь о важных делах. Неджи, к тому же, не сильно любил компанию обеих своих двоюродных сестер, с которыми часто ему приходилось совместно учиться, ведь министр считал, что дамы непременно должны получать образование на уровне с юношами. Стоит, конечно, отметить, что несмотря на внешнюю апатию молодого барона, единственное времяпрепровождение с домочадцами, которое ему действительно нравилось, были их редкие вечера наедине с Хинатой. Он по странной причине любил помогать ей решать сложные задачи отца и, так же как и Ханаби, старался подсказать и в изучении французского, который тоже с трудом давался баронессе. Неджи не признавал этого факта, но в душе все же тепло относился к младшим сестрам. В тоже время он был глубоко недоволен тем, что наследницей известнейшей баронской фамилии станет, по его мнению, плохо образованная Хината, которая серьезной учебе предпочитала изучение религии. — Неджи, каковы сегодняшние новости? — между делом поинтересовался барон, который, не смотря на свой затворнический образ жизни, не хотел упускать деталей обстановки в стране. Среди некоторых высокопоставленных людей, включая министра внутренних дел, ходили слухи о неспокойных настроениях в обществе, которые еще более подогревались напряженной мировой обстановкой. — Tout le monde dit qu'une autre guerre entre la France et l'Allemagne ne peut être évitée. — проговорил юноша, опустив глаза. (фр. — Все говорят, что очередной войны между Францией и Германией не избежать.) — В обществе уже не знают, что и думать, — сухо рассмеялся барон. Он смеялся холодно, неприятно, как он всегда смеялся, одним ртом, а не глазами, — существует такая теория, будто человеческая натура не может жить без сражения, что же поделать, c’est la vie. Хиаши вновь поправил салфетку на коленях и, когда вся еда уже была составлена на столе, принялся за трапезу, после чего все последовали его примеру. Баронская семья в своих предпочтениях ориентировалась на французскую кухню — признанную законодательницу кулинарной моды. На обед подавалось множество изысканных блюд, о которых некоторые дворяне не могли даже и мечтать: непременным блюдом был суп, помимо него трюфели, паштет из гусиной печени, экзотические фрукты, и многое, многое другое. — Да, многие говорят о напряженности между Францией и Германскими государствами, однако я верю, что очередной войны еще можно избежать. — с явной надеждой и оживленностью в голосе сказала Ханаби. Барон строго посмотрел на нее, но вдруг отвернулся и обратился вновь к племяннику. — В любом случае, после триумфа Бонапарте, многое в мире переменилось. В очередной войне Франция может и не выжить. — Верно, но нашей стране нельзя в это лезть. — серьезно подвел итог юноша. — К слову, утром мне доставили известие, — после непродолжительного молчания начал вновь барон, после чего Ханаби двусмысленно и радостно взглянула на сестру, а затем вновь на отца, — дом Учих проводит в скором времени вечер, куда и мы приглашены. Думаю, не пожаловать будет нетактично, к тому же, многие важные лица присутствуют в числе приглашенных. Граф планирует это собрание в честь мирного договора, подписанного три года назад, но в свете событий на Западе, это торжество, конечно, выглядит малость comiquement (фр. — потешно). Особенно учитывая то, что и сама графиня Учиха происходит из немок. — А кто же будет присутствовать? — поднял взгляд Неджи. — Есть ли смысл мне быть там? Бумаги не ждут. — Насколько мне известно, многие молодые таланты столицы обещают явиться, в том числе и гимназисты, значит, возможно, и твой весьма эксцентричный друг пожалует. Помимо прочего, и французская интервенция приглашена. Весьма, весьма забавная обстановка ожидается. — Ежели Рок Ли там будет, то и мне есть повод появиться. Вы знаете, я в отличии от сестрицы младшей, все эти собрания крайне не люблю. Что там есть приличного? Одни лишь слухи да сплетни, даже и в кругу чиновников. Однако в компании моих бывших приятелей, возможно, имеет смысл и вечер провести, последние месяцы я все в работе. — Très bien, donc nous allons. — (фр. — Прекрасно, значит, все едем.) буднично объявил граф, не обращая совсем внимания на радость младшей дочери и огорчение старшей. И разговор зашел опять о войне, о Бонапарте и нынешних генералах и государственных людях.

***

— Ну, а теперь ступай, ma chère, ступай. Вот уже десять минут как ко мне должен явиться командир Измайловского полка с отчетом, но тот как всегда задерживается. Ступай, да помолись, чтобы мне с этим опозданием новости благополучные принесли. — Императрица устало прикрыла глаза и улыбнулась молодой дворянке, с которой особенно любила проводить свои завтраки в саду. Сакура была отчасти похожа и на саму правительницу своим бойким характером, поэтому очень скоро после их первой встречи стала ее фавориткой. Цунаде, бывало, называла девушку «моя ученица» или «loulou» (фр. — солнце, ласковое обращение) — D'accord, votre majesté. — (фр. — Хорошо, Ваше Величество) учтиво поклонилась Сакура. — И книгу не забудь, которую я тебе обещала. — передала ей вслед Императрица. Занятия естественными науками с дворянкой часто отвлекали ее от собственных забот, более того, обе дамы хорошо сошлись на почве весьма странного общего интереса. Для леди увлечение естественными науками принималось в обществе весьма непонятливо, однако, как мы знаем, Сакура не заботилась о мыслях остальных и с удовольствием принимала в подарок от своей покровительницы новейшие тяжелые книги и сборники, в которых были описаны труды известнейших ученых того времени. Родители говорили, что умных девушек не любят и замуж от больших знаний никто не позовет, однако Сакура убедилась, что не хочет жить по выдуманному кем-то образу идеальной леди, следующей всем манерам и правилам этикета, которая при этом не имеет крупицы собственного интереса или мнения. Кроме того, предполагаемый жених для нее уже был найден, с весьма хорошим состоянием и статусом фамилии. Конечно, ни жениха этого, ни Сакуру, никто из старших не удосужился спросить, хотят ли они совместной жизни. Семья Учих весьма положительно отнеслась к предложению отца молодой дворянки о сватовстве ее с их младшим сыном, после чего, еще много лет назад, для них двоих все уже было решено. Сакура и Саске, конечно, оставались приятелями, однако особых нежных чувств к друг другу почти никогда не испытывали. Они оба лишь покорно смирились с мыслью о том, что успешная судьба их давно предрешена. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины тонких деревьев, а широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Дворцовый сад всегда имел какую-то свою особенную атмосферу: наполненный свежими отзвуками райского цветущего благоухания, чистой и непорочной обстановкой, он имел свои тайны, которые вскрывались лишь под покровом ночи. Немногие знали, о чем и с кем здесь беседуют чиновники, гвардейцы и, бывает, сама Цунаде, под синими тенями пышной листвы, когда солнце уже скрывается за горизонтом. Это непорочное место хранило свои секреты и более напоминало этим таинством и священностью Гефсиманский сад. Пока Цунаде осталась на своей скамейке в ожидании гвардейца, Сакура, с трудом придерживая в руках увесистый томик, неспешно продвигалась к выходу, минуя парад экзотических цветов разнообразных видов, изумрудной рослой зелени и других диковинных растений. Из тени листьев показалась высокая фигура, которая не спеша, будто даже в развязку, двигалась навстречу девушке. Несколько минут спустя, когда они с неизвестным ей мужчиной почти разминулись, Сакура, не удержавшись, едва слышно хихикнула. Незнакомец приостановился и поднял озадаченный взгляд, будто до этой минуты он не замечал ее вовсе: — Я сделал что-то забавное? — он непонятливо взглянул на Сакуру. — Нет, нет, простите, господин, едва ли ваша книга… это «Приди Рай»? — дворянка смешливо улыбнулась. Офицер на протяжении всего своего пути был погружен в чтение столь сомнительной литературы, и даже сейчас, в процессе короткого разговора, успевал поглядывать на излюбленные страницы. Он будто напоказ осмотрел обложку книги в своей руке и с долей сарказма в голосе кратко ответил, без