Союз Кровавой Луны

Hey you What's on your mind? I can dig it out but I don't have time. (Hey You — Fallulah)

Теплый солнечный свет лился сквозь полупрозрачные алые занавески в просторную столовую, наполненную тихими разговорами и стуком серебряной посуды. Часы едва ли отбили семь часов утра, когда семья Учих была уже в самом разгаре завтрака. Все домашние с самого начала дня куда-то спешили, у каждого было свое особое дело, поэтому у них давно была сформирована традиция ранних завтраков. Официанты кружили вокруг стола, переменяя тарелки на все новые изысканные кушанья. Итачи, как и его отец, попросил подать черный кофе. Сегодня его всегда заметные мешки под глазами выглядели еще более болезненно, чем обычно. В спокойные времена этот недостаток внешности, как правило, украшал аристократическое лицо графа, однако проведенная в работе с бумагами ночь не могла не оставить своих последствий. Итачи мысленно мечтал о том, чтобы дождаться выходного, когда он сможет, наконец, напомнить себе о существовании заслуженного отдыха. — Itachi, Fass die Schokolade nicht an. — (нем. — Итачи, не трогай шоколад.) проговорила Микото, поднимая напускно строгий взгляд на сына. Тот, в свою очередь, лишь раздосадовано вернулся к своему кофе. Едва ли в этом доме Итачи хотя бы изредка удавалось провернуть свой план по добыванию излюбленных сластей. Переменив блюдо, Фугаку в очередной раз поправил салфетку на коленях, повернулся к старшему сыну и проговорил: — Если мне не изменяет память, сегодня ты замещаешь господина следователя. Весьма удачный пост, Итачи, так недолго и до второго корпуса дослужиться. Похвально, что и ожидалось от моего сына. — Danke, Vater. — (нем. — Спасибо, отец.) сухо проговорил граф. Он никогда не открывался своему строгому родителю, к тому же не было в этой семье традиции говорить искренно друг с другом. Так или иначе, лично Итачи было все равно на занимаемую им должность. Вернее будет отметить, что граф всегда усердно работал ради того, чтобы занять высшие позиции в корпусе жандармов, в который для многих дворян попасть было весьма нелегко. Однако все эти старания делались не ради званий, денег или особого почтения в обществе, и даже не ради похвалы отца. Итачи прекрасно знал свою роль в механизме государства и понимал, насколько она важна. Сохранение мира и спокойствия в стране во многом зависела именно от деятельности жандармерии, ведь они упорно сдерживали натиски народных волнений, часто пресекая их на корню. Будучи истинным пацифистом, Итачи верил в невероятную важность этой работы, устранения оппозиции, ведь благодаря им в стране все еще не случилось народного восстания, которое всегда непременно приводит к кровопролитию. Сейчас, если не брать в расчет несколько глупых статей в газетах и бессмысленные слухи в определенных кругах, в стране процветала обстановка спокойная. Недовольные находятся всегда и повсеместно, вне зависимости от действующей власти. Не только при Императрице, но и в недавние времена правления ее отца, Сенджу Хаширамы, изредка возникали единичные случаи народных недовольств, которые каждый раз были разрешены за кратчайший срок. Итачи был, пожалуй, одним из немногих Учих, кто усердно работал лишь из-за собственных моральных принципов и беспрекословно служил на благо государства. Дослужиться до места в третьем отделении особого корпуса царской полиции считалось невероятным достижением, о котором многие не могли и мечтать. Из офицеров в Отдельный корпус жандармов принимались только потомственные дворяне, специально обученные и окончившие специальные курсы. Однако благодаря хорошей репутации, особому трудолюбию и таланту, Итачи проделал этот путь лишь за несколько лет, из-за чего пользовался особым уважением среди коллег. Именно на руках третьего отделения лежала вся грязная работа: они занимались расследованием должностных преступлений, доносами, руководством за деятельностью низших полицейский управлений, допросами, в том числе и допросами с пристрастием. Последний пункт этого списка вызывал особенное негодование в обществе и особенную ненависть по отношению к полиции. Однако, справедливости ради, следует упомянуть о том, что допросы с пристрастием жандармы проводили крайне редко и только лишь в особенных случаях, так как после того, как генерал-лейтенант Мадара Учиха занял должность командира корпуса жандармерии, открытых оппозиционеров в стране стало намного меньше. Это произошло еще при Хашираме, в те годы Мадара, будучи одним из главных приближенных к Императору, особенно горел своей работой, жил ей и служил лишь ради процветания государства. Способы Мадары всегда были особенно радикальными и жестокими, что, в свою очередь, побудило людей бояться, а, следовательно, своего мнения открыто не высказывать, если они имеют какие-нибудь малейшие претензии к действующей власти. Хаширама старался усмирить воинственный пыл своего приятеля и следовал идее о том, что любого оппозиционера можно выслушать, понять и прислушаться к его идеям. Новая Императрица, в свою очередь, столь радикальные методы царской полиции тоже не любила и не поощряла, однако итогом их осталась довольна — она всегда ужасно боялась переворота, поэтому целью своей считала сохранить мир в стране любыми способами. Однако, как мы знаем, результат, которого добился Мадара, далеко не идеален, а вольнодумие оказалось все же не подвластно никаким стараниям Императрицы. — Брат, скажи, — внезапно подал голос Саске, — а ты уже убивал людей своими руками? — Sasuke! — взволнованно воскликнула графиня. Итачи выронил из рук чайную ложку, которая со звоном ударилась о край блюдца, и ошарашенно взглянул на брата. Вид младшего графа казался вполне обыденным, едва ли несколько наивным и заинтересованным. Боковым зрением он заметил на себе обеспокоенный взгляд матери, однако старался принципиально игнорировать всеобщее неодобрение. Придав сомнительному вопросу значение элементарного детского интереса, Итачи проговорил: — Nein, aber warum diese Frage, Sasuke? — (нем. — Нет, но что за вопросы, Саске?) — Dein Bruder hat recht, не место подобным разговорам за столом. — (нем. — Твой брат прав.) жестко отрезал Фугаку и с очевидным осуждением в последний раз окинул младшего сына тяжелым взглядом, после чего вновь переключился на разговор с Итачи о службе и о делах на предстоящий рабочий день, запивая пышную сдобу чашкой ароматного кофе. К слову, Итачи не соврал. Однако на его руках все же была кровь, граф даже временами задумывался о том, что, пожалуй, лучше бы он просто убивал. Многие жандармы хранили в душе тяжесть допросов с пристрастием, некоторые даже переводились в другие отделения или подавали в отставку после первого своего подобного опыта. Однако Итачи все еще верил в то, что эта практика имеет смысл, ведь подобным образом они уже множество раз пресекали группы бунтовщиков. На его опыте каждый предатель рано или поздно сходил с ума от пыток и выкладывал информацию о своих товарищах-вольнодумцах, поэтому даже убивать своими руками заключенных не приходилось. Иногда, конечно, приходилось особенно невыносимо — даже в покоях, засыпая, он слышал, будто в ушах все еще стоит звон ужасных криков, пробирающий до мурашек. Именно поэтому еще около года назад граф увлекся трудами о психологии, об иллюзиях и подсознании людей, которые научили его правильно абстрагироваться от внешнего мира, отключать эмоции и действовать так, как этого требует долг. — Wie bald beginnen die Ferien am Gymnasium? — (нем. — Как скоро начнутся каникулы в Гимназии?) устало выдохнула Микото, показательно прерывая очередной монолог мужа о незыблемости и неприкосновенности стражей закона, который ей уже порядком наскучил. — Im August. После того, как графиня посетовала на современную систему обучения, которая принуждает молодых и энергичных юношей проводить свое летнее время на скучнейших уроках, Фугаку, не поднимая глаз от еды, серьезно проговорил: — И правильно делают, их надо принуждать учиться. Саске, не забывай, что твоя первостепенная обязанность, как представителя знатнейшего графского рода, непременно состоит в том, чтобы стать наилучшим в гимназии. В твоем возрасте Итачи уже успел экстерном закончить учебное заведение, и посмотри, где он сейчас? На прямой дороге к первому отделению жандармерии! Ты уже отстаешь, mein Sohn, с твоим нынешним потенциалом дальше пятого отделения не продвинешься. Тебе все же следует больше времени проводить за учебой, а не общаться с легкомысленными гимназистами. — Vater, ваши выводы излишне категоричны. Что, если брат и не желает идти по нашим стопам? — заступился Итачи. Взгляд Саске на мгновение прояснился, однако отец вновь отрезал: — Тогда он станет позором семьи. — Das ist despotisch! — (нем. — Это деспотично!) голос Итачи повысился на полтона, он непроизвольно всем телом подался в сторону отца, будто демонстрируя собственное искреннее негодование. — Прекратите подобные разговоры за столом. — твердо проговорила графиня, после чего все участники зачинавшегося спора вновь опустили глаза и предпочли последовать ее указанию. Потупив взгляд, Саске нехотя, будто даже для вида, беспорядочно водил вилкой по тарелке. Внутренне его переполняла обида и даже ненависть, в определенной ее степени, по отношению к отцу и к брату. Граф всегда особо поощрял старшего сына и стыдил младшего за то, что он не похож на Итачи, что он в полной мере не оправдывает тех надежд, которые на него возлагаются. Саске не понимал этой несправедливости, по которой он непременно обязан пойти на службу в корпус жандармов. Борьба с вольнодумием ни в коей мере не вдохновляла его, а скорее наоборот, вызывала лишь отвращение и презрение к деятельности собственной семьи. Итачи всегда возвращался с поста в ужаснейшем состоянии, совершенно измотанный и морально истощенный. Наблюдая за всем этим, Саске не мог представить себе, как у брата хватает сил выдержать все это. Однако из-за постоянных упреков со стороны отца, младший граф задумался о том, что его судьба все же безысходна и предрешена — ему придется идти в царскую полицию, ему просто необходимо теперь доказать, что он не хуже своего брата. Он поднял глаза на сидящего напротив Итачи и исподлобья начал рассматривать его бледное усталое лицо, не выражающее никакой заинтересованности в прелестях жизни. Граф аккуратно положил два желтых кусочка сахару в кофе — единственная ежедневная доза сладкого, позволенная ему. Взгляд его оставался направлен куда-то в одну точку, видно было, что он вновь погрузился в мысли о службе, о бесконечном количестве бумаг и арестованных за ночь дебоширов, ожидающих его в душном пожелтевшем офисе. «Когда брат потерял былой пылкий интерес к своему делу? В какой момент огонь в его глазах потух, и осталась одна лишь ежедневная обязанность и рутина?» — подумалось Саске. Ему было больно и грустно смотреть на брата, особенно понимая, что его самого поджидает та же самая судьба. Судьба провести свою молодость в бесконечно мрачном и гнетущем офисе одного из отделов жандармерии, наедине с маргиналами, лицемерными сослуживцами и пожелтевшими стопками бумаг. Мысли Саске разрывались между собственными желаниями и ожиданиями отца. Чтобы не осрамить честь семьи, ему придется стать сильнее, его обязанность состоит истинно в этом. Он непременно вынужден приобщиться к гнусному мраку и победить собственное отвращение. Именно из-за этих своих размышлений Саске задал сегодня тот странно прозвучавший вопрос. Мысль об убийстве ужасно волновала его на протяжении уже нескольких недель, ведь все ближе подступал выпускной год в гимназии, после которого юному графу предстоит отправиться на семейную службу. Именно вопрос крови на руках оставался самым противоречивым в его голове, потому что Саске не мог ответить самому себе, сможет ли он? Сможет ли переступить последнюю грань и ради блага государства собственными руками убить человека? Пускай преступника, пускай революционера, но все же человека. Ответ брата в какой-то мере даже порадовал Саске — если даже Итачи еще ни разу не убил, значит, он тоже не идеален. Значит, все же есть то, что не подвластно даже старшему брату. Однако рано или поздно в судьбе почти каждого жандарма мог наступить тот момент, когда ему приходится сбить эту грань, убить в себе последние остатки человечности, забыть об общепринятых моральных принципах ради того, чтобы страна шла к процветанию. И Итачи, в том числе, уже переступил эту грань — он собственными руками проводил пытки, морально разбивал людей и, в конечном итоге, успешно добивался от них признания. Саске восхищался и завидовал своему брату, ведь он — истинный гений. Далеко не у каждого человека хватило бы моральных сил испачкать руки по локоть в крови, слышать эти бесконечные нечеловеческие крики и сохранить при этом целостность собственного рассудка. Итачи никогда не сомневался в себе, он был гордостью семьи, в то время как сам Саске попросту не верил в то, что сможет повторить путь старшего брата, сможет переступить эту грань во имя сохранения незыблемости Императрицы. Этот неоспоримый факт не оставлял младшего графа. Окончив завтрак, остаток которого прошел в некоторой неловкости и всеобщей отстраненности, Саске прихватил свой кожаный ученический ранец и отправился в Гимназию. Он предпочел пойти пешком, погода становилась с каждым днем все теплее, а известное учебное заведение располагалось не более чем в получасе ходьбы от дома Учих. Итачи настойчиво предлагал брату проехать до гимназии в его карете, после чего сам он отправился бы на пост, пускай и с небольшим опозданием, однако младший граф принципиально отказывался, желая провести эти полчаса наедине лишь со своими мыслями. Утренний разговор заставил его вернуться к размышлениям о собственных способностях, которые его категорически не устраивали.

