Союз Кровавой Луны

Diese Nacht ist kalt Und der Wind der bläst Durch unser Land Und wer jetzt noch geht Ist ein armer Tor Oder auf Weg zu der Liebsten Die jede Reise lohnt (Diese Kalte Nacht — Faun)

Князь Узумаки спешил теперь к дому своего друга, вдохновленный и радостный скорой встречей. В прошедшие дни Саске совершенно абстрагировался от своих прежних увлечений и интересов, практически не разговаривал не только с Наруто, но и с остальной компанией, посещал лишь уроки в Гимназии, а после стремительно уезжал в повозке домой, не находя даже минутки на общение с приятелями. Князь не придавал (или не желал придавать) особого отрицательного значения столь резкой перемене в манере друга, объясняя для себя его отстраненность стремительным приближением экзаменов, которые Саске обязан был сдать на идеальный балл, как и всегда. Послеполуденное солнце пригревало узкие длинные улочки столицы, и даже жаркий летний зной не мог испортить приподнятого настроения блондина, который пружинистым веселым шагом подходил к знакомому переулку. Он обещался непременно посетить дом Учих в первый же выходной, чтобы пригласить Саске участвовать в их общей авантюре — гимназисты непременно задумали вмешаться в дело о пропажах людей и содействовать полиции в раскрытии покрытой мраком тайны. Именно по этому вопросу им первостепенно необходимо было связаться с жандармерией, а лучшим способом для этого, конечно же, был Учиха. Перед князем открылся знакомый и уже полюбившийся вид громадного монолитного дома с его толстыми темными стенами без декорирования и небольшим раскидистым садиком. Несмотря на послеобеденный час, большинство окон было заперто — в первую минуту князя это обеспокоило, ведь могло значить лишь то, что хозяева отсутствуют. Однако он все же подошел к массивной дубовой двери и позвонил в колокольчик. Изнутри гостю отперла скромная служанка, испуганным взглядом оглядевшая его с ног до головы. — Учиха Саске дома? — солнечно улыбнулся князь. Девушка отрывисто кивнула и отворила дверь шире, пропуская Наруто в переднюю. — О ком доложить-с? — она говорила тихо, будто нехотя и чего-то остерегаясь. — Князь Узумаки, — проговорил гость, по-свойски направляясь в гостиную, — хотя… можешь не докладывать, я графу близким другом прихожусь. Где я могу его найти? — В покоях-с. Я провожу. — девушка засуетилась, указывая гостю путь наверх по витиеватой лестнице. Проводить его было действительно необходимо, ведь огромный дом своего друга князь все еще не выучил, а потеряться среди множества бесконечных коридоров, лестниц и переходов для него было задачей совершенно простой и обыденной. Когда они уже подошли к знакомым двустворчатым дверям комнаты, плотно запертым изнутри, Наруто заметил в коридоре, совсем у порога, Аматэрасу, который почему-то сидел настороженно, с высоко поднятым распушенным хвостом и метал всюду яркий испуганный взгляд, будто тоже что-то понимал и ждал неприятностей. Князь подошел ближе к дверям и почти сразу заслышал изнутри озлобленный голос своего друга, переходящий уже совсем на повышенные тона. Кто-то второй был с ним, старался отвечать спокойно, однако в голосе его тоже замечались нотки раздражения и обиды. — Что там? — полушепотом обратился князь к служанке, собиравшейся уже уходить, будто одного присутствия в этом крыле дома она остерегалась. — Бранятся-с. — тихо проговорила девушка в полупоклоне и оставила гостя наедине с Аматэрасу. Наруто несколько минут промешкался, погладил и успокоил пушистого черного кота, который все никак не хотел покидать порог излюбленной комнаты, после чего, наконец, глубоко вздохнул и тихонько отворил дверь, за которой внезапная стачка все еще не утихала и лишь разгоралась с новой силой. — Взгляни на себя! Здесь одна только беспричинная жертвенность на благо этих напыщенных ублюдков, ты о семье собственной не вспомнишь, пока все пьяницы города не просохнут? Говори, говори, всю жизнь за предателями будешь бегать?! — Beruhige dich, du bist im Fieber. — (нем. — Успокойся, ты в лихорадке.) отвечал знакомый князю звучный голос. Ужасный конфликт завязался с какой-то совершеннейшей мелочи, однако граф действительно всю неделю ходил будто не свой, поэтому вцепился в первейший повод высказать все, что его доселе тревожило. Мелочь эта заключалась в том, что Итачи третьего дня обещался своему брату в пятницу непременно быть дома и весь день только вместе с ним и провести (родители