стеснения или неловкости, которую предполагал поступивший вопрос: — Да. — Невероятно встретить офицера, читающего, даже во владениях Ее Величества, столь забавный роман, написанный для сентиментальных дам, к тому же имеющий весьма неоднозначную репутацию. Не принимайте на свой счет, ежели я вас обидела, господин. — порой прямолинейность Сакуры ставила ее в далеко не самое приличное положение. По отмеченному шрамом лицу мужчины пробежала смешливая улыбка. Если выразиться правильнее, то улыбки, как таковой, видно не было — половина его лица была спрятана за плотным темно-синим шарфом. Однако глаза его казались вполне приветливыми и по ним без труда можно было угадать не только улыбку, но даже и настроение ее. — Chacun à son péché mignon. (фр. — Все мы не без греха). О странности книг говорит мне девушка с биологической энциклопедией в руках. Вы возвращаетесь от Императрицы, верно? В ответ на столь точное замечание Сакура лишь усмехнулась и кивнула. Мужчина, в свою очередь, с интересом приметил, какой необычный розовый отблеск создают рыжие волосы молодой незнакомки, когда на локоны ее попадают искорки света. К тому же, изящная розовая шляпка на лентах казалась ей невероятно в пору и лучшим образом подчеркивала прелестные черты лица. Именно эти милые черты и бойкий взгляд на мгновение напомнили ему давно забытый образ старой подруги. Гвардеец почтительно поклонился и проследовал дальше вдоль тенистой дороги, возвращаясь к своему прежнему занятию. Теперь только Харуно поняла, что с ней говорил именно тот гвардеец, о котором упоминала Цунаде. Его взгляд выражал в целом некоторую отстраненность от реальности, несмотря на то, что тот действительно уже порядком опаздывал. О гениальном военачальнике часто говорили в определенных кругах, а в особенности молодые дамы, ведь мужчина этот был приличного возраста и состояния, весьма установившийся в обществе и с благородными связями. К тому же, он слыл гениальным полководцем и командиром, хорошо знающим свое дело. Говоря открыто, в навыках стратегических и управленческих в этой стране офицеру гвардии не было равных, многие называли его «вторым Кутузовым». Единственное, что не красило его идеализированный образ — меланхоличность и закрытость характера. Столь сложный темперамент отталкивал многих, однако внешние данные офицера, в свою очередь, играли в его пользу. Весь его образ был будто неподобающий и неидеальный, однако в целом собирался в весьма приличную и эстетичную картину: пепельно-светлые взлохмаченные волосы, холодный, порой даже отталкивающий взгляд и глубокий заметный шрам на таинственном лице, всегда скрытом за двумя масками. Первой маской был вечный темно-синий шарф гвардейца, ненавидимый многими дамами, которые всегда норовили узнать, каков же их идеал в полной его красе. Вторая маска значительно сложнее, то была маска внешнего спокойствия и равнодушия. Мужчина не был скучен или сварлив, он всегда умел поддержать беседу, вовремя сказать какую-нибудь колкость или осадить нападающего на него противника. Говорил гвардеец с приятным изяществом выражений и интонации, заставлявшим вслушиваться в каждое неторопливо сказанное слово. В кругу знакомых он слыл вполне приземленным к обществу человеком, говоря в хорошем смысле этого выражения: он вообще ничего не говорил о себе, не играл никакой роли, казался всегда самым простым и обыкновенным человеком и говорил самые простые и обыкновенные вещи. Он писал письма товарищам, читал романы, любил общество красивых женщин, шутил с генералами, офицерами и солдатами. Однако официальные светские собрания представлялись ему скучными и бессмысленными, поэтому он почти всегда мечтал при первой же возможности покинуть шумный вечер, надевал на свое лицо излюбленную маску отстраненности, старался не заговаривать ни с кем, ежели этого не требует рабочая необходимость. Императрица уже было хотела посылать на поиски опаздывающего гвардейца, однако она вовремя заметила его неспешную фигуру, ровными шагами движущуюся по направлению к назначенному месту встречи. — Ох, Какаши, сколько можно вас ожидать? — театрально всплеснула руками Цунаде. — Прошу меня простить. Как вы знаете, я вновь заблудился на дороге жизни… — обыденно проговорил мужчина и, отложив книгу, почтительно поклонился. В длинном сюртуке на высоком теле, с сутуловатой спиной, с открытой белой головой Какаши приблизился своей ныряющей, раскачивающейся походкой к самой скамейке и, после приглашения Цунаде, опустился рядом. — Не стоит столь часто посещать их могилы, Kakashi, il est temps de laisser aller le passé. Face à la vérité, — (фр. — Какаши, пора отпустить прошлое. Взгляните правде в лицо.) несколько печально проговорила Цунаде, которая без труда разгадала очередную метафору гвардейца, — не терзайте мое сердце, ведь мы стали словно близкие друзья, и мне так больно наблюдать, как мой друг погибает в собственных воспоминаниях. В ответ на очередные наставления Императрицы Какаши невольно потупил взгляд: — Я прекрасно знаю это и навещаю друзей моих лишь в особенные даты. Известно ли вам, что давеча миновало три года со дня подписания мирного договора и окончания той войны? De tristesse et ennui, nul fruit, мне это хорошо известно. (фр. — Печаль беде не помощник.) — Прекрасно, прекрасно. Тогда и расскажите мне, каковы дела в обществе? Едва ли оправившись от военных последствий, нового волнения наш народ может не пережить. Ох, как бы не случилось переворота! — К сожалению, Ваше Величество, новостей ясных все еще не поступает. Жандармерия молчит, но знаете… есть подозрение в нашем полку, что, возможно, зерно заговора стоит искать среди приближенных. Никому не нравится, что жандармы столь долго не могут найти ни единого следа заговорщиков, а в печати и в обществе волнительные мотивы все растут. Самое интересное, что в обличительных оппозиционных статьях все чаще появляются намеки на то, что анонимному автору этих статей известно более, чем может быть известно простому гражданину. Не думаете ли вы, что жандармы к тому причастны? — Какаши всегда подобные темы раскрывал холодно и рассудительно, поэтому, как правило, быстро находил разгадку тайны. — Быть не может такого резонанса, и кому же теперь доверять? Один лишь Измайловский полк всегда верен мне, за что я вам теперь невероятно признательна. — в голосе Императрицы заиграли нотки отчаяния, так как до этого момента она и усомниться не могла в своем доверии Третьему отделению канцелярии. Однако теперь в ее мыслях действительно стали закрадываться ужасные сомнения. — Сейчас нам остается только наблюдать, весьма аккуратно и с особым расчетом. Есть что-то сильнее и значительнее нашей воли, — это неизбежный ход событий, и нам невероятно важно увидеть их, понять их значение и, ввиду этого значения, суметь отречься от участия в этих событиях, от своей личной воли, тем самым трезво рассудить и продумать стратегию. Я считаю необходимым спросить, есть ли у вас на примете приближенные люди, участие которых в нелегальных мероприятиях вы можете предполагать? С минуту подумав, Цунаде нервно поднялась со своего места, желая закончить столь тяжелый разговор, и напоследок твердо проговорила: — Есть, да… я думаю. Учиха Мадара, он часто на собраниях говорит о радикальных идеях, меня это ужасно пугает. Мадара был давним другом отца моего, поэтому сомневаться в его преданности короне есть не менее, чем преступление, однако… сделайте на время вот как: так как этот господин является непосредственным руководителем всего отдела жандармерии, не подавайте виду, что у вас есть подозрения на его счет. Однако внутреннюю информацию передавайте лишь Фугаку и Итачи, им я твердо доверяю. Просите, чтобы важные тайны и внутренние дела не дошли до Мадары — ежели активность оппозиции после этого ослабнет, мы сможем иметь против него очевидные доказательства. На данный момент ясно, что у заговорщиков есть какой-то доступ к внутренним правительственным делам, и, вы совершенно правы, наша первостепенная задача состоит в том, чтобы понять, откуда утекает информация… И пусть ужесточают цензуру, — Цунаде с азартом усмехнулась, — свяжем руки бунтовщикам.