***

— … это был провансальский диалект, основанный на латыни. Большое влияние на развитие языка во Франции так же оказали немецкоговорящие франки… Инузука, вы почему опять спите? Учитель Ирука Умино действительно невероятно скучно вел монотонную лекцию об истории французского языка и культуре Франции, из-за чего большинство гимназистов его не слушали: кто-то засыпал, кто-то рисовал карикатуры в тетрадках, кто-то тихо ел под партой, другие полушепотом обсуждали последние слухи общества или собственные планы на вечер. Саске не обращал внимания на оживленные перешептывания своего соседа по парте с сидевшим позади Роком Ли. Погруженный в собственные мысли Учиха беглым взглядом безучастно скользил по узким грязно-желтым стенам душного кабинета, наполненного едва ощутимым смрадным запахом алкоголя, исходившего откуда-то с задних парт. — Друзья, признавайтесь, кто вчера весело проводил вечер? — до слуха графа дошел тихий смешок Наруто, который тоже скоро учуял резкий аромат. — Киба, — отозвался Ли, указывая большим пальцем на своего в очередной раз беспробудно задремавшего соседа, — утром он рассказывал, как они вчера буянили с какой-то новой компанией, а сейчас вон, вновь ушел от нас в мир сновидений. Ничего, ничего, пускай проспится… — Завидую его святой наивности. — буркнул Саске. Монотонная лекция отошла куда-то на второй план, а голос учителя стал будто отдаляться на фоне собственных беспокойств. Он вновь задумался, при том даже не понимая, на чем конкретно теперь сфокусированы его мысли. Все вокруг него, как выразился утром отец, глупые гимназисты, «маленькие люди», при любой удобной возможности отлынивающие от учебы. Все они по странной причине теперь начали раздражать его — они никогда трезво не рассуждают о своем будущем, вместо этого всегда лишь шутят и смеются, будто не знают о том, какова реальность вокруг. Даже если взять в качестве примера его глупого соседа по парте, которого граф иногда снисходительно называл «приятелем». Идиот, наивный, доверчивый и сострадательный. Куда ему с такими качествами податься в современном обществе? А он, напротив, всюду пылко кричит о том, что пойдет в гвардию, в Измайловский полк, станет приемником господина Хатаке. Столь глупая и невозможная идея для идиота с падучей болезнью. Внезапно ужасная обида накрыла Саске. Все они грезят своими мечтами: кто-то в дальнейшем пойдет в армию, кто-то в политику, кто-то даже в гвардию. Однако вся эта система, вся эта спокойная жизнь общества держится во многом именно на плечах царской полиции. Политики, чиновники, ученые, художники и даже гвардейцы, все они спокойно существуют в мире и живут в свое удовольствие, в то время как жандармы увядают где-то в укрытых от внешнего мира отделениях с пожелтевшими стенами, убивают в себе остатки человечности и превращаются в гнусных шпионов. Итачи видел и совершал ужасные вещи только лишь для того, чтобы в государстве жизнь оставалась тихой и безмятежной, чтобы не случилось массового кровопролития. Теперь Саске окончательно понял — для того, чтобы защищать всех этих наивных «маленьких людей», требуются личности сильнейшие морально, ведь далеко не каждый способен совершить зло ради справедливости. Учиха еще раз взглянул на глупого князя, который теперь безуспешно пытался заснуть на собственной мятой тетради. Его шафранно-желтые волосы, всегда блиставшие ярким пятном на фоне мрачной обыденности, вдруг показались Саске частью всей этой мрачной обыденности, будто желтый вмиг потускнел и стал лишь символом наивной глупости. Той самой наивной глупости, которая теперь ужасно бесила юного графа. Пока бестолковые дворяне смеются и веселятся на балах, живут свою бессмысленную жизнь, царская полиция беспрерывно работает для того, чтобы их жизнь оставалась все такой же веселой и бессмысленной. А затем эти же самые люди вокруг презирают жандармерию, обвиняют в «жестокости», «лживости и шпионаже» и «коррупции». — Шикамару, соизвольте ответить на мой вопрос. — вот уже в третий раз раздраженно повторял молодой учитель. Его было всегда трудно довести до той крайней точки, когда приходилось бы повышать голос на учеников. Однако сегодня выдался тот самый день, тот самый урок, во время которого каждый второй гимназист предпочел нагло игнорировать лекцию и замечания лояльного учителя. Заметив, как Ирука грозно приближается к последней парте, едва ли не со скрипом сжимая длинную деревянную линейку в руках, Чоджи быстро спрятал сдобную булочку с изюмом в полочку под партой и вытер руки от крошек о собственную блузу из коломянки, которую предпочитал носить без накинутой сверху неудобной гимназисткой куртки. Когда учитель был уже в метре от общепризнанной «ленивейшей» парты, Чоджи начал нервно потрясывать крепко спящего друга за плечи. Шикамару, давно приноровившийся спать на уроках и оперативно реагировать на любой толчок со стороны товарища, устало повел плечами и поднял заспанные глаза. В ответ на угрожающий взгляд учителя прямо перед собой он наигранно наивно оглянулся вокруг и потерянно проговорил: — Что, простите?.. — Я задал вам вопрос в третий раз, Шикамару. Как долго еще вы будете продолжать спать на занятиях? Это продолжается из раза в раз, каждый урок. Ежели изволите вести себя подобным образом и дальше, мне придется отрапортовать вашему отцу. — Рапортуйте, — юноша лениво прикрыл глаза, — как говорится, се ля ви. — Я ставлю неуд и требую, чтобы впредь подобного не повторялось, — Ирука пытался создавать как можно более строгий вид. Он и сам замечал, как несерьезно относятся к нему ученики в силу его излишне добродушного характера, поэтому старался всеми силами создавать образ серьезного и уважаемого учителя. Но попытки эти со стороны выглядели странно и даже комично, — кто ответит на мой вопрос? Что повлияло на формирование разговорного и литературного французского языка в Средние века? Рок Ли суетливо пролистал свою тетрадь, наскоро нашел нужную заметку и вдохновленно поднял руку. Когда учитель позволил ему отвечать, юноша громко и энергично отчеканил: — Объединение земель вокруг Иль-де-Франс с центром в самом Париже. — Молодец, Ли, — удовлетворенно улыбнулся Ирука, — вам стоит брать пример с вашего однокашника, господа. Когда учитель наконец отошел к меловой доске в конец класса, Чоджи вынул из своего потайного угла заветную недоеденную булочку с изюмом и с долей беззлобной усмешки шепнул вновь засыпающему другу: — Брать пример с второгодника, как хорошо учитель сказал. — В чем-то он и прав, ведь Ли последние пол года действительно на удивление усердно работает, чтобы сдать выпускной экзамен. В прошлом году он с позором провалился, как рассказывают выпускники. Если нет способностей к обучению, лучшем решением является начинать их правильно развивать, так что он все правильно делает, могу поспорить, когда-нибудь он поравняется со своим зазнавшимся другом. — полушепотом задумчиво протянул Шикамару. — Возможно, в некоторой мере ты и прав. Ты всегда столь философские мысли говоришь, я аж диву даюсь. Нара лишь усмехнулся в ответ, вновь опустился на парту и прикрыл глаза. Учеба идет своим чередом, но традиционный утренний сон во время первого занятия он пропускать ни в коем случае не желал. — Господа, настоятельно прошу вас быть сегодня собранными и вести себя достойно в стенах гимназии. Давеча я был извещен о том, что господин министр просвещения собирается почтить наше учебное заведение очередным визитом, поэтому я искренне верю и надеюсь, что вы не заставите меня стыдиться за ваше поведение. В очередной раз. — громко проговорил Ирука, окидывая взглядом заскучавших учеников, перед тем как вновь вернуться к основной теме лекции. Краткий экскурс в историю прекраснейшей страны и ее языка уже почти подходил к концу. Учитель обреченно взглянул на массивные часы, висевшие на противоположной стене кабинета — он и сам был порядком вымотан и не мог дождаться перерыва. — Этот министр ходит к нам каждый месяц, — сонно прошептал Наруто своему соседу, — что можно столь часто проверять в стенах одной единственной гимназии? — Спящих на уроках князей, — проговорил Саске, — советую тебе слушать учителя, если не хочешь завалить экзамен. — …таким образом, Наполеон является ужасно противоречивой личностью современности, — спустя четверть часа Ирука подводил итог своего монолога, — бесспорно, он был величайшим полководцем и лидером, однако нельзя забывать и о том, что этот человек посылал тысячи людей на верную смерть в Египет. Развязка сражения была очевидна далеко не в пользу французских войск. Тот факт, что он даже не сожалел о том, что обрек свою армию умирать на поле боя… Однако у вас уже с пять минут как должен начаться перерыв, поэтому деятельность Наполеона мы обсудим на завтрашнем уроке, а сейчас извольте отдыхать. Большинство гимназистов облегченно выдохнули, начали с шумом подниматься со своих мест и собирать потрепанные тетради и перья. Первая лекция, наконец, была позади. Наруто, который успел за прошедшие четверть часа успешно вздремнуть и чувствовал теперь новый прилив сил, энергично прибрал все принадлежности и, подхватив свой потрепанный пожелтевший ранец, с силой пихнул в плечо Кибу: — Проснись и пой, наш урок кончен давно! — князь весело рассмеялся над растерянной реакцией приятеля, который все еще приходил в себя после прошедшего веселого вечера. Чоджи и Шикамару помогли ему привести в порядок смятый воротник плотного мундира, которому, после всех стараний юношей, едва ли удалось вернуть былой опрятный вид. Затем компания с шумом вывалила в просторный коридор гимназии, игнорируя замечания учителя по поводу очередного визита министра. В коридорах, ярко освещаемых громадными полукруглыми окнами, всюду царила оживленная атмосфера, сновали благородные юноши и молодые амбициозные учителя. После первого урока каждый спешил на следующее занятие или выискивал среди множества гимназистов в одинаковой форме своего приятеля. Несмотря на неспособность и искреннюю неприязнь к учебе, князь Узумаки по какой-то причине особенно любил ставшие родными стены Гимназии. Несмотря на то, что ему было трудно прижиться здесь в первое время, в особенности из-за своей специфической болезни и пылкого характера, теперь, рядом с друзьями, он ощущал собственную нужность и важность для кого-то. Он серьезно ценил людей, окружавших его. Людей, с которыми он смог после нескольких месяцев совместного обучения найти общий язык, которые его принимают, несмотря на все странные особенности. К тому же, князь любил вдохновенное ощущение свободы, не покидавшее его в стенах Гимназии. В светском обществе всегда было невероятно душно и скучно, каждый там обязывался следовать непонятным и бессмысленным правилам, говорить лишь на особенные темы и вести себя по-особенному. В Гимназии, напротив, создавалась некая свобода, здесь часто обсуждались необычные новаторские идеи, которые для других часто могли казаться глупыми или наивными. Наравне со сверстниками, в их веселом шумном кругу, жизнь ощущалась в высшей степени жизнью, нежели бесполезным существованием. Наша компания в полном своем составе шагала по коридору, в сторону перехода к верхним этажам корпуса. Наруто оглянулся на отстающего от всеобщих разговоров графа: — Саске, не желаешь сегодня пожаловать