крайне удачно съехали на пару дней, на дачу за несколько верст от города, по причине внезапной лихорадки графини). Однако, как оказалось, планируемое на работу время было несоразмерно количеству скопленных в офисе незакрытых дел. Именно поэтому Итачи задержался на посту и задержался серьезно: явился лишь ранним утром в субботу, ужасно измотанный и совершенно не спавший. — Ежели надо будет, и семью предашь ради Императрицы? Предашь ведь, я знаю. О, как меня раздражает твоя заносчивая гордость, и все во имя того, чтобы заткнуть рты вольнодумцам. Ты и на пытки пойдешь, ты и пытать будешь, не скрывай, я узнал о причинах твоей бессонницы, все узнал! — юный граф совсем не слышал себя более, за него говорила одна лишь обида. Обида, вызванная собственным бессилием, — Знаешь ты, что таблетки от бессонницы опасны? Sie töten dich, und du trinkst alles! (нем. — Они убивают тебя, а ты все пьешь!) В этот момент пылкой речи младший граф заметил краем глаза желтое пятно волос своего друга и прервался, с минуту неопределенно вглядываясь в проем, будто не понимал, к чему здесь появился князь и не мираж ли это. — П…простите… Саске, я лишь тебя искал… — Мой бесценный друг, как ты вовремя пришелся! — с театральной злобой проговорил Учиха, затаскивая его за рукав рубашки прямо в комнату, — Вот изъясни мне, ты, совершенно больной человек, однако же в данный момент здоровый, однако же… В общем, это неважно. Скажи-ка нам, ты таблетки употребляешь? — Не злоупотребляю, — растерянно проговорил Наруто, — у меня от таблеток никакого энтузиазма к дамам. — Гляди, гляди, Итачи, даже он, даже совершеннейший идиот, а все понимает! — Саске, ты действительно будто в лихорадке… — попытался усадить его князь. Однако тот лишь локтем оттолкнул гостя в угол комнаты, не желая даже слушать очередных объяснений. Итачи безучастно накрыл лицо рукой: — Простите, князь, что вы стали свидетелем подобной глупой ссоры. Я сейчас же оставлю вас наедине. — он был даже рад появлению внезапного гостя, находя в нем прекраснейший предлог откланяться, однако Саске вновь резко осадил безуспешную попытку окончания разговора: — Ты говоришь о силе, Итачи, без которой не сработала бы жандармерия, — он вновь будто и забыл о присутствии князя, — но где же мне ее брать, как мне ее достать, когда я целыми днями даже собственного брата не вижу? Откуда, скажи мне, откуда у тебя есть все, есть способности, есть сила к работе, почему я не понимаю этой силы? От обиды и зависти, застилавшей глаза, младший граф уже не видел ни себя, ни брата. Он лишь в отчаянии перебирал пальцами, оглядывая усталое лицо Итачи, будто пожелтевшее в лучах послеобеденного жаркого солнца, полностью наполнявших небольшую комнату графа. — Ты тоже способный, гениальный человек, Саске, — Итачи старался сохранить голос ровным и игнорировать чрезмерную эмоциональность графа. Теперь он понял, в чем заключалась истинная причина всей этой стачки, — прекрати подражать мне и тогда ты сможешь разглядеть в себе собственную, особенную, нравственную силу. Подражать стоит для того, чтобы расти и развиваться, а не для того, чтобы отказаться от самого себя. Твоя грусть, томление — скорее это признак силы, поиски живого, раздраженного ума порываются иногда за житейские грани, не находят, конечно, ответов, и является грусть… временное недовольство жизнью… Это грусть души, вопрошающей жизнь о ее тайне… Ты просто молод. — А знаешь ли… что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят, — внезапно проговорил Саске, — не надоело ли тебе запираться в этом душном, желтом офисе и все свое время проводить там? Либо там, либо на глупых светских вечерах в окружении надутых щеголей, пока жизнь проходит мимо? — Сила делает людей эгоистичнее, возвышает перед остальными… делает одиноким… Заметив, как брат опустил взгляд, Саске злобно усмехнулся. У него на миг создалось ощущение превосходства над своим идолом, которым он всегда восхищался, с самого раннего детства. Однако стоило лишь задуматься о тех мерах, которые Итачи принимал, чтобы стать этим «идолом», чтобы стать сильнее и побороть в себе человеческое, как прекрасный образ тут же разбивался вдребезги. Теперь Саске не знал, куда следовать. — Так вот почему у тебя и приятелей даже нет, одни лишь пьяницы и маргиналы в помещениях. Вот в чем вся наша суть, вся суть жандармерии. Прятаться во тьме, пока другие веселятся на свободе. — растерянно проговорил он себе под