***

После встречи с правительницей Какаши направился к себе, дабы привести последние приготовления перед предстоящим светским вечером, на который он тоже, конечно, был приглашен и не мог не явиться. Помимо обязанностей этикета, Какаши рассчитывал проверить общую обстановку в доме Учих, так как вопрос нарастающих волнений его не оставлял — гвардеец твердо решил разобраться с этой тайной и пресечь возможный переворот. Добравшись до дома, Какаши, после нескольких часов увлекательного чтения, на которое у него весьма редко находилась свободная минутка, начал неспешно собираться. В этот раз он не хотел опоздать, а, напротив, запланировал явиться даже ранее некоторых гостей, чтобы успеть дольше пробыть в загадочном доме и поговорить с хозяевами. По обыденности на званые вечера Хатаке являлся в гвардейском мундире с золотыми окантовками, однако множества орденов носить не любил, считал, что не к чему вся эта излишняя пышность. Во всем костюме его читалась истинная элегантность и даже некоторая небрежность. Эта небрежность как бы подчеркивала интеллектуальную значительность всей личности, стоящей выше бытовых мелочей. Завершив свой завсегдашний образ плотным синим шарфом, гвардеец вышел к карете и направился по известному ему адресу, точно ко времени. Вскоре он был уже у парадной. В вестибюле Какаши встретила хозяйка дома, она приветливо с ним поздоровалась, обменялась всеми необходимыми формальностями и пригласила пройти в основную часть дома, где уже понемногу собирались гости. За вестибюлем находилась парадная гостиная. Мрачные комнаты дома Учих этим знаменательным вечером действительно наполнялись каким-то особенным оживлением, всюду ярко горели свечи в канделябрах, была полностью зажжена изысканная хрустальная люстра, находившаяся под самым потолком большой гостиной. Вся эта просторная комната была уставлена бархатными диванами, креслами и прочей мягкой мебелью. Ее обивка по цвету соответствовала ткани, которой были отделаны стены комнаты. Цвета эти были излюбленными в семье Учих — алый, малиновый или, в редких случаях, темно-серый, почти черный. Вся обстановка источала парадность и знатность принимающей семьи, каждый элемент декора выглядел невероятно пышно и дорого, был подобран и выставлен с особой немецкой педантичностью. На вечере подавали вино, шампанское и закуски. По правую стену горел теплым светом массивный каменный камин, заставленный всевозможными цветами. Золоченая бронза светильников в сочетании с хрусталем и цветным стеклом при зажженных свечах создавала особое торжественное впечатление. Какаши бегло окинул взглядом помещение: в одном углу собрались чинные высокопоставленные лица, прибывали министры и гвардейцы. На основном, самом длинном и просторном, бархатном диванчике уже расположились некоторые светские дамы, образуя свой особый круг. Наконец гвардеец заметил близ камина еще одни, новые для подобных вечеров, лица: князья Узумаки уединенно о чем-то беседовали между собой, очевидно, ожидая остальных своих приятелей. Они никак не могли упустить приглашения на столь интересный вечер, тем более Наруто убедил своего брата в том, что ему надо обзавестись некоторыми большими связями в обществе и отрекомендоваться перед особыми людьми. Одним из таким особых людей и был Какаши, уже много лет покровительствовавший князьям, которые, в свете трагических обстоятельств, остались без надзора родителей. Не став дожидаться приглашения со стороны юного князя, Какаши подошел к Узумаки. — Добрый вечер, Наруто. Не ожидал вас тут встретить, но весьма рад. — вежливо поздоровался он и мельком взглянул на стоявшего рядом Дейдару, который держал в руке уже отпитый бокал шампанского. — Добрый, добрый, господин офицер, — солнечно улыбнулся Наруто, — в последнее время вы стали весьма редко нас навещать, что-то случилось или вновь лениться изволите? Какаши усмехнулся: — Зачем же мне вас навещать, если до меня уже дошло известие о том, что брат ваш в столицу вернулся, — он сдержанно повернулся к Дейдаре, — рад знакомству, князь. Мое имя Какаши Хатаке, командир Измайловского гвардейского полка. — Будем знакомы, мое имя вам уже известно, — вежливо улыбнулся блондин, — хочу лично поблагодарить вас за помощь нашей семье и за надзор над моим братом. — Не стоит благодарностей, ваш отец был очень близким для меня человеком, поэтому я многим ему обязан. К небольшой компании подошла Микото, которая как раз начала свой обыденный обход гостей, собирающихся в гостиной. Она была весьма приветлива и открыта со всеми, поэтому, приблизившись к князьям, вновь миловидно улыбнулась: — Устраивайтесь, князья, скоро прибудут остальные гости и мои сыновья в их числе, мальчики все еще в сборах, — она тихо рассмеялась, — а вы, должно быть, их приятели? Саске и Итачи особенно настояли на вашем приглашении на сегодняшний вечер, а я весьма рада, что у моих сыновей есть столь интересные товарищи. Наруто учтиво поклонился, в то время как Дейдара едва сдержал смешок. — Да, мы с Саске общаемся с самого моего приезда из Швейцарии. И Итачи с братом моим тоже изволили весьма интересно познакомиться. — весело ответил младший князь. Спустя некоторое время хозяйка вновь откланялась к своему излюбленному кругу светских дам, расположившихся у основного дивана. А к компании Дейдары и Наруто присоединились Шикамару, Чоджи и Киба. После еще нескольких минут пожаловал новый их приятель, особо смешливый и эксцентричный гимназист, Рок Ли. В узких кругах он был известен своей продолжительной дружбой с весьма влиятельным столичным секретарем, Неджи Хьюгой. А кроме того тем, что в выпускном классе ему пришлось остаться в гимназии на второй год. Однако это не сломило вечный оптимизм Ли, и он твердо пообещал себе работать настолько упорно, насколько это возможно, чтобы в новом году непременно сдать ненавистный экзамен. — Вы были на императорском балу, я не ошибаюсь? — уточнил Какаши, вновь обращаясь к князьям. — Верно, верно, — оживленно подхватил Дейдара, — тогда мы не решились вам отрекомендоваться, так как были в весьма эффектных костюмах. — после этой его фразы на лицах многих присутствующих засияли забавные улыбки. — Слышал, — тоже саркастично усмехнулся Какаши, — говорят, вы перед Учихой в дамской юбке плясали. — Ну и что, ежели и плясал? Да и где ему найти краше меня? — подыграл Дейдара, что вновь вызвало еще большее всеобщее шутливое настроение. На сегодняшний вечер князья пожаловали уже в более привычных образах, однако в их одежде беспеременно присутствовали особые смелые детали. Отложив свой цилиндр в вестибюле, Дейдара оставался теперь в одном жилете из кремового пике, из которого виднелись широкие рукава и манжеты легкой рубашки, застегнутые запонками с перламутровыми пуговками. Старший князь предпочитал не носить перчаток, его руки украшал лишь увесистый перстень из белого золота с голубым камнем на указательном пальце. В целом образ его всегда был подобран с некоторой претензией на дерзость, длинные пшеничные волосы князь предпочитал не собирать в хвост, как это было принято. Напротив, волосы его тонким прямым шлейфом будто спускались до самой спины, а некоторые выбивающиеся из общей гармонии локоны закрывали половину изящного лица. Наруто, в свою очередь, тоже не уступал брату. Конечно, он не заботился о собственном внешнем виде и гигиене так трепетно, как Дейдара, однако на вечера тоже старался являться в приличном своем костюме. Наруто особенно любил носить свой приглушенно-янтарный шелковый жилет с золотыми цветочками в сочетании со светлым фраком из тонкого сукна, украшенным воротником в виде шали и на несколько верхних пуговиц небрежно расстегнутым. — Наруто, друг мой любезный, как давно не виделись мы с тобою! — послышался откуда-то из-за спины Узумаки громкий басистый голос. Младший князь, на удивление, оказался весьма узнаваем в этом кругу общества. Отношение к его эксцентричному поведению, конечно, складывалось весьма разнообразное, однако покровителями в высшем свете он явно успел обзавестись. Во многом тому способствовала открытая и на редкость искренняя манера Наруто. Подобная наивная искренность встречалась в столичном обществе весьма редко и, если правильно ее применять, вызывала вполне положительную и почтительную реакцию. — Jiraiya, what a wonderful meeting! — (англ. — Джирайя, какая прекрасная встреча!) рассмеялся Узумаки и распростер свои душевные объятия к подошедшему мужчине преклонного возраста. С министром иностранных дел у Наруто были особые доверительные отношения, которым многие невероятно удивлялись. В период, когда Узумаки только вернулся в столицу, едва ли излечившись от падучей болезни, помимо Какаши его поддерживал и этот специфичный старик, с которым они встретились и разговорились впервые случайно в поезде, когда Наруто возвращался из Швейцарии на родину. Джирайя особенно проникся открытым темпераментом молодого князя, поэтому и был одним из первых, кто помог ему справиться с последними симптомами болезни, а после заменил и отца, и близкого товарища. Какаши тоже по-свойски поприветствовал министра иностранных дел, с которым был хорошо знаком и которым невероятно восхищался. Именно этот забавный старик писал нашумевшие в приличном обществе сентиментальные романы, которые после публикации вызывали немалый резонанс свой излишней откровенностью. Кругом его на десять шагов воздух напитан был благоуханием от жасминных духов в соединении с фиалковой помадой. Булавка с огромным камнем зашпиливала длинные концы его узорчатого галстука; на бархатном жилете, испещренном шелковыми цветами, висела золотая цепь с лягушкой, у которой красные глаза были под яхонт. После некоторых формальных приветствий