к нам на квартиру? Шикамару и Чоджи придут, Сакура тоже не отказалась. Завтра у нас никаких сложных лекций не ожидается, так почему бы не провести вечер за чашкой чаю всем вместе? Тебе прекрасно известно, что ты всегда важный гость в нашем доме. — Вынужден отказаться, я предпочту подготовиться к завтрашним занятиям, — отозвался Учиха, не поднимая взгляда на раздосадованного князя, — а сейчас изволь пропустить меня к библиотеке, мне нужно вернуть сборник Гофмана. Узумаки потупил взгляд и рассеянно кивнул. Оставив друга, он вновь направился к общей компании, которая уже приближалась к закругленной в торце здания лестнице, ведущей на третий этаж. В попытке игнорировать звонкие голоса, наполнявшие во время перерыва все вокруг, Саске неспешно прошел по направлению к библиотечному залу, минуя выбеленную массивную арку и бесконечные застекленные шкафы с энциклопедиями, располагающиеся прямо в коридорах. В библиотеке оказалось на редкость тихо, даже засидевшиеся здесь ученики не перешептывались между собой, как это обычно бывало. Воздух здесь был переполнен запахом чернил и старости, непременно свойственным подобным местам. В отличие от шумных оживленных классов и коридоров, здесь, среди бесконечных стеллажей и длинных читальных столов, можно было расслышать лишь редкий шелест страниц и стук перьевых наконечников о желтоватые письменные листы. Учиха неспешно прошел вдоль заваленных книгами полок, будто тоже поддаваясь всей этой отстраненной от мира атмосфере роскошной библиотеки. За обветшалым дубовым столиком сидела мрачная старушка, заведовавшая излюбленным местечком графа. Это была крошечная, сухая старушонка, лет шестидесяти, с вострыми и злыми глазками, с маленьким вострым носом, желтоватым лицом и простоволосая. Многие гимназисты задавались вопросом о том, как эта пожилая обедневшая княгиня все еще имеет возможность посещать свою работу. Однако, судя по всему, старуха далеко не планировала покидать привычный пост, она им безмерно гордилась и называла себя «старейшиной» величайшей Гимназии, так как была свидетельницей ее открытия и проработала в этих стенах со времен своей далекой молодости. Когда Саске приблизился к библиотекарше, она подняла свои маленькие глазки, спрятанные за многочисленными морщинами, и настороженно взглянула на него. — Граф Учиха, был у вас назад тому месяц, — поспешил пробормотать молодой человек с полупоклоном. — Помню, очень хорошо помню, что вы были, — отчетливо проговорила старушка, по-прежнему не отводя своих вопрошающих глаз от его лица. — Так вот… Принес Гофмана для сдачи… Старуха что-то проворчала себе под нос, а затем недовольно поднялась с места, выхватывая книгу из рук юноши. — Что-нибудь брать изволите или только книжонку оставить явились? — Ja… «Египетские походы» у вас имеются? — на пути сюда Саске действительно не предполагал ничего брать, однако внезапная идея не давала ему покоя, поэтому граф решился все-таки попробовать для себя новое чтиво. Старуха высокомерным взглядом окатила графа, однако все же полезла в карман за ключами и прошла в соседний зал в поисках интересовавшей его литературы. Вернувшись, она резким движением положила тонкую книгу в невзрачной обложке на столик перед графом и с неприятной усмешкой проговорила: — Интересной вы литературой увлекаетесь… Однако, что же еще ожидать от жандармского сыночка. Можете поблагодарить Господа, что в нашей Гимназии подобное чтение дозволяется. После этих слов Учиха злобно оглядел старушонку, хотел было что-то сказать в ответ, однако вместо этого подхватил книгу и скрылся за стеллажами. До начала занятия оставалось около десяти минут, идти в класс ужасно не хотелось, поэтому Саске нашел свободное бархатное креслице в углу душного помещения и с трепетом прикоснулся к пожелтевшей обложке, разворачивая мемуары на первой странице. Неприятный образ старушонки все еще вертелся в голове. Быстро погрузившись в чтение, которое давалось ему с трудом из-за того, что книга не была еще переведена с французского, граф не заметил даже кротких шагов, приближавшихся к нему. Он вздрогнул от неожиданности лишь в момент, когда тонкая рука, облаченная в черную кожаную перчатку, коснулась обложки книги, отклоняя ее к себе. — Sehr interessante Literatur, Graf Uchiha. — (нем. — Весьма интересная литература, граф Учиха.) прозвучал хрипловатый голос. — Добрый день, господин министр. — осекся Саске и поднял глаза на бледное очерченное лицо чиновника, нависшего теперь над ним. Лицо это, приобретавшее нечеловеческий желтоватый оттенок в свете догорающего канделябра, вмиг окрасилось острой гнусноватой улыбкой. — Не ожидал найти вас здесь, однако меня весьма радует ваша любознательность. — проговорил Орочимару, ближе нагибаясь к хорошо знакомому лицу графа так, что тонкие черные пряди спадали теперь на страницы книги в его руках. Министр просвещения крайне редко посещал светские мероприятия, однако был уважаемым гостем в доме Учих. Несколько лет назад именно он поспособствовал тому, чтобы юный граф смог без труда поступить в известнейшую столичную гимназию. Родители не придавали особо отрицательного значения интересу министра в отношении их сына, даже наоборот, были весьма почтены и рады подобным связям при дворе. Лишь Итачи всегда избегал общения с пугающим таинственным дворянином и тайно советовал брату делать то же самое. Несмотря на весьма почтительное положение в обществе, Орочимару слыл гнусным и лживым человеком, которого многие при этом боялись, выдавая свой страх за уважение. — По какому поводу изволили вновь посетить нашу Гимназию? — любезно поинтересовался граф в попытке перевести тему разговора. — Зачем же мне повод, когда это заведение живет и процветает только лишь благодаря моему покровительству? — с ядовитой усмешкой в голосе протянул министр. — Желаю взглянуть на то, как нынешние гимназисты обучаются, да и вас навестить, граф Учиха. Давненько я к вам не заходил, все пребываю в делах и заботах. — он взглянул на юношу своими пугающими неестественно ярко-зелеными глазами, заглядывая тем самым будто в само подсознание молодого графа. Под этим оценивающим взглядом хотелось поежиться, однако Саске одернул себя. Министр отклонился с видом удовлетворенным и выражающим полнейший восторг ситуацией. Казалось теперь, что он все понял, что он по одному лишь взгляду прочитал все беспокойства Учихи. Тонкая вытянутая фигура Орочимару сама по себе всегда безмолвно выражала самоуверенность и дерзость. Он никогда не следовал общепринятым стандартам моды, принципиально носил лишь черный фрак с аксельбантом и серебряным кантом на воротнике и манжетах. Ярким проявлением особенного вкуса министра был широкий кожаный пояс, перекрывающий фрак в районе талии. Воротник, помимо прочего, украшала весьма дорогая и заметная серебряная брошь в виде извивающегося змея, глаза которого были инкрустированы агатом. — С каких пор вы интересуетесь мемуарами? — министр вновь ядовито усмехнулся. Граф потупил взгляд в попытке игнорировать настойчивый вопрос. Тогда Орочимару, не скрывая очевидного азарта в голосе, проговорил: — Нет ничего постыдного в интересе, Саске. — Я лишь подумал… дело в том, что сейчас многое в жизни вызывает у меня ужасное отвращение, и я подумал, что не уверен, точно ли готов следовать всему этому… — Если вы так сильно хотите познать себя, познайте же весь этот мир без остатка, до последней капли. — твердо перебил его Орочимару, вновь касаясь длинными пальцами желтоватых страниц открытой книги. — Могу я задать вопрос? — внезапно поднял глаза граф. Он был абсолютно запутан и не знал, кому из всего мира он может довериться теперь. — Вы тоже, как и все, считаете, что Наполеон был ужасный человек? Министр мягко, но при этом настойчиво ответил: — Я считаю, что он был гением. Совершать зло во имя справедливости, разве же это не гениальность, верно, Саске? — он вновь расплылся в хитрой улыбке. — А теперь ступай на занятие, оно вот-вот начнется. После этой странной встречи в библиотеке граф неспешно поднимался по витиеватой лестнице со спасительной мыслью о том, что все-таки он не один рассуждает иначе, чем все вокруг. Его идея не так уж и бессмысленна, просто не все люди способны ее понять. Тем временем на верхнем этаже наша компания уже расположилась в небольшом уютном кабинете и, образовав привычный круг вокруг парты, где вновь заснул Киба, активно обсуждала проблемы насущные и предстоящие экзамены. В скором времени разговор зашел и о Гимназии, о чиновниках и министрах, которые непременно должны были пожаловать на экзамен в качестве уважаемых гостей и зрителей. — Несмотря на покровительство Гимназии нашей и учителям, в том числе финансовое, могу честно признаться вам, что этого человека я искренне не люблю и опасаюсь, — говорил Шикамару, — по всей этой его скрытности и взглядам становится совершенно очевидно, что человек довольно хитрый и извилистый, а в некоторых случаях даже слишком коварно-молчаливый. — Я тоже замечаю такое, — поежился Ли, — ежели господин министр действительно будет свидетельствовать на нашем экзамене по естествознанию, опасаюсь, что все мы завалим, друзья, все без исключения. — От одного лишь взгляда его завалим. — кивнул Наруто. — Лишь Учиха не завалит, — прыснул Шикамару, — удобно, когда тебе покровительствует сам господин министр образования. Однако, честно говоря, я бы на его месте от подобного покровительства определенно отказался… Впрочем, не будем о дурном. Наруто, сегодняшняя наша встреча в силе еще? Я бы с удовольствием явился хотя бы потому, что не хочу вновь выслушивать претензии матушки по поводу моего неуда, сдался он ей… — Конечно, конечно в силе, непременно укрою тебя, Шикамару, — Наруто весело рассмеялся, — ежели желаешь, можешь и ночь у нас переждать. У нас квартирка просторная, однако на редкость пустая, порой в этих бесконечных комнатах даже одиночество какое-то внезапно ощущается, я по Швейцарии временами начинаю тосковать. Братец все время отсутствует, точнее он дома, но всегда в своей мастерской на верхнем этаже запирается. Говорит, что что-то ищет, какое-то искусство, но, вам известно, я в этом ни капли не понимаю. — Ему бы больше с людьми общаться, я вот знаю, что в столице бесконечное множество художественных собраний проходит, направил бы ты его куда. — It's pointless, о теме художеств с ним даже заговаривать страшно, не остановишь потом, — (англ. — Это бессмысленно) усмехнулся Наруто, — кстати, о приятелях… Я вам сейчас невероятно забавную историю расскажу, которая давеча произошла. Проверяю, я, значит, почту и вижу, знаете ли что? Письмо из дома уважаемого барона Хьюга! И посылочка к нему шла такая, увесистая. Оглядываю конверт, а получатель… ба! Лакей наш, представляете? Ну-с, я писем чужих не читаю, передал ему в руки, однако все же поинтересовался, откуда мой мещанин такими связями обзавелся. А он глазами хлопает и не понимает ничего. Посылочку забрал давеча, значит, обещался мне сегодня рассказать, что за внезапные подарки ему переходят. — Не ошибка ли? С чего барону в ваш дом посылки присылать, к тому же лакею? — прищурился Чоджи. — Не ошибка, не ошибка, трижды проверил, сам своим глазам не поверил… Сегодня за чаем у него и спрошу. Удалой парень, раз подобными знакомствами успел обзавестись.

***

Получив внезапное загадочное послание, Конохамару действительно не имел ни малейшего понятия об его отправителе и о том, что же могло оно содержать. Князь, передавая посылку вместе с аккуратно свернутым дорогим конвертом, известил юношу о том, что баронская семья является одной из самых влиятельных и богатых в столице. После этих новостей лакею стало действительно не по себе: «С чего бы столь уважаемому барону писать письма мне? К тому же, откуда ему вообще известно мое имя?» Конохамару с неподдельным интересом забрал посылку из рук своего князя и на время отложил в своей комнатушке, решив оттянуть волнительный момент до самого позднего вечера, когда все домашние дела уже будут сделаны, указания прислуге переданы, а князья будут давно спать в своих покоях. Только в этот редкий ночной момент молодой лакей мог остаться наедине с собой и всерьез обдумать содержимое посылки, от которого, в силу своей предусмотрительности, ничего положительного он не ожидал. Комнатушка Конохамару располагалась на первом этаже просторной квартиры семьи Узумаки. Отделана она была небогато и без особой роскоши, так как изначально и предназначалась для содержания здесь прислуги. Однако, в сравнении с жильем крепостных дома, лакей находил свои покои весьма и весьма приличными и удачными. После окончания всех своих ежедневных забот он юрко проследовал в комнатку, прикрыл за собой скрипучую дверь, скинул на кровать любимый лазурный шарф и уселся за низкий столик, на котором его уже ожидала долгожданная посылка. Небольшое узкое помещение было освещено лишь низкой свечкой на столе, которая норовила вот-вот закончиться и погаснуть. Меблирована комната была тоже не изысканно: помимо выше описанных кровати да стола со стулом, ничего здесь практически и не было, никакого даже декорирования, что глазу было и не за что зацепиться. Впрочем, из всех комнат, предназначенных прислуге, Наруто выбрал для своего юного приятеля самую просторную и приличную. К тому же сын мещан, привыкший к подобным обстоятельствам, искренне считал свои покои весьма комфортабельными и не представлял даже, что еще может быть необходимо. Конохамару в нетерпении распаковал для начала тяжелый сверток, а письмецо решил оставить на «сладкое». В тонированной бумаге, перевязанной плотным жгутом, оказался завернут увесистый учебник по французскому языку, на обложке которого крупными буквами было выведено: «Le français. Том первый». В первую минуту юноша невероятно удивился, затем последовала искренняя радость столь щедрому подарку, сопровождаемая внезапно всплывшим в памяти воспоминанием. Конохамару осторожно повертел в руках учебник, трепетно пролистал его до середины, наслаждаясь запахом книжных страниц смешанным с ароматом сладковатых дамских духов. В его голове радостно заиграла невероятная, сумасшедшая мысль, в которой он был уже почти уверен, однако боялся до конца в ней утвердиться до того, как дело дойдет до письма, потому что более всего опасался в этот приятный момент разочароваться в собственной надежде. Юноша с особой аккуратностью распечатал тонкое письмецо, в котором оказалось три свернутых вдвое листа, исписанных круглым извилистым почерком. Прочитав первые строки его, Конохамару вновь просиял, понимая, что надежда его оказалось оправданной. Скоро он совсем погрузился в чтение, несмотря на то, что замысловатый почерк разобрать оказалось весьма непросто. «Когда вы развернете это письмо (так начиналась первая страница), вы, прежде всего, взгляните на подпись. Подпись, конечно, все вам скажет и все разъяснит, так что мне нечего перед вами утаивать. Однако, надеюсь, вы поймете мою тогдашнюю маленькую ложь, при встрече нашей, ведь будь я с вами честна, вы бы могли еще общаться со мной как с равною? Мы две такие противоположности, и я до того пред вами из ряду вон, что я уже никак не хотела вас этим смутить. Надеюсь искренно, что настоящий статус мой вас не смутит и хочу уверить в том, что меня наше различие ничуть не беспокоит, я истинно мечтаю помогать вам и способствовать вашему успешному обучению, ведь не вижу ничего плохого в этой добродетели. К письму я прикладываю посылку, в ней содержится прекраснейший учебник en français. Отличнейшее пособие, я сама по нему когда-то обучалась и вам советую именно с него начинать. Не пугайтесь сложностям, который непременно последуют в начале обучения, я ручаюсь вам с ними обязательно помочь. Кроме того, сама я могу привести в качестве вдохновляющего случая факт того, что мне годом раньше довелось изучить английский язык в точно таких же, как вы, условиях, одно лишь по книжкам. И довелось вполне успешно, поэтому буду также искренно верить в ваши способности. В выходной день, после обеда, у меня планируется свободное время, а папенька очень удачно выезжает на весь этот день в столицу. Ежели желаете вы, я была бы рада почтить вас собственным визитом, чтобы иметь возможность лично позаниматься, да и, к тому же, надеюсь, здорово повеселиться. Обязательно напишите мне ответное письмо, от имени князя, чтобы папенька его мне в руки пропустил. А далее изложу вам вкратце об основах французского языка, после чего вы сможете приступить к самостоятельному его изучению…» Конохамару с жаром дважды перечитал послание. Все эти минуты с лица его не сходила восторженная улыбка, предвкушающая радость встречи с загадочной баронессой. Он вдохновенно открыл учебник на первом развороте и принялся читать, поглощая каждую крупицу драгоценной информации, несмотря на поздний час. В голове его тем временем строился план, как без лишних вопросов в свой адрес отпросить у князя парочку перьев и письменных листов.

***

После завтрака Итачи отправился на свой пост и прибыл даже ранее положенного времени, а именно, в девятом часу утра. Утренний легкий туман все еще стоял в воздухе, а тротуары были наполнены спешащими всюду горожанами и стуком колес. Граф сошел с кареты и привычно толкнул тяжелую деревянную дверь отделения жандармерии, которое уже готовилось открыться для посетителей. На протяжении нескольких недель Итачи числился на посту следователя, поэтому вынужден был работать именно в этом месте с делами задержанных мелких дебоширов и маргиналов. Однако, в любом случае, дневная смена казалась ему большой удачей. Граф проследовал в приемную, где столь ранним утром было невероятно пусто: посетители с донесениями и жалобами еще не пожаловали, а работники дневной смены уже спешили к часу начала рабочего дня — Итачи явился один из первых, как и положено начальствующему лицу. В маленькой, хорошо освещаемой комнате, плотно обставленной массивными шкафами и лакированными столами для приема граждан, сидели теперь лишь несколько усталых рядовых, перебирающих оставшиеся с ночной смены документы и дела. Приемная комната была наполнена их размеренным топотом и редкими перешептываниями. Итачи вежливо поздоровался с каждым подчиненным и прошел к специальному укромному помещению, где содержались личные вещи служащих. Оставив там увесистый саквояж, граф забрал из своего ящика предписанный уставом армейский пистолет, который он обязан был иметь при себе на службе, даже если пост не подразумевал погони или драки. В вопросах внешнего вида Учиха всегда строго соблюдал устав, тем более форма поручика в жандармерии сама собой выглядела невероятно выразительно и положительно шла стройному осанистому стану графа, показывая в нем лицо важное и в обществе уважаемое. Мундир с серебряным галуном на воротнике и обшлагах, лампасы на брюках и высокие сапоги-ботфорты, даже в жаркую летнюю погоду, — все это было классическим узнаваемым набором почитаемого жандарма. Когда Итачи, оставшись ненадолго наедине с собой, перевязывал волосы в аккуратный низкий хвост за спиной, в комнатку прошел один из подчиненных, окончивший, наконец, бесконечно долгую ночную смену: — Доброе утро, Инаби, — сдержанно проговорил граф, — как прошла смена? — Привычно, граф, привычно-с. — проговорил Инаби, собирая по ящикам свои вещи перед тем, как отправиться на заслуженный отдых. — Задержанные имеются? — Есть-с, в третьем часу поступил один, господа участковые к нам его передали, мелкое дебоширство и пьянство, говорят-с. Итачи устало выдохнул, предвкушая очередные допросы со случайным образом задержанными маргиналами, которых им постоянно передавал отдел городской полиции: — Участковым нет охоты с пьяницами заниматься, вот и передают нам ежедневно под предлогом того, что эти бедные пьяницы что-то в сторону Ее Величества лишнего сказали. Потом приходится с каждым, кто речь в нетрезвом виде не контролирует, отдельно разбираться. Also gut, пойдем в помещения, передашь мне дело по задержанным и можешь быть свободен. — Так точно-с. «Помещеньями» во всех отделах полиции служащие называли специализированные отделы, или, так сказать, комнатки в отдалении от приемной, куда поступали все задержанные и содержались там до момента, пока их дело не передадут высшим инстанциям. Граф твердо шагал вдоль узкого темного коридора в сопровождении Инаби, который теперь в подробностях докладывал о происшествиях прошедшей ночи: — Как было сказано, в четвертом часу поступил-с. В состоянии абсолютно готовеньком, полночи потом еще буянил-с. Участковые задержали при попытке поджога скамейки в парке неподалеку. — Интересно, как же они объяснили причину перенаправления этого дела к нам? Мы мелкими проступками не занимаемся. — раздраженно проговорил Итачи. — Передали, что когда в отдел-то везли этого «персонажа», в карете изволил дебоширить и на непотребную речь перешел, в том числе в сторону лиц при исполнении и «всей жандармерии в целом». Говорят, оскорблял полицейскую систему государственную и «проклинал каждого жандарма в отдельности». — Понял, разберемся с ним. Родственников нашли? — В родственниках не признается. Однако по одеждам видно, что человек класса высокого. — извиняющимся