и знакомств, Джирайя проговорил, заливаясь своим привычным громким смехом: — Come and have tea with me, Naruto. And invite your brother with you, I'll be waiting. Да будет вам известно о том, что в скором времени вынужден я откланяться в столицу любви, Париж, где и проведу все свое время вплоть до зимы. После решения вопросов политических, займусь непременно романами. Знаете ли вы, друзья мои, как сложно порой писателю выкроить хоть минутку своего времени ради творчества литературного? Ох, невероятно сложно! К тому же, сейчас важно нашей Императрице поставить точку в дипломатических отношениях с Францией, несмотря на то, что как я считаю, такие действия могут вполне вызвать возмущение со стороны Германских стран… (англ. — Заходи ко мне на чай, Наруто. И брата приглашай с собой, буду ждать.) — Новый роман? — не удержался Какаши. — J'attendrai la toute première édition de ce roman. (фр. — Буду ждать самое первое издание этого романа.) Гимназисты, которые лично были знакомы с Какаши, устало выдохнули. Всем было известно о том, что ежели сейчас они вновь заведут этот разговор с министром, то его окончания до самой ночи будет не дождаться. — Je vous le présenterai en cadeau. — (фр. — Непременного преподнесу его вам в подарок.) усмехнулся Джирайя. — Почти все гвардейцы собрались, Какаши, приглашаю и вас пройти в наш круг. Оставим же молодых наедине с их сентиментальными юношескими сплетнями. Кстати, Сарутоби Асумы нет сегодня, на то есть особая причина? — Асума давеча уехал в поселение за полторы версты от столицы, к Куренай Юхи, провести выходной вдали от всеобщей суеты. Обещался сегодня вернуться, но так и не появлялся. Джирайя вновь усмехнулся: — Ну что ж, дело молодое. А сейчас пройдемте, пройдемте к нашей компании, мне все интересно послушать новости с Парижа. Как я наблюдаю, семья французского посла уже явилась, таких гостей мы с вами упустить никак не можем. Последовав примеру министров, Какаши откланялся к привычному своему кругу, где уже развивалась активная дискуссия о прошедшей войне, о полководцах и новостях с Запада. Гостиная начала понемногу наполняться. Приехала высшая знать столицы, люди самые разнородные по возрастам и характерам, но одинаковые по обществу, в каком они жили. Сакура приехала в сопровождении подруги своей и отца ее, Яманака Ино и Иноичи. Обе девушки были одеты торжественно и весьма прелестно. Сакура быстро приблизилась к излюбленному кругу своих приятелей, деликатно всех поприветствовав при этом. Ино, в свою очередь, откланялась к другим светским дамам — она не находила ничего занимательного в общении с взбалмошными гимназистами и в этом вопросе часто не понимала подругу. Сакура была в шифре и нежно-розовом бальном платье, которое изящно очерчивало тонкие контуры маленьких бледных плеч и заметных ключиц. В то время, как с шумом все новые и новые гости проходили в гостиную, во всей этой бесконечной суете и болтовне чиновников, Какаши не мог оставить той странной мысли, как эта изящная, но в то же время острая на язык и смелая молодая дама, прекрасна во всей своей противоречивости. И как ей особенно идет смелость и любознательность — в определенный момент гвардеец остановил в своей голове ужасную идею о том, что среди всеобщей суеты он не может поймать ни один целостный образ помимо этого изящного стана, обрамленного светлыми рыжими локонами. Какаши немного переменил свое местоположение, подошел ближе к французскому послу и старался направить мысли к делу о дипломатических отношениях стран, которое на момент его задумчивости стало основной темой обсуждения в кругу чиновников. Однако все же, когда он направлялся за бокалом вина, ему удалось ненароком встретиться взглядом с этой особой. — Приветствую вас, поклонница медицины. — Какаши учтиво протянул руку девушке. — Добрый вечер, поклонник сентиментализма. — в ответ она сдержанно улыбнулась и подала руку, спрятанную за тонкой атласной тканью перчаток. Спустя мгновение Сакура все же не выдержала и вновь тихо рассмеялась. Она успела лишь назвать гвардейцу собственное имя и узнать его имя, после чего Какаши вновь попросили подойти к министерскому обществу. Вечер был пущен. Веретена с разных сторон равномерно и не умолкая шумели. Общество в основном разбилось на три кружка. В одном, более мужском, центром был специально приглашенный французский посол; в другом, молодом, красавица-графиня Микото, дворянка небезызвестной фамилии, Ино Яманака, и известная обществу любительница светских мероприятий и сплетен, Митараши Анко. В третьем гимназисты, молодые князья Узумаки и хорошенькая, румяная, прелестная в своей молодости, Харуно Сакура. — Сын мой младший, один из лучших учеников гимназии, а старший — подрастающая гордость отдела жандармерии. — хвастался Фугаку, когда разговор чиновников зашел о детях. — О гимназии столичной я весьма наслышан, правда ли, что дети известнейших семей там обучаются? — поинтересовался представитель французской интервенции, Сабаку но Раса. Это был чопорный господин с отталкивающим строгим видом. Говорил он с очевидным французским акцентом, однако при этом хорошо умел поддержать светский разговор. Дети его были мало похожи на отца, они стояли чуть поодаль кружка министров, не зная, куда лучше подойти. Огненно-красные волосы, особая черта человека французского происхождения, были лишь у самого посла и у младшего сына его, который отличался невероятной неразговорчивостью. Юноша мало общался даже со своими братом и сестрой, которые, в свою очередь, о чем-то тихо беседовали между собой на французском. — Верно, будущие дипломаты, министры и военные. — гордо кивнул Шикаку, сын которого не отличался хорошими оценками. Однако легко бросалась в глаза его особая сообразительность и талант к стратегии. Этот талант даже приметил один из гвардейцев, ранее упомянутый Сарутоби Асума, который с большим удовольствием взялся покровительствовать над сыном известнейшего министра. — Mes enfants, voulez-vous rencontrer des jeunes prometteurs locaux? — (фр. — Дети мои, не хотите ли познакомиться с местной перспективной молодежью?) обратился посол к одному из своих сыновей, более смешливому, который стоял совсем близко к остальным министрам. — Je pense que c'est une bonne occasion pour nous de rencontrer de nouvelles personnes. — (фр. — Думаю, это хорошая возможность для нас завести новые знакомства.) отозвался старший сын, после чего поймал на себе озадаченные и негодующие взгляды двух других детей посла. Они, в отличие от брата своего, не особо желали знакомиться с шумной компанией молодых людей, которые вот уже несколько минут звонко о чем-то смеялись. Однако отступать было теперь некуда, взгляды нескольких министров выжидающе обратились к молодым французам, из-за чего им пришлось пройти ближе к кругу гимназистов. — Comme c'est beau! Нашу золотую молодежь непременно надо породнить, верно, господин Сабаку но? — (фр. — Как прекрасно!) послышался чей-то голос, когда французы уже совсем приблизились к шумным юношам, после чего те любезно представились своим новым иностранным знакомым. На удивление быстро завязался новый разговор, а министры тем временем отвлеклись от наблюдения за молодым поколением, возвращаясь к вопросам политическим. — Je crains pour mes moyens devant un pareil auditoire, — (фр. — Я, право, опасаюсь за свое уменье перед такою публикой.) проговорил с улыбкой один из французов, — однако позвольте рекомендоваться перед вами, господа, мы о вас весьма наслышаны. Мое имя — Сабаку, но Канкуро, сестра моя, charmant Темари, и младший брат, Гаара. (фр. — прелестная). — Очень рады знакомству. — весело проговорил Наруто. — По какому поводу французский посол имел честь нас навестить? — скептично поинтересовался Шикамару. — Наш отец, парижский генерал-губернатор, прибыл с целью установления relations diplomatiques с этой прекрасной страной. (фр. — дипломатические отношения) — Однако, судя по обстановке, вече’р этот не п’редвещает значительных изменений в политике. Дом Учих п’риглашает нас на светское ме’роп’риятие, когда в ми’ре ге’рманские на’роды не п’рек’ращают нападки на France. Il ne faut pas jouer avec le feu. — (фр. — Не следует играть с огнем.) вскинула тонкую бровь Темари. Говорила она всегда твердо и строго, с едва заметным французским акцентом и милой картавостью, которая невероятно подходила к ее прелестному лицу. Однако этой резкой речью бойкая и статная французская леди непременно привлекала к себе всеобщее внимание, некоторые приличные мужчины вечера уже успели задуматься о переезде во Францию, едва ли увидели эту прекрасную даму. — Des expressions si audacieuses pour une mondaine. — (фр. — Столь смелые выражения для светской дамы.) прищурившись, проговорил Шикамару, поймав на себе обжигающий взгляд ядовито-зеленых глаз. — Вы можете гово’рить со мной на вашем языке, я хо’рошо ему обучена. А вы’ражениям вы меня не учите, готова поспо’рить, что в политике я куда лучше осведомлена, поэтому не желаю слушать поучений от гимназиста, кото’рый не видит в даме личности самодостаточной. — резко отрезала француженка, чем вызвала еще более восхищенную реакцию. Многие весело засмеялись тому, что Шикамару, всегда знающего чуть больше остальных, перебила острая на язык прелестная леди. Канкуро тоже одобрительно усмехнулся себе под нос. — Belle courage! — (фр. — Прекрасная смелость!) одобрительно рассмеялись хором Ли и Киба. — Belle insolence. — (фр. — Прекрасная дерзость.) недовольно пробубнил себе под нос Шикамару. Темари улыбалась; она продолжила разговор с тою же неизменяющеюся хитрой улыбкой вполне красивой дамы. Слегка шумя своею белою бальною робой, убранною плющем и мохом, и блестя белизной