тоном отчитался рядовой, когда они совсем подошли к высокой тяжелой двери «помещений». Итачи лишь скептично усмехнулся в ответ: — Не может быть, чтобы человек класса высокого, себя уважающий, подобными делами по ночам занимался. — Только, господин, прошу вас аккуратнее быть, когда в помещения проследуем и во время допроса-с. Этот «персонаж» у нас по двум статьям числится: за поджог и за применение непотребных действий в отношении сотрудника при исполнении. Пока его в парке-то брали, говорят, полицейскому в лицо плюнул-с. В ответ на столь неожиданный факт Итачи вновь невольно усмехнулся и теперь с некоторым вызовом проследовал в отдел с заключенными. Ему, графу, известному жесткими и весьма серьезными нравами, никакой маргинал еще не смел перечить, поэтому и с мелкими буйствами он справиться мог без труда. Жандармы прошли в маленькое душное помещение, наполненное приторным запахом алкоголя, где их уже ожидал другой рядовой, наблюдавший всю ночь за задержанным. Завидев следователя, он радостно засверкал глазами и облегченно выдохнул, проговорив: — Долго я вас ждал, господин-с! Этот особо шумный был, полночи с ним возиться пришлось. — он попытался состроить любезную улыбку, однако бессонная ночь сделала свое дело, поэтому лицо измученного рядового выражало лишь ужасную усталость. Комнатка была разделена металлической решеткой на два небольших, равных между собой помещения, в одном из которых и содержались арестованные дебоширы. Напротив располагался лишь одинокий простенький стол, где сидел над бумагами рядовой, надзирающий над ними. Итачи бегло оглядел знакомое помещение, выискивая глазами очередного виновника ночных буйств. Аккуратно приблизившись к решетке и не забывая при этом о дистанции, граф наконец остановил свой взгляд на невысоком человеке, который выглядел теперь вполне безобидно и умиротворенно дремал на скамье в углу. По всей видимости, алкоголь в его организме победил гордость, поэтому к утру он наконец заснул и не проснулся даже, когда хлопнула тяжелая дверь помещений и заговорили между собой жандармы. Итачи без особого труда определил личность ночного искателя приключений и невольно усмехнулся комичности его нынешнего положения. Граф узнал старшего князя Узумаки по пшеничным, всегда аккуратно уложенным и блестящим волосам, которые теперь спутались небрежными клоками и закрывали почти полностью лицо его. Князь безмятежно дремал с полуоткрытым ртом, опершись на грязную холодную стену и не замечая даже волос на своем лице. Одежда действительно выдавала в нем лицо приличное, однако теперь она была ужасно смята, местами перепачкана или растянута, чем демонстрировала очевидные следы ночной агрессивной стычки с представителями закона. Именно от князя исходил ужасный запах алкоголя, из-за которого во всей комнате было ужасно неприятно и душно находиться. — Я будить его побаиваюсь… если честно-с, господин граф, — аккуратно проговорил рядовой, — он нам ночью едва ли не снес решетку. В ответ на столь глупое заявление подчиненного Итачи показательно закатил глаза, а затем, с некоторым азартом и предвкушением бурной сцены, с силой ударил предплечьем по ветхой решетке. Очевидно, она сразу отдала звонким грохотом и покрылась рябью, от чего спящий князь испуганно подскочил на месте и начал рассеянно оглядываться перед собой, вспоминая, где он находится и что, собственно, происходит. — Guten Morgen, князь Узумаки. Изволили чудить вчера? — (нем. — Доброе утро.) победно проговорил Итачи, наслаждаясь произведенным эффектом. — What are you… wait a second, граф Учиха?! — (англ. — Что вы… погодите секунду) растерянно проговорил Дейдара, после чего с внимательным прищуром всмотрелся в лицо напротив, — Давненько не видались! Какими судьбами? — он усмехнулся с таким обыденным выражением лица, будто встретил графа на одном из светских вечеров или в кругу приятелей. — Это у вас надо спросить, — проговорил Итачи уже более серьезно и обратился к подчиненным, — не думаю, что тут что-то есть, господа. Но ради формальности, Инаби, передайте мне в руки дело и можете отправляться домой. Кагами, ведите на допрос. Что же вы смотрите на меня таким испуганным взглядом? Не покусает вас этот господин, ведите, пока я с делом ознакомлюсь, — граф вновь кинул взгляд на Дейдару, — князь, извольте на наших работников попусту не нападать, вам самим от этого только хуже будет. — Допрос?! — возмутился блондин, — Не имеете права! Я известным родам принадлежу, а вы меня… на допрос?! Это ужаснейшая ошибка. — Судя по ароматам, исходящим от вас, ничуть не ошибка, — строго отчеканил Учиха, — не пристало князьям известнейшего рода по ночам буйствовать и… скамейки поджигать в парках. Теперь извольте отчитаться. Ежели будете препятствовать следствию, меры последуют более серьезные. Десять минут спустя Итачи, захватив с собой бумаги по делу князя и острое перо, проследовал в комнату для допроса, такую же небольшую и тусклую, как и все остальные помещения, занимаемые отделом жандармерии. Там за широким лакированным столом уже усадили вновь засыпавшего князя, позади которого собранно стоял Кагами, как бы приготовившись при любом внезапном действии арестованного вновь заламывать его руки за спину, дабы он не устроил очередных буйств. Однако теперь Дейдара уже не собирался устраивать сцен — он был ужасно вымотан, а тем более понимал, что очередной погром кабинета жандармов ничем хорошим кончиться не может. В голове блондина стоял отвратительный звон, который тот то и дело пытался игнорировать, однако спустя несколько минут оставил тщетные попытки справиться с утренними последствиями пьянства и устало оперся головой о ладони в ожидании предстоящего бессмысленного допроса. Итачи прошел в кабинет, жестом указал Кагами о том, что беспокоиться не о чем, и сел на широкий стул, обитый красным бархатом, напротив князя. — Для начала извольте отчитаться, по каким причинам вы подожгли скамейку? — строго начал граф. Дейдара опустил взгляд, делая вид, что ему невероятно интересно рассматривать узорчатую столешницу. — Отвечайте, князь, — все так же спокойно, однако с большими нотками угрозы в голосе, продолжил Итачи в ответ на молчание допрашиваемого, — нам нужно закрыть это дело, и тогда вы отделаетесь простым штрафом. — Я искал искусство. — Искали искусство в ночном поджоге? — граф скептично вскинул бровь, заглядывая в тусклые глаза напротив. — Вы, жалкие последователи рационализма, которым никогда не понять истинность творческой мысли. Учиха устало закатил глаза и открыл тонкую папку с документами по задержанию. — Может, тогда стоит попробовать разъяснить? — проговорил он, вписывая что-то на первом листе. Глаза Дейдары засверкали, будто он ждал одного лишь этого вопроса: — Тебе известно, граф Учиха, что я ежедневно пребываю в поиске своего гения, я говорил об этом еще на вечере, две недели назад, — блондин отбросил волосы с лица и внимательно взглянул в глаза сидевшего напротив, — я подумал, что… ежели выйти за рамки полотна… в общем, мне почудилась возможность попытки овеществить дух вещи, какого-то абстрактного понятия, попытка выразить определенное чувство, если оживить вещь, хм. Мы там были втроем… — Втроем? — более заинтересованно поднял взгляд Итачи. — Yes, yes… — теперь князь уже позабыл о том, что он находится на таком унизительном мероприятии, как допрос, поэтому ненароком, в порыве своего вдохновленного рассказа, выдал лишней информации, — Я, Киба и этот француз… как его там… голова болит, не вспомню. Так прекрасно порой повеселиться с кем-нибудь, это вдохновение, это Вакхический порыв! Мы вышли из дома, когда во всех окнах погасли огни, мы видели, как уезжают последние кареты, мы гуляли совершенно одни. Видели ночь и гуляли всю ночь, разве это не великолепно? Табак, спички, бутылка вина, и она помогает нам ждать, помогает поверить, что все спят и мы здесь одни, наедине с ночным городом, погруженным в беспробудный сон, остановившимся и затихшим. Однако после мы разошлись, и я направился домой через парк и подумал про эту теорию, про чувство через призму предметов. И знаешь ли, какая гениальная по своей природе мысль мне пришла? Что, ежели взорвать предмет и посредствам этого взрыва, этого пылкого момента можно будет передать секунду эмоции, которую я так ищу, хм? Секунду эмоции, понимаешь, Итачи? Однако взрывчатка не сработала, поэтому предмет лишь загорелся… — теперь Дейдару было уже не остановить, он будто забыл обо всех рамках допроса и о рядовом, который настороженно стоял позади него. Князь лишь оживленно пересказывал свою идею Учихе, в то время как тот лишь неопределенно качал головой в ответ на его речь. Кагами едва ли удержался от того, чтобы устало накрыть лицо рукой — слушать очередной бред пьяницы сегодняшним утром он определенно не планировал. Итачи, в свою очередь, в определенный момент отвлекся от заполнения дела и смотрел теперь на вдохновленное лицо напротив. Ему почему-то невероятно запомнился миг, когда глаза князя заблестели вновь теми синими искрами, какими всегда блестели в моменты их прежних встреч. Теперь граф не слушал более порыв мысли Дейдары, а всматривался в его искреннее вдохновение и расцветающий огонь в глазах. — …проникнуть в душу предмета или явления и передать свое впечатление — в этом было мое главное намерение, это самое трудное и радостное в творчестве, хм. Искусство — это борьба с природой! — заключил князь и в ожидании поднял взгляд на Итачи. — Я вас понял. — сдержанно проговорил граф, возвращаясь к своим бумагам. Он вдруг поймал себя на ужасной мысли о том, что при новой встрече с князем он вновь увидел в нем тот прекрасный, трепещущий и чистый образ. Теперь азартная хитрая улыбка и пугающий блеск в глазах не портили этот образ, а ужасно помятый вид и спутанные неподобающим образом волосы будто отошли на второй план. Итачи подумалось, что, во всяком случае, не смотря на эксцентричную манеру и определенные странности в поведении, князь Узумаки в своем роде весьма интересный человек. Однако, находясь при исполнении, он безрезультатно старался игнорировать эту внезапную идею. Тем временем Дейдара разочарованно глядел на него, понимая, что мысль творца вновь не понята. Не получив ожидаемой реакции, он сквозь зубы раздраженно проговорил: — Будь проклято рациональное общество, вам всем чужды чувства. На что же я надеялся? — Хорошо, давайте не будем отходить от темы, — собранно проговорил Итачи, отводя взгляд, — имеете ли вы связи с оппозицией или ее деятельностью? По какой причине вы изволили оскорблять представителей жандармерии? — По какой причине? По какой причине, хм?! Потому что все они, такие же как ты, глупые одинаковые шаблоны общества, которым не даровано понять художника. — в этот момент за Дейдару говорила более пылкая обида, промелькнувшая в его голове из-за того, что граф столь безучастно отнесся к его речи об искусстве. — Вы должны понимать, что за подобные высказывания у вас могут возникнуть проблемы с законом, князь Узумаки. — Мне надоели все эти формальности, граф, — блондин ядовито усмехнулся, не отрывая пристального взгляда от следователя, — видит Бог, люди мы с вами не чужие, так назови меня по имени. Удивившись внезапной наглой просьбе, Учиха неопределенно взглянул сначала на не менее озадаченного подчиненного, а затем вновь на князя, который теперь с вызывающей улыбкой приблизился к нему. С минуту помедлив, Итачи все же неловко проговорил: — Хорошо… Дейдара, ответь на мой вопрос. — Так-то лучше, — блондин вальяжно откинулся на спинке неудобного деревянного стула и напускно гордо ответил, — никакого понятия об оппозиции я не имею, да и в целом политика мне не интересна. Я существую лишь ради искусства, и сделал это ради искусства. Вы не имеете права судить поступки художника… Тебе же прекрасно известно, что я не имею отношения к оппозиции, так к чему весь этот фарс? Итачи сделал несколько приписок в протоколе, где содержалось время задержания, задержанное лицо и преступное действие, в котором оно обвиняется, после чего шумно выдохнул: — Постарайся более подобным не промышлять. Отпускаем под штраф без временного заключения, можешь благодарить Бога за то, что я действительно могу ручаться за твое имя. — О, премного благодарен! — наигранно съязвил князь, уже приподнимаясь с места, однако Кагами резко осадил его за плечо. — Постойте, граф. Верно ли нам подобным образом отпускать его? Подозреваемый застигнут при совершении преступного деяния, и ведет себя столь неподобающим образом в отношении жандармов-с. — Я отпускаю под свою ответственность, ибо не вижу смысла здесь тратить время, у нас еще много работы с действительными преступниками. За поджог уплатит штраф, этого вполне достаточно. Дейдара раздраженно скинул с себя руку рядового и утвердительно взглянул на него, мол, «не перечь начальству». Но Кагами, вымотанный ночными перепалками с художником, все еще обеспокоенно смотрел на следователя: — Фамилия Узумаки, верно? Я слышал, там два совсем молодых князя живут совершенно одни, что, если он опять пойдет буйствовать, без надзора-то? — Beruhige Dich, Kagami, — проговорил Итачи, — Ich Stimme deinen Zweifeln zu, also gehe ich heute Abend nach Uzumakas Haus. (нем. — Успокойся, Кагами. Я согласен с твоими сомнениями, поэтому вечером отправлюсь проверить дом Узумаки.) — Verstanden. Dann lassen wir ihn auf Ihre Verantwortung Los. (нем. — Понял вас. Тогда под вашу ответственность его отпускаем.) Только после того, как на условиях проверки дома семьи Узумаки было решено освободить старшего князя, Итачи понял, что ненароком ввязался в очередные ненужные ему дела. Он с некоторым укором взглянул на Дейдару, представляя, что если тот действительно вновь совершит что-то противозаконное или вступит в перепалку с властями, отвечать теперь придется именно Итачи. — О чем вы говорите? Что происходит? — озадаченно смотрел на следователей князь, который не понимал ни единого слова на немецком языке, однако по взгляду напротив уже предчувствовал что-то неладное. С шумом захлопнув папку с делом, Итачи придвинулся ближе к нему и строго проговорил: — Сейчас ты идешь домой и приводишь себя в должный вид. Вечером я приду с проверкой и принесу квитанцию о штрафе. И, пожалуйста, изволь больше не устраивать погромов, иначе разговаривать будем серьезнее. — Ничего не обещаю. — с хитрой усмешкой тихо проговорил Дейдара так, чтобы его услышал один только граф.

***

После завершения бесконечно долгого рабочего дня Итачи направлялся к дому, в котором обосновались юные князья. На улице уже темнело и становилось все прохладнее. Пройдя ко двери их квартиры, расположенной в верхних этажах, он тихо постучал, после чего ему открыл взволнованный Наруто. Князь удивленно оглядел гостя, явно ожидая увидеть за дверью кого-то другого. — Добрый вечер, граф Учиха. Какими судьбами к нам пожаловали? — любезно улыбнулся Наруто, пропуская его в переднюю. Конохамару взял из рук гостя длинный кожаный плащ и аккуратно прибрал его. — Я с выпиской о штрафе. — О штрафе? — встревоженно уточнил князь. — Да, разве ваш брат вам ничего не передавал? Ночью его задержали за поджог и привезли в мое отделение, мы отпустили под штраф. — Итачи передал в руки Наруто выписку и прошел далее по коридору, осматривая наспех прибранную квартирку. — Бог мой, нет! Ужасно, ужасно, граф, примите мои искренние извинения… — Не стоит, вы здесь не причем, — голос Итачи звучал несколько отстраненно, — не подскажите, где я могу найти вашего брата? — Да, да, конечно. На третьем этаже, я вас провожу. Он весь день пребывает в своей мастерской. — любезно проговорил Наруто, указывая гостю дорогу. Несмотря на то, что изначальной целью визита жандарма был осмотр всей квартиры и образа жизни молодых князей, сейчас он непременно хотел проведать именно с Дейдару, объясняя это нелепое желание собственным беспокойством. Они поднялись по узкой витиеватой лестнице, а затем по коридору, направляясь к самому его концу. Младший князь любезно взял на себя штрафную выписку и указал на широкую выбеленную дверь, за которой предполагалась мастерская, после чего, заслышав голоса внизу, вежливо откланялся встретить своих гостей. Наруто не забыл пригласить и Итачи присоединиться к их вечернему чаю, когда он закончит разговор со старшим князем. Тот, конечно, обещался непременно подойти. Оставшись в одиночестве, Итачи осторожно отворил тонкую податливую дверь, которая с тихим скрипом без труда приоткрылась. Комната эта располагалась в восточном крыле просторной квартиры. Перед графом открылось просторное светлое помещение с большими окнами в пол, в которые пробивались яркие теплые лучи заката. Всюду здесь был беспорядок и сумасшествие: на полу разбросаны холсты и их обрывки, разнообразные кисти и немытые месяцами палитры. У стен расставлены деревянные мольберты, небрежно сваленные друг на друга. Кроме того, по стенам тоже развешены были десятки обрывков бумаги, изрисованных разнообразными образами, пейзажами, непонятными и странными абстракциями и карандашными зарисовками. Главенствующим образом во многих картинах являлись белые птицы, птиц здесь было действительно бесчисленное множество. По углам, на малочисленных комодах, стояли запылившиеся гипсовые фигуры, местами испачканные в ярких пятнах. Однако, несмотря на внешний беспорядок, сама комната выглядела вполне уютно и располагающе, особенно ее украшал золотой свет, льющийся через прозрачное стекло окон, которые занавешивались лишь легкими полупрозрачными гардинами. Стены были украшены богато золотыми узорами и разнообразными камнями — ясписом, сапфиром, халкидоном, и далее, далее. На миг показалось, будто даже воздух в этой комнате свежее обычного, будто именно здесь можно вздохнуть истинно и чисто. Возможно, именно поэтому Дейдара так любил это место и проводил здесь целые дни и ночи. Мастерская была не столько лишь рабочим помещением, сколько именно состоянием души творца. В одном из дальних углов комнаты, близ разбросанных полуоткрытых саквояжей, стоял крупный мольберт из светлого дерева. Располагался он так, что солнечные лучи падали прямо на полу законченную работу, вокруг которой теперь крутился сам князь Узумаки. Он стоял спиной к своему гостю, абсолютно увлеченный процессом, поэтому даже не приметил того, что дверь позади тихонько открылась. Итачи несколько минут простоял в проеме, наблюдая за вдохновленными движениями кисти в руке князя, за его плавными и увлеченными мазками, постоянным перемещением с одного места на другое в поисках нужного ракурса. На картине вырисовывались образы гор на фоне залитого лазурным светом ясного неба и пушистых облаков. Столь безмятежный, спокойный и светлый пейзаж рисовал человек, давеча заявлявший о пылком чувстве и ярких образах искусства. В сравнении с этим местом, значившим вздох свободы, серые улицы столицы и душные комнаты многих бесчисленных квартир казались мрачной темницей. Все лишнее, временное, всякие ненужные подробности быта и бытия исчезают, утопают в царствующем здесь моменте вдохновения. — Красивый пейзаж, — проговорил Итачи, приближаясь к художнику, — вы видели однажды горы? На этот раз князь даже не дрогнул, заслышав вкрадчивый голос за спиной. Будто он уже давно заметил своего гостя, однако не подавал виду. Не отвлекаясь от своей работы, блондин мельком развернулся и проговорил: — Нет, но Наруто рассказывал мне про Швейцарию, поэтому я решил передать его рассказ кистью. Они вновь недолго помолчали, граф лишь восхищенно оглядывался по сторонам. Дейдара сделал еще несколько светлых мазков, затем отложил палитру и обернулся, не выпуская из рук кисть: — Уже передал выписку о штрафе моему брату, верно? Надеюсь, теперь ты убежден, что в доме у нас беспорядков не происходит. — Вполне