плеч, глянцем волос и бриллиантов, она еще раз нагло взглянула на Шикамару и повернулась к Сакуре, единственной даме в этой шумной молодой компании. Темари была так хороша, что не только не было в ней заметно и тени кокетства, но, напротив, ей как будто все равно было на свою несомненную и слишком сильно и победительно-действующую красоту. — Я всегда мечтала побывать в Париже, — улыбнулась Сакура, — а на Шикамару не обращайте внимания, он действительно ничего не смыслит в обращении с дамами. Заметив, как Канкуро уже активно общается о чем-то с Кибой и Дейдарой, в то время как Гаара стоит чуть поодаль от остальных, будто не желая присоединяться к всеобщему веселью, Сакура решилась уточнить у новой знакомой о странном состоянии младшего француза: — А ваш брат? Он столь скромен. — вежливо улыбнулась Сакура. Француженка трепетно взмахнула кремовым плотным веером в своей правой руке и опустила глаза: — Мой младший б’рат не любит общения. Видите ли, он с детства ст’радает от падучей болезни, поэтому в целом вы’рос нелюдим. L'amour vers soi-même est le début du roman qui dure toute la vie. Некото’рые к тому неспособны, поэтому не любят и себя, и других. П’ри’рода бывает жестока, и нашу семью жестокость эта не обошла, — (фр. — Любовь к себе — это начало романа, который длится всю жизнь.) Темари нагнулась ближе к Сакуре и прошептала, — знаете, ежели не хотите вы п’роблем, не советую с б’ратом моим меньшим сходиться. То человек неве’роятный и особенный, но не для нашего ми’ра п’редназначенный. Сакура с некоторой тоской в глазах посмотрела на эту невероятную француженку. Будучи столь смелой и уверенной, она все же будто из-за страха избегает своего младшего брата. Разлад в семье казался для Харуно страшнейшим наказанием. — Что же вы столь категоричны, миледи? — внезапно послышался возмущенный голос. — Да ведь я и сам не так давно от падучей болезни едва излечился, но стою теперь перед вами и весьма в общество интегрирован. Больно мне смотреть, как родная сестра собственного брата из-за предрассудков избегает. Сострадание есть главный и, может быть, единственный закон бытия всего человечества. Не обращая внимания на испуганные взгляды, Наруто смело приблизился к стоявшему поодаль от всех французу и проговорил: — Добрый вечер, мое имя — князь Узумаки Наруто, весьма рад знакомству. Гаара резко и будто испуганно поднял взгляд на внезапно подошедшего князя. От его взгляда повеяло неприятным холодком, даже у всегда уверенного Узумаки пробежали мурашки по телу. Однако он все еще улыбался и выжидающе смотрел на юношу, прямо в его лазурные глаза, окаймленные длинными черными ресницами. — Он плохо знает язык. — с едкой усмешкой подсказала Темари. — Ох, — расстроился в миг Наруто, — а я невероятно плох в французском, — однако он недолго подумал, вновь расцвел свой фирменной солнечной улыбкой и взглянул на красноволосого юношу. Тот неловко поправил свой темный фрак и галстук. Весь вид француза в целом источал напускной шик: в галстуке была булавка с рубином, руки его украшали золотые запонки и часы Леруа с привесками. Гаара явно не особо желал разговаривать со своим внезапным собеседником, поэтому в ответ на его неумелые попытки представиться на французском лишь отстраненно проговорил: — Mon nom est Sabaku No Gaara. (фр. — Мое имя Сабаку, но Гаара) В ответ на долгожданную реплику от неразговорчивого француза Наруто еще более засветился и продолжил: — Have you ever been to Switzerland? Ой, то есть… простите, как это будет-то на французском… — Avez-vous déjà visité la Suisse? — (фр. — Бывали ли вы в Швейцарии?) услужливо перевела Сакура. — Нет, я не люблю путешествия. — попытался ответить Гаара с режущим слух французским акцентом. Наруто еще несколько минут пытался вывести его на разговор, после чего старший брат отвлек князя внезапным вопросом: — Naruto, Учихи вообще собираются появляться сегодня? — Да, скоро будут, я думаю. А какая тебе охота до них, братец? Дейдара с шумом отпил очередной глоток шампанского и, вновь удаляясь в компанию Кибы и Канкуро, скептично проговорил: — Никакой. But it is not tactful for the hosts of the evening to be so late. (англ. — Но не тактично хозяевам вечера столь сильно опаздывать.) В центре большой комнаты, которая все более наполнялась оживленными разговорами на совершенно разные темы, на широком бархатном диванчике расположилась хозяйка дома, вокруг нее собралось утонченное общество известнейших дам столицы. — Видали ли вы, как хороша дочь посла? — улыбалась Ино. — Непременно, непременно хороша, — поддержала Анко, — а кто еще присутствует в списке приглашенных на сегодняшний вечер? Как я могу наблюдать, явились еще не все. — Барон Хьюга с семьей скоро должен появиться. Seine Töchter тоже невероятно прекрасны. А племянник, говорят, подает большие надежды в политике. Очередной наследник растет. — (нем. — Его дочери) сказала Микото. — Разве не Хината Хьюга должна стать наследницей фамилии? — Ja, ja, aber haben Sie diese Dame gesehen? Она крайне не заинтересована в политике и светской жизни. Я слышала, старшая дочь министра ужасно религиозна, это его очень печалит. Даже ежели и выйдет замуж, то возьмут за связи, за богатство. — (нем. — Да, да, но видали ли вы эту леди?) сказала Учиха, оживленно разглядывая вход в залу, откуда она ждала появления министра внутренних дел. Тем временем в кружке молодых людей не утихали споры, инициатором которых стал, конечно же, Дейдара: — Несомненно, господин, Франция — волшебная страна преступного вольнодумия и свободы, я бывал там. Но вы не можете отрицать, что это вольнодумие сковывается вашим национальным искусством, подчиненным канонам и запретам. — Что плохого в запретах, ежели они создают истинное искусство? — Канкуро активно дискутировал с Дейдарой на тему, обоим им невероятно близкую. Однако, как выяснилось, взгляды юношей на счет назначения и правил в искусстве диаметрально различались. — Что плохого в запретах?! Вам самим не наскучило создавать штампованные картины, загнанные в рамки недошедевры? Соглашусь, я и сам еще нахожусь лишь на пути к открытию своей творческой мысли, но я ищу, ищу! Не изобрели еще такое искусство, которое могло бы раскрыть мои истинные эмоции, полностью объеденив их в единый шедевр. Но скажу я вам наверняка: художник есть творец, создатель. А искусство есть индивидуалистический бунт против обыденности. Так разве же может искусство стать обыденностью? Нет, искусство должно быть всегда открытием! — Мы с вами говорим о разных вещах совершенно, — не унимался Канкуро, — известен ли вам Французский театр? Ежели рассуждать о выходе за рамки полотен на стене, то вот вам отличнейший пример. — Нет, театр это не то, это лишь пережиток вечных историй, разве же это эмоция? Разве это истинное чувство? Оба собеседника пребывали уже в достаточно разгоряченном состоянии, когда как стоявшие рядом гимназисты образовали вокруг них полноценный круг, с упоением наблюдая за этой весьма интересной перепалкой двух эксцентричных ценителей прекрасного, художника и театрала. — Сакура, Саске действительно долго нет, они вообще появятся сегодня? — обеспокоенно шепнул подруге младший князь. — Sûr, Наруто, не переживай. Я уверена, они с Итачи просто долго приводят себя в парадный вид, да и ведь еще не все гости приехали. Тем временем на верхних этажах дома, в комнатах братьев, проходили скорые сборы. Почти все уже было приведено в завершенный вид, Саске приготовился к выходу и ожидал лишь своего старшего брата. Голоса из гостиной в этих комнатах слышались глухо и отдаленно, но явное оживление вечера присутствовало и ощущалось во всем доме. В отличие от младшего графа, Итачи сегодня выглядел действительно по-парадному: фрак из сукна высокого качества, длинные брюки. Воротник его дорогого алого фрака был обтянут бархатом, пуговицы отблескивали золотом, брюки также украшали лампасы с пуговицами по всей длине. Итачи торопливо собирал и укладывал свои длинные черные волосы. Учиха всегда следовал строгому этикету, который предписывал волосы у мужчин собирать в низкий хвост за спиной. Однако именно сегодня он подвязал волосы атласной алой лентой — такие интересные детали Итачи позволял себе крайне редко. Видно было, как он по-особенному надушен и как по-особенному уложены его волосы. Граф оставил у лица несколько тонких черных прядей, которые контрастно украшали его худощавое бледное лицо. — К чему столько приготовлений, Bruder? — ехидно поинтересовался Саске, остановившись в проходе небольшой комнаты брата. Конечно, вопрос этот был риторический, ведь он уже предполагал истинный ответ на него. — Мои приготовления совершенно обыденны. — отозвался Итачи, аккуратно завязывая атласный бант в волосах. — Скажи правду, — тихо рассмеялся Саске, — ты мечтаешь произвести впечатление на молоденькую княжну? Итачи отвернулся к зеркалу, чтобы тактично скрыть нотки смущения на своем лице и предпочел ничего не отвечать на забавы глупого младшего брата. — На твоем месте я бы не стал делать поспешных выводов на ее счет, ты так вдохновлен, что мне становится даже страшно, — странным полушепотом продолжал Саске, — не стоит восхищаться идеализированным образом у себя в голове, Итачи, реальность может оказаться разочаровывающей. — Почем тебе знать? — обиженно отозвался Итачи, закончив наконец свои приготовления. Он вышел из комнаты и жестом пригласил брата следовать за собой, в гостиную, к остальным гостям. — Наруто многое рассказывал мне. — заговорчески протянул Саске, когда они уже спускались по широкой витиеватой лестнице. Младший граф, как и остальные гимназисты, был в нетерпении и невероятно хотел посмотреть на лицо своего брата, когда ему откроется вся