убежден, — сдержанно кивнул Итачи. Когда князь повернулся, он заметил на светлом лице его пятна синей и белой красок, от чего невольно улыбнулся, — эта картина… невероятно. Князь вновь оценивающе взглянул на свою работу, пренебрежительно усмехнулся и проговорил: — Это не то… все это не то, пустое, статика. Заметив, как гость внимательно рассматривает прикрепленные булавками к стенам зарисовки, Дейдара приблизился к этим рисункам и начал гордо объяснять: — Видишь птиц? Мне очень нравятся птицы, чистый образ. А это Академия в Лондоне, где я учился, пленэрная работа, — работы располагались в хаотичном порядке, закрывая одна другую, поэтому князь увлеченно указывал рукой на особенно любимые экземпляры и с некоторым трепетом рассказывал о каждой. Гости крайне нечасто посещали его мастерскую, к тому же, он старался не подпускать людей к «священному» месту, однако ему крайне понравился детский интерес в глазах графа, поэтому лишь сегодня Дейдара решил сделать исключение. Ему почему-то ужасно хотелось поговорить. — Вы все свои работы сюда крепите? — поинтересовался Итачи, вежливо прерывая его рассказ. — Нет, только особенные… А это, видишь, лазурный свет, это эмоция. Я тогда попытался изобразить эмоцию, вышло странно, но исторично, поэтому я ее оставил. Это вид из окна мастерской… О, кстати, — он приподнял уголок зарисовки городского пейзажа, за которой прятался портрет, искусно выведенный углем, — А это ты. — Я? — Итачи пригнулся к рисунку, внимательно рассматривая его, — Невероятно! Как? Мы ведь виделись с вами лишь трижды, князь, если считать сегодняшний случай. — его почему-то невероятно тронула эта зарисовка. — После бала, — буднично проговорил блондин, после чего раздраженно добавил, — Итачи, я ненавижу этих глупых формальностей, когда мы находимся не в свете. Позови меня по имени. Учиха неловко потупил взгляд: — Хорошо, я понял… Дейдара. От внимания блондина не мог ускользнуть секундный момент восхищения графа, когда он увидел свой портрет на стене, среди остальных, «особенных» рисунков. Дейдара вновь приподнял пейзаж, прикрывавший зарисовку, и аккуратно сдернул ее с булавки. Игнорируя удивление своего гостя, он проследовал к комоду, нашел среди бесконечного множества художественных материалов черный угольный карандаш и, опершись на столешницу комода, вывел угловатым и нескладным почерком внизу портрета: «Позови меня по имени». Затем вновь приблизился к графу и, едва усмехнувшись, вручил ему свою работу: — Теперь ты точно запомнишь. Дарю, хм. Итачи не нашелся, что ответить, поэтому спустя минуту лишь растерянно проговорил: — Уверен? Это ведь твоя работа. — Уверен, это ведь твое лицо. — князь теперь уже открыто рассмеялся, однако в усмешке его не слышалось злорадного и ядовитого оттенка, как это было утром. Скорее смех этот показался Итачи примирительным. Он вновь взглянул на свой портрет и по телу пробежали легкие мурашки — ему впервые за долгое время было столь тепло. Граф поднял взгляд на возвращавшегося к работе юношу. Расстегнутая на верхних пуговицах кремовая рубашка с пышными манжетами и золотой оборкой создавала в нем вновь тот чистый и чудесный образ, о котором когда-то целую ночь вспоминал Учиха. И этот портрет… Итачи восхищенно наблюдал за каждым движением кисти, за тем, как солнечные локоны, завязанные за спиной в высокий хвост, выбиваются из прически и спадают у лица князя. Ему не хотелось теперь уходить из этого таинственного места, будто реальность вокруг стала обременяющей и серой, а здесь, в окружении ярких образов, было непривычно уютно. — В чем суть твоего искусства? — внезапный вопрос невольно вырвался из уст графа. Он ужасно хотел поговорить с этим человеком, как прежде он хотел поговорить с прекрасной дамой с бала, узнать истинную суть его сумасшедших мыслей, смотреть, как сверкают лучистые глаза, переполненные вдохновением. Дейдара вновь радостно улыбнулся, отвлекаясь от своей работы: — «Что смолкнул веселия глас? Раздайтесь, вакхальны припевы! Да здравствуют нежные девы И юные жены, любившие нас! Полнее стакан наливайте! На звонкое дно В густое вино Заветные кольца бросайте! Подымем стаканы, содвинем их разом!» — он театрально и звучно припомнил излюбленные строки, — Известно тебе это стихотворение? Это «Вакхическая песня», песня покровителя Дионисийского искусства, искусства чувства и свободы. В этом и заключается суть. Все наше светское общество сковано петлями рационализма и строгих канонов, правил, запретов. Мое искусство должно значить выход за рамки, поиск прекрасного через сумасшествие, противостояние упаднической культуре реализма и классицизма. Мы сами должны творить свой миф, а не следовать указанной дороге, в этом моя философия. Итачи увлеченно слушал пламенную речь, все более увлекаясь каждым ее словом. Он никогда не ощущал подобного, его всегда учили классике, правилам и манерам. Теперь дерзкий юноша, едва ли приехавший в страну, заявляет о том, что все, к чему он привык — ложь и упадок. Самое страшное в этом чувстве было то, что этой дерзости хотелось верить, хотелось больше узнать и понять. Итачи ужасно не желал этого признавать, но человек перед ним был сам словно произведение искусства, будто сошел с полотен, чистый и искренний, как белый лист. Они проговорили несколько часов, не замечая даже этого времени. Итачи впервые за долгое время ненадолго почувствовал облегчение и спокойствие, когда ему не приходилось говорить о работе, об оппозиции, арестованных, допросах, пропажах людей или убийствах. По настроению беседы он ощущал, что к нему не относятся как к представителю власти, «старшему сыну» или «гению полиции» — Дейдара не строил насчет своего случайного собеседника предвзятых ожиданий и вел себя так развязно и свободно, словно они были знакомы уже несколько лет. Для графа подобный спокойный разговор казался невероятным, столь открыто он мог поговорить лишь с младшим братом, да и то, крайне редко. За окном темнело, шумные улицы столицы с каждой минутой все более погружались в ночную тьму. Стук колес утихал, и оставалась лишь эта укромная комната, спрятанная ото всех, где Дейдара без устали бесконечно мог пытаться объяснить графу смысл истинного творчества. Это казалось ему сродни азартной игре: суметь переубедить человека светского и воспитанного, показать ему, что настоящая жизнь на самом-то деле абсолютно другая. На карниз за окном стали прилетать и усаживаться птицы, они то и дело стучали клювами по стеклу, будто отвлекая собеседников друг от друга. — Сколько же ворон сегодня, гадкие птицы, никогда такого количества не замечал здесь. — проговорил Дейдара, привставая с кресла в углу мастерской. — Schöne Vögel. Не люблю, когда говорят, что они — символ смерти. По-моему, они более символизируют власть и гордость. (нем. — Красивые птицы.) — Как же тебе соответствует, — князь хитро улыбнулся, — ты вообще хоть иногда веселишься, Итачи? Не надоело вечно сидеть в вашем душном офисе? — Меня все устраивает. Если бы к нам меньше дебоширов ночных поступало, которые скамейки поджигают, было бы совсем прекрасно. — сдержанно проговорил граф. — Ты все еще не понимаешь моего гения! В чем есть огромная сила вдохновения, как думаешь? Тебе известен запах ночи? Темной ночи, когда весь город погружен в сон, а ты гуляешь по холодным улицам, где нет ни одного прохожего, где все освещено лишь лунным светом. Гуляешь и даже не думаешь идти домой, потому что не хочешь покидать эту пасмурную ночь. Мне это очень нравится. Я ненавижу романтичность, но в ночи определенно что-то есть. Что-то таинственное и захватывающее самую душу. — So viel Spaß hatte ich leider noch nie. (нем. — Я так никогда не развлекался, к сожалению.) — Я не знаю немецкого. — в очередной раз раздраженно повторил Дейдара. Его ужасно возмущала манера собеседника то и дело переходить на неизвестный ему сложный язык. — Я так не развлекаюсь. — вновь ответил граф. — И тебя вполне устраивает эта серая реальность, хм? — искренне ужаснулся князь. Их понятия, привычки и жизненные установки были настолько противоположны, что оба часто попросту не могли понять друг друга, не могли понять жизнь, которой они живут. — Люди живут, полагаясь на их знания и их осознание, привязываясь к ним. Они зовут это реальностью… Тем не менее, эти знания и осознание могут быть двусмысленными, а значит, реальность может быть лишь иллюзией. Люди живут внутри своих впечатлений, не так ли? — Итачи усмехнулся, он наконец смог на несколько шагов приблизится к той философии, о которой бесконечно и восторженно говорил князь. — А хочешь узнать ночную столицу? Твои дни и впечатления столь унылые, разве же это жизнь? В тоске и пыли ты позабыл, что путь к свободе есть в любом из нас. Давай возьмем выходной, будем делать все, что захочешь, хм! Пускай всем снится покой, мы не будем спать этой ночью. Будь самим собой, Итачи, будь проще, тебе нужна свобода. Мы ведь сами строим свою реальность, как ты и сказал. Внезапная идея поначалу поразила графа, однако именно в этот момент он внезапно почувствовал себя вновь живым, будто с него с силой сдернули маску. Граф изумленно смотрел на своего собеседника, прожигая его чернеющим взглядом. «Чернеющим, словно ночь», — как позже отметил про себя Узумаки. — В любом случае, это лишь идея, так что решай, как хочешь, у нас еще вся жизнь впереди. — буднично произнес Дейдара, с каким-то странным интересом рассматривая свой перстень на указательном пальце. Он сам не до конца понимал, откуда взялось его внезапное желание оживить скучного графа. Однако блондин невольно замечал, как в ходе их беседы лицо и даже голос Итачи действительно меняются, будто с каждой новой фразой он все меньше прячется за невидимой преградой, которую ставит перед каждым человеком, дабы никто не смел тревожить его личное пространство. Блондин азартно усмехнулся. «Должно быть весело, если разрушить преграду».

***

Проводив графа к брату, Наруто быстрой оживленной походкой проследовал в гостиную на первом этаже квартирки, куда Конохамару уже проводил новую гостью. Сакура приветливо поздоровалась с приятелем, усаживаясь на один из широких диванчиков. Она особенно любила эту квартиру, меблированную без излишней роскоши, однако с особенным вкусом, присущем одной лишь княгине Узумаки, покинувшей этот мир еще до прибытия сыновей в родную страну. Девушка восхищенно оглядывала полотна в золотых рамах, на которых изображались родители князей, однако ни разу не решалась спросить у Наруто, что произошло в их семье. Она считала этот вопрос ужасно нетактичным, поэтому чаще всего утаивала свое любопытство. Князь успел только приказать подать чай, когда в передней вновь послышались голоса, и Конохамару проводил последних гостей в комнату. Шикамару и Чоджи так же любезно поприветствовали друзей, после чего расположились в креслах за чашкой чая. Вся компания особенно любила такие редкие вечера, когда они могли собраться в узком кругу и в свое удовольствие обсудить последние новости и события не только светского общества, но и жизни в целом. — Прекрасно выглядишь сегодня, Сакура. — отметил Чоджи. — Merci, — рассмеялась девушка, — C'est bon de vous voir tous. (фр. — Приятно всех вас видеть.) Сакура действительно выглядела великолепно, особенно на фоне своих собеседников, почти всегда облаченных в однообразную гимназистскую форму. По телу ее струилось легкое светло-розовое платье с высокой талией и полупрозрачными длинными рукавами, вторящее стилю раннего ампира. Девушка предпочитала не одеваться излишне изысканно на закрытые вечера с приятелями, однако любой ее наряд выглядел по-особенному эффектно в сочетании с необычным чарующим цветом волос, собранных в высокую прическу с кудрями у висков. — Разреши поинтересоваться, по какому же поводу было доставлено письмо от барона Хьюга в ваш дом? — протянул Шикамару, делая глоток ароматного чая. — Мой лакей-хитрец отказывается подробно рассказывать, — усмехнулся князь, дождавшись, пока Конохамару покинет гостиную, — но, знаете ли, у меня закрадывается мысль о том, что у него строятся сугубо личные дела с одной из дочерей барона. — Что за вздор! — возмущенно произнесла Сакура, — не станет одна из приличнейших баронесс столицы иметь дела с прислугой. — Вздор или нет, этого уже не нам решать, господа, однако я в их личные дела не лезу и нужды в этом не вижу. — Тебя, таким образом, проведут вокруг пальца, как настоящего осла, Наруто, — беззлобно предположил Шикамару, — ты излишне доверчив и мягок. — А я все-таки стою за осла: осел добрый и полезный человек. После этой его фразы, проговоренной с абсолютной серьезностью, все весело рассмеялись. Многие обожали юного князя именно за его детскую искренность и откровенность, с которой он пребывал в обществе. Конохамару вновь вернулся в комнату и поджег камин — за окном уже совсем стемнело. — Видали ли вы, где расположилась французская семья, с которой мы имели честь знакомиться две недели назад? Отец говорил, как раз близ Хьюг и поселились. — А ты, Шикамару, все простить себе не можешь, что тебя француженка заткнула за пояс? — звонко рассмеялась девушка, — Или amoureux d'une dame majestueuse? (фр. — Влюблен в статную даму?) Гимназист едва заметно покраснел, однако на меткую шутку Сакуры лишь гордо отвернулся в сторону. Чоджи тоже тихо засмеялся — он знал своего друга лучше любого другого человека. — Я невероятно хочу познакомиться с Гаарой, — князь наивно замахал руками, — Ежели у него падучая, как и у меня, я смогу с ним сойтись, я уверен в этом абсолютно. Видали вы, как отвратительно к нему семья относится? Разве же это дело? Нельзя человеку быть одному — он непременно в собственной тоске потонет. Там душа, которую выручать надо, а они его сторонятся. Ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах. — Quel enfant tu es, Naruto! — (фр. — Какой ты еще ребенок, Наруто!) девушку растрогала эта речь приятеля, однако она прекрасно понимала, что тот, в силу своей болезни, лишь наивный ребенок, который едва ли недавно попал в жестокое светское общество. — У человека обязана быть нравственная сила, ежели ее нет — в обществе не выжить. — озвучил мысли девушки Шикамару. — Разве помогать… не признак нравственной силы? Однако их размышления внезапно прервали: в передней послышались звуки шагов и голосов, Конохамару любезно приветствовал кого-то и приглашал пройти ко всем, в гостиную. — Твой лакей не знает о том, что о гостях надо для начала отчитаться? — проговорил Нара, с интересом оборачиваясь в сторону входа в гостиную. — Ежели гость из «своих», у нас принято не отчитываться, — радостно проговорил Наруто, — быть может, Саске все-таки решился к нам пожаловать? Заслышав это, Сакура устало вздохнула, будто тайно надеялась, что этого визита не произойдет. По коридору раздались тяжелые размеренные шаги ботфорт, после чего в гостиной показалась высокая стройная фигура в гвардейской форме. — Господин Какаши! — радостно вскричал князь. Он, конечно, был немного раздосадован тем, что его друг явиться все-таки не изволил, однако внезапному визиту своего покровителя был рад не меньше, — Какими судьбами к нам? Присаживайтесь, присаживайтесь. Конохамару, чаю! Гвардеец расположился на одном из диванчиков рядом с князем, после чего мигом поймал на себе удивленный взгляд девушки напротив. Сакура всеми силами пыталась сдержать победную улыбку: дела развернулись куда интереснее, чем она ожидала. — Я сегодня со службы освободился, думал вас навестить, да и не знал, что всю компанию здесь обнаружу. Давно, все-таки, я не заходил, даже и в квартирке все переменилось. Вы обжились, я смотрю, весьма похвально. Премного рад встрече, господа. — в конце он обратился уже ко всем участникам посиделок, которые также вежливо поприветствовали нового гостя. — Ваше появление пришлось как нельзя кстати, — Наруто солнечно улыбнулся, — жаль только, что Саске все же не удостоил нас своим присутствием… — Не стоит расстраиваться, друг мой, он сегодня все уроки был как не свой. Вы тоже это заметили, господа? — лениво возмутился Нара. Князь внезапно для себя погрустнел при упоминании неопределенного состояния приятеля. Заметив это, Сакура решила перевести тему разговора, дабы вновь развеселить его: — Господа, вы слышали про то, что вскоре планируется новаторская театральная постановка? Императрица лично мне рекомендовала и говорит, что туда будут многие приглашены. Если я правильно вспоминаю, то уже через две недели. Сначала, как мне рассказывали, планировали на середину июня, однако по каким-то причинам пьесу перенесли на середину июля. Однако я невероятно жду! И Конан там будет выступать, прекрасная фрейлина, и, я уверенна, невероятно талантливая. — Я, конечно, не охотник до искусства, — оживился Узумаки, — но весьма заинтригован. И брата позову, обязательно позову, думаю, ему-то это будет интересно. — Мне тоже об этом сообщали, — Какаши аккуратно придерживал в руках принесенный чай, но все не решался сделать глоток, для которого требовалось отодвинуть с лица его вечный синий шарф, — большая часть нашего полка обещается там быть. — И вы пойдете? — будто не к месту воскликнула Сакура, после чего смущенно потупила взгляд, понимая, как бестактно прозвучал вопрос. Гвардеец лишь поднял на нее странный взгляд и сдержанно кивнул. Про себя он все же отметил невероятно красивое платье этой экспрессивной леди, сделанное явно на греческий манер. В нем она сама становилась словно рукотворный шедевр Александроса Антиохийского. — Господин Какаши, — внезапно вновь подал голос Шикамару, еще более вальяжно устраиваясь в мягком кресле, — не расскажите нам, как продвигается дело о пропажах людей? Мой отец все умалчивает, а я весьма загадкой заинтересован. — Не детский это вопрос, Шикамару. — Но офицер, — князь решил поддержать интерес приятеля, — мы, быть может, и дети, но что же плохого в этом? Что ежели мы помочь хотим, с новой точки, так сказать, на дело взглянуть. Посвятите нас, Бога ради. Какаши устало вздохнул, а затем все же проговорил: — Могу лишь сказать о том, что за прошедшие две недели, начиная с вечера в доме Учих, пропажи не прекратились, однако стали более редки и беспорядочны, а оппозиционеры притихли, будто что-то выжидают… — Стали более беспорядочны, говорите? — Шикамару сложил руки определенным жестом, который был известен всем его знакомым и означал начало активных размышлений, — Отец мой упоминал о том, как на вечере Учих проговаривалось вслух, что некоторые осведомленные подозревают определенную связь между «убийствами». Как минимум подтверждением этой связи служило то, что все пропавшие причислялись к знатным родам. А теперь, сразу после вечера, горожане пропадают в абсолютно случайном порядке, не имея при этом ни единой общей черты? Это, очевидно, наталкивает на то, что на вечере был человек, как минимум причастный к вопросу о пропажах — он, соответственно, принял меры, дабы запутать следствие. Однако стоит уточнить, вы нигде более не упоминали теорию о связях пропаж между собой? — Нет, — удивленно проговорил Какаши, — никто, кроме жандармерии, знать не мог. А ведь это действительно мысль… — Молодец, Шикамару! — восторженно всплеснул руками князь. — Есть еще один момент, — после непродолжительного молчания вновь подал голос офицер, отложив, наконец, так и не испитую чашку чая, — существует единственное сходство между некоторыми пропавшими. После вечера наш «маньяк» стал выбирать лишь молодых людей, от семнадцати до двадцати пяти лет, не старше. Скажу прямо: симпатичные юноши, в основном. Сакура обеспокоенно вздохнула, а Шикамару скептично вскинул бровь: — Становится еще интереснее. Страшно предположить, что вокруг происходит. — В любом случае, господа, я думаю, если мы посодействуем жандармерии, дело значительно продвинется! Особенно, когда с нами Шикамару. Я обещаюсь поинтересоваться у Саске, как нам можно получить больше подробностей, уверен, мы сможем помочь. — вдохновленно произнес князь. Зная, что если Наруто однажды что-то задумает, его уже не переубедить, Какаши лишь обреченно вздохнул, однако препятствовать не стал. Тем более остальные, пускай и не столь пылко, но все же поддержали эту идею. — Сакура, ты тоже с нами? — Куда же вы без меня? — улыбнулась девушка, — Наруто, помнишь, когда мы только подружились, я ведь обещала. Я обещала, что всегда буду приглядывать за вами. Внезапно офицер вздрогнул на месте и ошарашенно взглянул на даму напротив, которая теперь активно участвовала в раздумьях гимназистов. «Я всегда буду приглядывать за вами», — звоном вновь отдало в его голове. Он смотрел на ее яркую улыбку, на ее лучистые зеленые глаза и чувствовал ужасную горечь вперемешку с теплотой. Будто она вернулась, как и обещала. Какаши ненадолго будто отстранился от реальности в попытках унять собственные воспоминания, отогнать ужасные мысли, звуки выстрела в голове и тот пробирающий до глубины души крик, который он не мог забыть много лет. Холод, выстрел, крик, окровавленный снег, затем тьма, беспроглядная тьма, обеспокоенный голос Гая и осознание того, что теперь он один, совершенно один, наедине с войной. — Officier, ça va? — (фр. — Офицер, у вас все в порядке?) Сакура первая обнаружила его внезапную задумчивость и стеклянный взгляд гвардейца. — Oui, oui, excusez-moi, messieurs, j'ai juste réfléchi. — (фр. — Да, да, простите, господа, я лишь задумался.) растерянно проговорил Какаши. Остаток вечера он старался отвлечь себя участием в наивном и веселом разговоре гимназистов, то и дело неловко взглядывая на смешливую рыжую девушку напротив. К полуночи Шикамару вновь начало клонить в сон, после чего многие поддержали его идею окончить вечер на приятной ноте разговора о предстоящей театральной постановке, на которой все присутствующие, включая Какаши, обещались вновь собраться. Когда компания прощалась с хозяином дома уже в передней, к ним внезапно присоединился еще один человек, сошедший с верхних этажей. — Граф Учиха? — вскинул бровь гвардеец, — Вы тоже изволили здесь быть в этот вечер? — Да, задержался у старшего князя, — отрапортовал Итачи и обратился к Наруто, — Надеюсь, вы на меня не обижаетесь, что я не успел посетить ваше собрание, мы слегка заговорились… — Все прекрасно, граф, — блондин перебил его объяснения, расплываясь в солнечной улыбке, — моему брату непременно не помешает столь прекрасный круг. Приходите к нам, когда пожелаете. И, ежели представится возможность, приводите Саске тоже. — Непременно. — любезно улыбнулся граф, накидывая на плечи длинный черный плащ. К столь позднему часу на улицах действительно холодало, несмотря на дневной летний зной. Когда Итачи, Шикамару и Чоджи уже покинули дом семьи Узумаки, с князем прощались лишь Сакура и Какаши. На лестнице, спускаясь вслед за девушкой к парадному выходу, гвардеец, внимательно оглядывавший ее, не сдержался и все же проговорил: — Миледи, вам не холодно будет в столь легком платье в ночной час? Извините, ежели обидел, однако… — Можете не беспокоиться, я живу совсем близко. — обернулась к нему Сакура. Офицер с негодованием вскинул бровь: — Так вы еще и без кареты? — получив утвердительный кивок, он твердо добавил, — позвольте мне сопроводить вас в моей карете, я настаиваю. Помимо лихорадки, подобные прогулки невероятно опасны в нынешнее время, не забывайте о бесчинствах, которыми сейчас переполнена столица. Сакура лишь рассмеялась в ответ: — Только потому что вы настаиваете, господин офицер. Однако не сравнивайте меня с героиней ваших любимых книжонок, со мной подобные любезности не проходят. Когда они уже расположились в карете, Сакура назвала кучеру нужный адрес и вновь поймала на себе странный взгляд гвардейца. Она не могла назвать этот взгляд влюбленным, однако что-то эдакое в нем определенно содержалось. Он смотрел на нее так, будто является ей очень близким другом, с которым не виделся невероятно долгое время. Он смотрел восхищенно, с каким-то особенным покровительством и теплотой. «На этот раз я обязательно защищу тебя, Рин».