страшная истина о «миленькой княжне» Узумаки. Едва ли братья вышли в гостиную, оживленную голосами, наполненную звонким светом и запахами сладковатых духов, которые перекликались между собой и образовывали какой-то единый целостный аромат. Этот приторный аромат можно было бы назвать ароматом пышности и торжественности. Все гости были заняты активными беседами, всюду сновали юркие официанты с салфетками и бутылками шампанского. В этом бесконечном карнавале лиц и пышных юбок Итачи едва ли смог разглядеть поблескивающие в толпе светлые волосы Наруто. Тот стоял в своей излюбленной компании, наравне с другими молодыми людьми, поэтому Учиха без труда догадался, где искать заветный круг гимназистов. Он предположил, что чета Узумаки в полном составе будет находиться именно там, а значит, таинственную леди нужно искать подле ее брата. Лицо Итачи наконец наполнилось азартным оживлением, после чего он подхватил младшего брата и, пытаясь сдерживать собственный загоревшийся интерес, пригласил его пройти к кружку гимназистов. Минуя бесконечное количество фигур, Учихи пробрались к заветным молодым людям. Итачи бегло искал взглядом хрупкий светлый образ, однако в толпе разнообразных лиц ему это никак не удавалось. Когда до Наруто оставалось всего пару шагов, можно было уже без труда различить голоса и речи, произносимые в обществе гимназистов. Внимание старшего графа привлек незнакомый, однако на редкость громкий, резкий и самоуверенный голос где-то в самом центре компании: — Ваше право, господин, называть мое вольнодумие и мое искусство так, как вы того желаете. Однако ежели вы еще раз назовете меня «портретистом», я вылью этот бокал champagne вам в лицо! Повсюду послышались возмущенные голоса вперемешку со звонким смехом. Итачи наконец подошел вплотную к Наруто, успел ему приветственно кивнуть, после чего заметил, как князь обеспокоенно переводит взгляд с него куда-то в центр круга, а затем вновь на Итачи. Граф все еще выискивающе оглядывался вокруг, однако затем он наконец заметил автора дерзких речей, который теперь приблизился к Наруто с заветным бокалом шампанского в руках. На мгновение Учиха подумал, что ему лишь мерещится этот образ. Впрочем, звонкий голос младшего князя вырвал его из этого секундного оцепенения: — Позвольте представить вам моего брата, князя Дейдару Узумаки. Граф, надеюсь вы не обижаетесь на нас за то, что на балу мы разыграли над вами небольшую шутку. Как видите, сестер у меня не имеется. Дейдара, заметив очевидное удивление в черных глазах напротив, ехидно улыбнулся и протянул Итачи руку для рукопожатия: — Думаю, можно сказать, что мы с вами уже весьма хорошо знакомы, граф Учиха. Итачи остановился в исступлении на минуту. Какое-то обидное, жгущее чувство захватило его. Это была невероятная досада: тот прекрасный, нежный и чувственный образ рассыпался перед ним в множество осколков. Графу даже показалось, будто он услышал звон этих осколков у себя в голове. Наблюдая эту острую белозубую улыбку напротив, эти же самые пылающие синие глаза, он не мог понять, как этот человек за несколько дней будто стал собственной своей противоположностью. Хотя нет, он не становился противоположностью, Дейдара всегда оставался собой. Он стал противоположностью тому туманному образу, который выстроил у себя в голове граф. Однако, как оказалось, Саске был невероятно прав — жизнь часто разочаровывает. Теперь те волнистые светлые локоны, изящно обрамляющие угловатые черты лица, превратились в длинные густые волосы, дерзко спадающие на плечи и закрывающие половину того прекрасного лица. Скромность и собранность в лице превратились в самоуверенность и эксцентричность. Сегодня Дейдара был истинно в своем образе, который ни в коей мере не стыковался с тем, что ждал Учиха. Этот громкий, грубоватый голос резал слух, будто это и был стук разбитых осколков разрушенных ожиданий. Итачи в миг опомнился, собрался и вновь принял свою прежнюю отстраненность, вежливо улыбнулся и проговорил как бы шутливо: — Милая леди, я весьма поражен увидеть вас в этом образе. Однако не могу не отметить, что он вам невероятно к лицу. — Учиха пожал руку князю. Дейдара звонко рассмеялся: — Прекрасно, ежели обид не держите. Готов поклясться, будь я действительно светской дамой, непременно бы пошел замуж, — он театрально взмахнул тонкой рукой, спрятанной за воздушной белой тканью свободной рубашки, — однако подобные сношения, к сожалению, меня не интересуют. Итачи сдержанно усмехнулся, продолжая разглядывать тонкие руки с широкими точеными костяшками пальцев. Дейдара не следовал многим правилам этикета, поэтому перчаток часто не носил, из-за чего граф без труда заметил точечные мозоли на ладонях, вызванные постоянной работой в мастерской с кистями и карандашами. Заметил и тяжелый перстень на указательном пальце с дорогим голубым камнем. Этот перстень Итачи чувствовал сквозь тонкие дамские перчатки еще в ту минуту, когда танцевал с Дейдарой на балу. Тогда у него даже пронеслась мысль о том, как странно для дамы носить перстни под перчатками. Теперь он точно понял, что это именно она. Будто до этого он сомневался, будто не хотел мириться с этой мыслью у себя в голове, но сейчас он по-настоящему узнал эти васильковые глаза. Несмотря на смену образа, они горели все тем же вдохновенным огнем. Он вспомнил, как еще недавно мучился, когда в первый раз стал замечать в себе признаки этого глупого безумия, называемого влюбленностью. Теперь это чувство отступило. Да, осталась обида. На миг показалось, что то безумное чувство было настолько цепким, что его корни все еще оставались где-то в душе, однако эта холодная обида затмила и вырвала эти корни. Итачи вдруг понял, как глуп он был. Ему, графу, любить эту незнакомку — почти немыслимо, смешно, почти было бы жесткостью к самому себе. Теперь же все стало гораздо проще: незнакомки той не существует, вместо нее существует лишь эксцентричный молодой юноша, рядом с котором, однако, на руках все еще почему-то не унимаются мурашки. «Но это только от удивления,» — заключил про себя Учиха. — Приятно познакомиться, князь Дейдара, — Саске тоже вежливо пожал ему руку, — я был весьма впечатлен, услышав историю, произошедшую на балу с моим братом. Меня действительно повеселила ваша затея. — Не стоит, не стоит, это лишь глупые игры. — улыбнулся Дейдара. — Так чем же вы занимаетесь, помимо шуток? — поинтересовался Итачи, подходя ближе к своему новому знакомому. Тот с азартом поднял взгляд на графа и проговорил: — Я человек искусства и посвящаю свою жизнь поиску истинной красоты. — Зачем же ее искать, когда искусство вокруг нас? — вскинул бровь граф. — Вокруг нас? Вы говорите о классике? Что вы, не смешите! Все это — лишь Аполлоническое начало, глупые попытки сдержать порывы истинного чувства. А эти порывы и есть искусство, гонимое и порицаемое в нашем обществе. Не побоюсь этого слова, искусство, которое еще не изобрели. Такое искусство должно представлять собой индивидуалистический бунт художественной личности против обывателей, а не подчинение им. Итачи непонятливо смотрел на собеседника. Учиху всю жизнь учили чтить и уважать классику, поэтому сути смелых слов он понять никак не мог. — You are still far from understanding the true genius. — (англ. — Вам еще далеко до понимания истинного гения.) раздосадованно заключил Дейдара, заметив очередное непонимание в глазах напротив. Все эти чинные дети светского общества начинали раздражать его — они никогда не пытались даже задуматься о выходе за рамки, о том, как можно создать истинный шедевр, и о том, как понять творца. Наконец в двери гостиной плавно прошли долгожданные почетные гости — семья Хьюг. Проходили они сдержанно и вальяжно, Хиаши шел чуть впереди остальных. Заметив важных гостей своих, Микото поднялась с места и прошла поприветствовать представителей известнейшей баронской фамилии. Хиаши любезно поздоровался с хозяйкой вечера и быстро прошел к кругу министров, оставляя детей на распоряжение самим себе. Ханаби проскочила вслед за Микото к излюбленному хозяйкой бархатному диванчику, где остальные дамы ее уже поджидали. Они особенно любили общаться с этой открытой и смешливой девушкой. Хината, в свою очередь, на вечере была наряжена дорого и изысканно, ей то и дело приходилось поправлять жемчужное ожерелье, украшавшее ее пышную грудь и плечи. В обществе она всегда была скована и неловка, однако сверкающий жемчуг так подчеркивал необычность ее глаз, что девушка невольно обращала на себя внимание. Баронесса опустилась на край кресла близ круга сестры, однако в активных разговорах участия не принимала, а лишь испуганно оглядывалась по сторонам. Тем временем ее двоюродный брат уже присоединился к гимназистам, где успел поприветствовать своих старых товарищей, с которыми был знаком еще со времен своего обучения в гимназии. — Давно мы с тобой не виделись, Неджи. — широко улыбался Рок Ли. — Это верно, — отозвался Хьюга, — я сейчас погружен в работу, дела государственные имеют неотложный и срочный характер, как вам известно. А ты, Ли, все еще в гимназии? — Куда же ему деться от нас. — усмехнулся Киба, сверкая своими острыми зубами. — Я тебе еще год назад говорил, что тебе надо в армию идти, в рядовые. Зачем же прыгать выше головы, если не дано в высших званиях служить? А в низшие можно и без образования. — скептично проговорил юный барон, на что его друг вновь обиделся. — Мне так не кажется, ведь ежели мечта есть, то я смогу до нее добраться, даже если придется выше головы прыгнуть, — он оживленно встряхнул своими черными гладкими волосами, образующими весьма странную стрижку, — я хочу в адъютанты пойти и пускай хоть десять лет мне придется для этого в гимназии провести! Заслышав разгоряченный разговор, Наруто приблизился, оставляя компанию своего брата, и поддержал чрезмерно амбициозного приятеля: — Согласен, да и я тоже мечтаю до генерала дослужиться. Неджи холодно рассмеялся и махнул рукой: — Вот смотрю я на вас двоих, и один лишь смех берет. Генералы, адъютанты, почему ж не министры сразу? Один из рода обедневших дворян, а другой вообще… эпилептик. Вам не в армию надо, вам хорошо бы где-нибудь в поместье за городом жить да крепостными управлять, вот в чем вся ваша судьба и заключается. Наруто, ты хоть таблетки-то еще принимаешь от приступов или совсем уж в себе уверился? Насмешливые размышления о жестокой судьбе Наруто ужасно не любил, ведь если следовать им, то выходит, что ему, с его болезнью, и вовсе никуда не позволено. Он гордо посмотрел на Неджи и проговорил: — Нет, я таблетки не люблю. Я ими давлюсь. Мне больше нравится лягушек разводить. Так что я в наркотиках совсем не нуждаюсь. Я и без них вижу жизнь живописной. У меня и справка есть. И даже эту справку имея, я до генерала дойду, вот увидишь! Да я и не только до генерала, я в гвардию пойду служить, в полк Измайловский, и до звания офицера непременно дойду, вот моя цель! Неджи лишь скрестил руки на груди и едко усмехнулся, заглядывая в разгоревшиеся синим пламенем глаза излишне оптимистичного «идиота». Вдруг кто-то робко коснулся его плеча. Барон повернулся и обнаружил за своей спиной двоюродную сестру, лицо которой было залито краской. Она тихонько проговорила, будто голосом своим боялась напугать или обидеть кого-то: — Neji, ton père te demande d'aller voir les ministres. (фр. — Неджи, отец просит тебя подойти к министрам.) Когда барон отошел к кругу, и скромная сестра его тоже собиралась отойти, Наруто попытался остановить ее: — Постойте, баронесса. Мы ведь даже и не знакомы совсем, не хотите ли присоединиться к нашему разговору? — Oui, пожалуйста, расскажите нам про себя. — подхватила Сакура. От столь внезапного всеобщего внимания лицо Хинаты залила еще большая краска. Она неловко поправила свою высокую прическу с вплетенными в волосами жемчужными цветами и попыталась состроить вежливую улыбку. Завязался недолгий разговор, в ходе которого Хината начала понемногу привыкать к всеобщей шумной обстановке, где все с интересом слушали ее разговоры, не перебивали и даже поддерживали. Кроткая и робкая баронесса, несмотря на то, что она их почти не знала, в компании гимназистов вдруг почувствовала себя тепло и спокойно. Такую теплоту она редко ощущала даже в своем родном поместье. Однако Хинате все еще было страшно глядеть в сторону дальней части компании, где собрались братья Учихи, Дейдара, Канкуро и некоторая часть других молодых людей. Взгляд Саске казался ей каким-то пугающе холодным и жестоким, будто за маской вежливости тот скрывал в себе какую-то страшную загадку. Как говорилось ранее, Хината умела понимать намерение человека по одному лишь взгляду, и именно этот взгляд ее по какой-то причине ужасно пугал. А старший князь отталкивал своим излишне резким поведением и пылкими речами. Однако баронесса, которая часто невольно анализировала людей по их манере и взглядам, быстро определила, что Дейдара, в ходе речей своих, то и дело посматривает на одного из графов Учих. Непонятен ей был этот странный интерес, однако, справедливости ради, важно уточнить, что этот интерес не понимал и сам Дейдара, поэтому старался заглушить его очередным бокалом шампанского. Вокруг Ханаби тем временем уже собралось приличное количество молодых девушек, с увлечением слушавших ее размышление на тему франко-немецких отношений. Баронесса то и дело мельком посматривала на свою сестру и внутренне радовалась тому, как она успешно смогла найти свою компанию, хотя и все еще непроизвольно робела. — Право, какая девушка, прелесть! — воскликнула Ино, когда Ханаби упомянула о том, что на вечер она явилась вместе с сестрой своей. — И она совсем не так дурна, как говорят… — А как говорят? — возмутилась Ханаби. — Слухи — одно, а реальность — совсем другое, — попыталась успокоить ее Микото, — к тому же, у вашей сестры невероятной красоты глаза. Ино лишь фыркнула: — Белесые, будто слепая. — Как вы смеете? В присутствии моем так говорить о моей сестре! — вспыхнула Ханаби. — Извольте, но я подобный вздор слушать не желаю. К тому же у меня уже совсем от этого общества голова болит, — она обратилась к хозяйке, — вы не обидитесь, ежели я откланяюсь на свежий воздух на пару минут? Надеюсь, когда я вернусь, обсуждение Хинаты в подобном ключе будет окончено! Младшая баронесса наспех вышла из гостиной. Она действительно в течение всего дня чувствовала себя утомленной, будто и не спала вовсе. Слова Ино в адрес старшей сестры совсем вывели Ханаби из себя, поэтому ей непременно вдруг захотелось перевести дух вдали от всего этого шума и сплетен, которые она обычно так любила. К тому же, когда девушка с особенной аффектацией покинула свой круг, бурное обсуждение барона и его дочерей лишь усилилось с особенным интересом. Теплая летняя ночь была особенным временем суток, которое пугало многих, однако некоторым, особенным романтикам, она невероятно нравилась. Ханаби остановилась близ парадного входа в дом Учих и с шумом выдохнула едва прохладный воздух. Небо казалось еще не полностью темным, однако фонари уже успели зажечь. Все вокруг было уставлено каретами гостей, на улице не было ни души, даже ни одного вечернего прохожего. Иногда лишь с шумом и треском проносилась мимо карета, нарушая тишину ночи стуком колес и копыт о каменную кладку дороги. Со стороны окон отдаленно слышались оживленные голоса, лился теплый свет, однако возвращаться во всю эту суету девушке все еще не хотелось. Она простояла на улице чуть более пятнадцати минут, спустя время по пустынному тротуару начал пробегать холодный ветерок, из-за которого одна из прядей ее волос выбилась из аккуратной прически и упала прямо на кончик носа. — У вас все в порядке? — послышался вдруг тихий вежливый голос, от которого баронесса вздрогнула. — Извините, ежели напугал. Она повернулась в сторону источника звука: перед девушкой стоял невысокий молодой парень, одетый прилично, но не богато, с лазурным платком на шее и едва растрепанными русыми волосами. Он неловко улыбался и выжидающе оглядывал девушку. — Да, все в порядке. А кто вы такой и по какой причине интересуетесь? — Простите-с. Я просто заметил, что вы тут стоите на холоде совсем одна и без верхней одежды, поэтому подумал, вдруг что-то на вечере стряслось. Ханаби усмехнулась и удивленно захлопала длинными ресницами: — Ежели на то пошло, то почему тогда вы стоите тут один и на холоде? — Мне положено-с, я лакей семьи Узумаки. А сидеть в вестибюле не желаю, мне больше на свежем воздухе рядом с лошадками нравится. Вон, видите, мерина самого высокого? Наш красавец, только мне дается с ним сладиться, характера он буйного. — парень неловко улыбнулся в попытке развеселить свою собеседницу. Ханаби действительно звонко рассмеялась и поинтересовалась: — Как имя-то твое, лакей? Можешь не стесняться, я тоже из мелких дворянок. — девушка сама для себя не могла понять, почему она соврала, однако после этой фразы она заметила, как юноша заметно оживился. Ей очень понравилось наблюдать это простое искреннее оживление, более даже напоминающее радость, которое крайне редко доводилось встретить в светском обществе, где все прятались за притянутыми к лицу масками. — Конохамару. Только не подумайте, я не из крепостных. Мои родители мещане, а я вот, подрабатываю на князей, чтобы старость им хорошую обеспечить и, если получится, образование получить. Князь Узумаки любезно согласился меня принять в личные лакеи, мы с ним даже как приятели почти стали. Взял меня да и платит исправно, несмотря на то, что у самого приличное количество душ имеется. — Образование мечтаешь получать? И что же, писать умеешь? — Умею, умею, но с ошибками. Хочу вот выучиться и ученым стать или просто секретарем хотя бы в какую-нибудь конторку устроиться. Глаза Ханаби загорелись. Ей вдруг невероятно захотелось помочь этому искреннему и разговорчивому мещанину. Она понимала, что непременно сможет помочь ему, да и чего стоило это приобщение одной личности к судьбе другой? Для нее ведь это совсем ерунда, а для юноши, ничего еще не подозревающего, это маленькое доброе дело со стороны баронессы может воплотиться и вырасти в весьма благополучную судьбу. — А языки вы знаете? Математику? — Нет, к сожалению, но мечтаю изучить. — Прекрасно! — Ханаби по-детски наивно и радостно хлопнула в ладоши. — Хотите, я вам в учебе вашей поспособствую? Я очень много знаю, и у меня множество книг имеется, я обязательно вам вышлю! Тогда вас, начитанного и со знанием французского, обязательно в институт примут. Хотите ли вы учиться? — Как же так? Вот так просто? — растерялся Конохамару. — Конечно, а что же плохого в наивной простоте? Я благодарна вам за то, что вы не постеснялись вот сейчас, минутой раньше, подойти ко мне. Это хороший поступок, ежели у меня действительно бы что-нибудь эдакое приключилось, вы готовы были предложить помощь. Теперь мне тоже хочется предложить вам помощь, тем более средствами необходимыми я вполне обладаю. Я непременно напишу на ваше имя в дом Узумаки, и обещайте, что ответите. Обещаете? Конохамару расплылся в благодарной улыбке и радостно кивнул. Он был невероятно счастлив этой внезапной удаче: прекрасная дворянка просит его ответить на ее письмо. Дворянка с большими и добрыми глазами, дворянка с забавной прядкой на носу и столь чистым и смелым сердцем. В это же время в доме, одном из кругов гостиной, Хиаши вновь завел неприятную тему о действиях оппозиции: — Какаши, насколько мне известно, у вас сегодня была аудиенция с Императрицей. Появились ли какие-нибудь продвижения по делу обострения неспокойных настроений в обществе? — Не особо, — хмуро проговорил Какаши, — мне предстоит еще переговорить с представителями жандармерии наедине. Но, помимо этого, было решено ужесточить цензуру, таким образом мы перекроем самый простой способ влиять на умы людей. — Я читал их статьи, это ужасно. Помимо того, что этот «анонимный автор», используя резкие и грубые выражения, пишет о возможной развязке войны Франции и немецких народов, да к тому же он выдвигает такие обличительные факты об Императрице, какие не любой может знать. — возмутился Шикаку. — Да, это нас беспокоит более всего, — продолжал гвардеец, — в неспокойное время мы живем, господа. — К тому же постоянные «интервенции» в страну начинают настораживать. — нахмурился Джирайя. — Кстати, господин министр, вам не известно, почему английский посол не явился сегодня? — Мы посылали ему приглашение, — вместо Джирайи задумчиво проговорил Фугаку, — однако он отклонил его. В ответной записке господин Хошигаки написал лишь о том, что у него планируется важная дипломатическая встреча с генералом жандармерии. Мадара тоже, в свою очередь, говорил об этом. Мне не нравится лишь то, что об этой встрече меня, как второго по званию человека среди жандармов, никто не удосужился известить. — В жандармерии в целом творится хаос и разлад! — возмутился Хиаши. — Известно ли вам о пропаже людей? Нет? Как работает царская полиция, теперь один лишь Бог защитит страну! Всеобщее напряженное настроение еще более обострилось, а среди участников беседы пробежал обеспокоенный шепот. — Что за новости? — Какаши еще более обеспокоился. — В столице вот уже несколько недель бесследно пропадают люди, — констатировал Неджи, который напрямую имел дело с документами пропавших, — началось все с небезызвестного дворянина, затем пропала его дочь. После не явился на работу мой коллега, один из столичных секретарей… А давеча еще один ужасный случай, пропал один из высокопоставленных столичных судей. Самое пугающее во всей этой истории то, что тел еще не обнаруживали, даже пятен крови или иных улик. Будто люди просто исчезают без следа, стираются из мира. А главное, не простые люди это каждый раз оказываются, а те, что имеют весьма влиятельное положение в обществе. — Почему сразу не передали это дело жандармерии? — нахмурился Фугаку. — Говорю же, сначала даже не предполагали, что все эти случаи взаимосвязаны. Думали, может, мигрируют из страны да все следы за собой прибирают. Однако теперь уже совершенно ясно, что-то здесь присутствует криминальное что-то… — Передавать жандармерии? Вы, верно, смеетесь, граф Учиха! Третье отделение вот уже сколько времени не может найти нить, которая приведет нас к оппозиции? А тут пропажа людей ко всему прочему нарисовалась. — проговорил Какузу. — К тому же, поговаривают, в кругах жандармов неспокойно. — мрачно кивнул Хиаши. В ответ на внезапно поступившие претензии Фугаку обреченно вздохнул: — Едва ли три года минуло, как мы подписали договор, окончивший Великую войну, как вновь сулят кровопролития… Клянусь своей честью, господа, мы пресечем все эти ужасы, в стране вновь будет спокойно. Bitte, передайте дело о пропажах в наш отдел как можно скорее, я лично возьмусь за него. — «Les grands embrasements naissent de petites étincelles». Так говорил Кардинал де Ришелье. Запомните это, граф. Ежели искры разгорятся, это пламя будет уже не потушить. Так что сделайте так, чтобы они погасли, не став еще огнем, который сожжет страну дотла. — (фр. — Большие пожары рождаются из маленьких искр.) скептично проговорил Какузу, а затем мельком взглянул на часы, стоявшие на камине, и добавил, — извините, господа, но мне надо спешить. Время — деньги, а для нас это особенно актуально. Императрица вновь послушала Орочимару и приказала пересчитать финансирование учебных заведений. Ежели не закончим пересчет сегодня, у всего отдела будут проблемы. Какузу быстро со всеми распрощался, поправил по пути свой двубортный сюртук и надел цилиндр, сел в карету и приказал кучеру гнать как можно быстрее, назвав странный, неизвестный никому адрес дома, располагавшегося неподалеку от центра города.

***

Министр финансов шумно прошел в слабо освещенное просторное помещение. На первом этаже непримечательного старого дома, стоящего на этой забытой Богом улице уже много десятилетий, располагалось широкое помещение, более похожее на репетиционный зал. В самом конце него без труда замечалась самодельная деревянная сцена, а рядом стояло множество рядов обитых недорогой тканью стульев. Источником света служили лишь несколько простеньких канделябров, другого же освещения в этой мрачной и душной комнате не имелось. — Господин министр, изволите опаздывать на репетицию? Весьма не в вашем стиле, к тому же, мы уже устали ждать ваших известий. — послышался едкий выразительный голос, когда дверь за Какузу захлопнулась. На краю сцены сидел юноша среднего возраста со спокойным молодым лицом. Он выглядел значительно младше своих лет, однако истинный возраст всегда выдавали его речи и природное умение заговаривать людей так, чтобы они слушали одни лишь эти речи, принимая все за чистейшую истину. — Умолкни, Сасори, — грубо огрызнулся Какузу, — у меня есть важная информация. На сегодняшнем вечере эти идиоты выложили практически все, что у них есть против нас. — Звучит весьма интересно. — отозвался другой голос, более низкий и звучный. Широкоплечий мужчина свободно сидел на одном из бархатных стульев напротив сцены. В одной руке он держал бокал вина, в другой нервно крутил небольшие карманные часы на золотой цепочке. По правую руку от него сидел еще один, весьма пугающий темноволосый мужчина средних лет с отталкивающей внешностью и холодным жестоким взглядом. Судя по всему, до прихода Какузу они уже успели обсудить какой-то план, ведь второй держал в руках несколько смятых листов, исписанных мелким почерком и испачканных чернилами, будто писались они в торопливой обстановке. Помимо них в комнате было еще несколько человек: один из присутствующих, небезызвестный английский посол, расположился близ канделябра и с упоением вслушивался в эти конфиденциальные переговоры. На сцене, рядом с красноволосым самоуверенным юношей, расположилась молчаливая девушка, которая лишь иногда добавляла к всеобщему обсуждению сомнительные факты об Императрице, которые ей удавалось мимоходом узнавать в ходе служения при дворе. Среди окружавшего их мрака, при частых встречах, члены этого закрытого общества хранили общую сплоченность, общность цели, свое единое предназначение и призвание. Все они были разные, с разными моральными установками и мировоззрением, однако имели общую тьму в душе и трепетно хранили ее, ведь именно эта тьма толкала их продолжать действовать ради всеобщего блага. Несмотря на горячие споры, множество противоречий, страстные поиски верного пути, они не забывали о главном, о том, на что отважились. — Где Хидан? — будто между делом поинтересовался Какузу перед тем как начать свой рассказ. — Почему вы так обеспокоены этим фанатиком, господин министр? — ядовито усмехнулся Сасори. — Он за кулисами, проводит очередное причастие какое-то. Закончит минут через двадцать, после этого сможете уединиться. Английский посол ехидно рассмеялся, а Какузу раздраженно проговорил: — Если этот гнусный мещанин продолжит подобные выходки в мой адрес, я отказываюсь говорить информацию. А она, поверьте мне, неутешительная. — Beruhigen Sie sich sofort! — (нем. — Успокойтесь немедленно!) громко и с очевидной угрозой в голосе проговорил мужчина с часами. — Какузу, выкладывай все. Быстро. — Выражаясь простым языком, у нас нарисовались проблемы. Царские ищейки уже сообразили своими недалекими умами о том, что пропажи людей связаны между собой. Вам следует действовать аккуратнее. Убейте кого-нибудь из простых, ежели хотите сбить их с толку. Второе, гвардейцы подозревают о том, что в делах оппозиции замешана жандармерия. Еще немного, и эти крысы пронюхают о перевороте. Нам стоит быть аккуратнее в статьях, к тому же, Императрица уже приказала ужесточать цензуру. — Scheiße. (нем. — Блять.) — Они догадываются, что вам нельзя доверять. — Нужно срочно искать новый источник информации среди Учих, — подал голос второй мужчина, обращаясь к своему соседу, — если они перестанут делиться с вами тайной информацией, то непременно заметят, как оппозиция слабеет. Конечно, у нас имеются другие выгодные источники при дворе, но Третье отделение канцелярии — наша основная лазейка, которую ни в коем случае нельзя упускать. Писать статьи вскоре станет гораздо сложнее, даже сейчас порой мне приходиться прибегать к излишней гиперболизации глупых слухов, дабы привлечь большее внимание общественности к дурности нашей Императрицы. Однако, ежели кто-нибудь узнает о дальнейших наших планах, помимо вмешательства в умы людей, у нас возникнут серьезные проблемы. — Знаю, знаю, не нагнетай. Значит так, ищите любые способы сблизиться с Учихами, в особенности берите курс на Фугаку или его старшего сына, им Императрица несомненно доверяет и передает всю важнейшую информацию. Однако эти снобы ни за что не сближаются с внешними людьми и умеют держать язык за зубами, так что перед нами задачка не из простых. Но, в любом случае, у нас с вами разные мотивы, друзья мои, но цель едина, поэтому мы должны приложить все усилия, чтобы нас не раскрыли раньше положенного часа, — он поднял бокал, как бы в честь собственных слов, — в тот день, когда луна окрасится в кровь, настанет новый мир. Мы переменим страну навсегда!