нос так, чтобы брат тоже это слышал. — Саске, прекрати! — не выдержал Наруто и вновь приблизился к графу, — Как ты смеешь говорить подобное своему брату? Разве быть сильным — единственная причина жить? Признание людей можно заслужить не только силой! Конечно, князь был наивен. Он не до конца понимал сути спора и истинную причину откровенно жестоких слов своего друга. Однако он ясно видел обиду и разочарование теперь и в глазах Итачи, которые тот упорно пытался скрыть. Граф уже давно приметил тот особенный оборот мыслей, или некоторое даже помешательство, которому теперь поддался его младший брат. — Мой брат пытает людей, Наруто. Ты говоришь о признании? Здесь лишь страх, но никак не признание. От неожиданности Наруто отшатнулся в сторону. Методы жандармерии действительно порой были низкими и жестокими, и Итачи, без сомнений прекрасно понимал это. Порой он мог надолго задуматься о рациональности и смысле собственных поступков, однако непременно приходил к выводу о том, что воля Императрицы должна быть первостепенной, ведь она означает мир и процветание самого государства. Конечно, в душе все еще оставалось щемящее чувство стыда и неопределенности, ведь, несмотря на то, что жестокость эта производилась во благо, она все еще оставалась бесчеловечной жестокостью, как ее не назови. В момент, когда родной брат столь открыто и взволнованно проговорил об этом вслух, Итачи будто со всей силой ударили по щеке. Глупая фраза, вызванная детской обидой и выкинутая в порыве раздражения, несмотря на всю ее глупость, ужасно задела благородные чувства. Действительно, о какой человечности и нравственности здесь может идти речь? — Не лучше ли их просто казнить, Итачи, этих несчастных вольнодумцев? Ist das nicht menschlicher? — (нем. — Разве это не человечнее?) не унимался Саске. Итачи лишь смотрел ему прямо в лицо тем ужасным взглядом, от которого по телу невольно пробегал озноб. — Ты судишь лишь одну сторону монеты, — вступился князь, — это делается ради страны, ради того, чтобы она процветала в мире без народных волнений. К тому же, разве казни — это человечнее? Это гораздо ужасней! Подумай: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может не в ранах, а вот что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что уж наверно; главное то, что наверно. Убивать за преступление несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. Не выдержав более этого бурного обсуждения, Итачи вежливым жестом указал князю о том, что на этом объяснений достаточно. Саске ощущал себя ужасно подавленно и запутанно. Если б возможно было уйти куда-нибудь в эту минуту и остаться совсем одному, хотя бы на всю жизнь, то он почёл бы себя счастливым. С одной стороны, он прекрасно понимал, сколько ужасных мерзостей высказал своему брату, которого, по правде, невероятно любил. Любил, пожалуй, более любого другого человека на свете. Однако какой-то странный ужас, обида и боль заставили озвучить все свои отвратительные предположения, которые он имел на счет Итачи. И, к страшному несчастью, большинство этих предположений оказались верны и ударили в самую цель. — Оставьте меня, — бросил Саске, оборачиваясь к высокому окну, — оба. — Он не мог более выносить на себе снисходительный взгляд брата, за которым тот пытался скрыть собственную тоску. Наруто хотел еще что-то сказать, однако Итачи аккуратно вывел его из комнаты и захлопнул за собой дверь. Он тоже не имел желания продолжать разговор со своим братом. На широкой парадной лестнице, когда они оба уже спускались к передней, после нескольких минут молчания граф все же сдержанно проговорил: — Еще раз прошу прощения, князь, за то, что вам пришлось стать свидетелем… — Все в порядке, — со спокойной улыбкой прервал его объяснения Наруто, — я прекрасно знаю характер нашего друга. Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Я думаю, граф, вы тоже подобные его черты прекрасно понимаете и ощущаете. Иногда, впрочем, просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нем два противоположные характера поочередно сменяются. Итачи грустно усмехнулся и кивнул: — Искажение идей и понятий встречается очень часто, есть гораздо более общий, чем частный случай, к несчастию, мне это более, чем многим другим известно. Поймите, князь, я переживаю, как бы mein Bruder не увлекся чем запретным или душу губящим, а вы ему единственный близкий человек. Во всяком случае, не буду вас нашими семейными конфликтами утруждать, у вас самих забот достаточно, как я думаю. К тому же, ожидаются экзамены в гимназиях. — О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? — обернулся Наруто, будто освещая мрачные мысли графа светом своих лазурных, блестящих вечной надеждой глаз. Когда они уже были в передней, обеспокоенная служанка поднесла своему барину прогулочный черный фрак с воротником алого бархата, который тот аккуратно примерил и, взяв в руки цилиндр с узкими полями, прошел ближе к тяжелой входной двери. — Вы тоже изволите на улицу? — удивился князь. — Да, у меня есть некоторые дела в отделе. К тому же, думаю, вы понимаете, что сейчас обстановка in dieses Haus лишь еще более угнетает меня. (нем. — Этого дома) — Прекрасно, значит, вместе прогуляемся до конца улицы. — сдержанно рассмеялся Наруто, проходя к узкому переулку, за поворотом которого открывалась большая центральная улица столицы, всегда шумная и оживленная. Они шли неспешно и, хоть и говорили немного, будто даже не чувствовали особенной неловкости, свойственной моментам, когда два едва знакомых человека остаются наедине. К тому же, в атмосфере наполненной жизнью столицы Итачи ненадолго сумел отвлечься от всего того, что произошло лишь несколько минут назад в душной узкой комнатке его брата. Улицы столицы гудели и искрились всевозможными голосами и топотом копыт. Многие прилично одетые дворяне в столь прекрасный послеобеденный час лишь неспешно прогуливались в сторону раскидистого моста неподалеку, другие спешили по каким-то своим важным или невероятно серьезным, по их мнению, делам. Жаркое июньское солнце пригревало тротуары, и во всей этой бесконечной суматохе порой даже дышать становилось тяжеловато. — Князь, позвольте поинтересоваться, по какому вопросу вы все-таки изволили нас сегодня посетить? Обычно вы никогда не навещали Саске по субботам. — внезапная мысль посетила Итачи, когда он, в очередной раз задумавшись, вновь прокрутил в голове каждый момент своего разговора с братом. — Да это так, мелочи, — как бы невзначай ответил юноша, поднимая невинный взгляд на Учиху, — я лишь хотел поинтересоваться, каким путем нам, то бишь нашей компании, возможно получить доступ к делу о пропажах людей в столице. Нам подсказали, что путь-то этот определенно существует, однако мы обязаны его отыскать сами, хитростью, умом и определенными связями. Вот мне и подумалось, что Саске непременно что-нибудь знает о тонкостях дела и знает, как можно с господами жандармами договориться… Ой, то есть… — Кто подсказал про то, что путь существует? — Шикаку Нара, он отец одного из наших приятелей. Тем не менее, господин министр отказывается в этом деле способствовать. Говорит, что нам не место в расследовании. Но как же это так, ведь люди пропадают, а жандармерия лишь разводит руками?.. Ой, прошу прощения, я вновь сказал лишнего. Впрочем, я о том, что господин министр заявил, что ежели мы самостоятельно найдем доступ к этому делу, без его помощи, значится, что и к его расследованию можем быть допущены, а ежели не получим — «слишком малы и неопытны». — Это действительно крайне сложный случай и не предназначенный для учеников Гимназии, — задумчиво проговорил Итачи, — но не могу не упомянуть, что господин Шикаку, конечно, хорошо рассудил, неплохую задачу перед вами поставил и достойную награду к ней, к тому же. Что ж, лично я расследованием пропажей не занимаюсь… Однако знаю людей, которые к этому делу допущены, так что могу с ними поговорить, раз вы решились на подобную инициативу. — Невероятно! Большое, большое спасибо, граф. — Не стоит меня благодарить, князь, вы все-таки не чужой человек для моего брата, это очевидно. К тому же, радоваться рано — сомневаюсь, что высшие инстанции согласятся позволить доступ к столь серьезным документам неизвестным молодым юношам, — Итачи резко прищурил глаза, будто вспомнил о чем-то важном, — хотя, знаете ли, хороший вариант имеется. Министр внутренних дел руководит расследованием и всеми документами внутри него. Для вас здесь удобным фактом является то, что лично сам министр не интересуется особенно этим расследованием, поэтому вся документация проходит через столичного секретаря, его племянника, и, если я не ошибаюсь, тот лишь годом старше вас. — С ним-то мы сможем договориться! — радостно всплеснул руками Наруто и весело поблагодарил графа за столь важную по его вопросу информацию. Они были уже почти на перекрестке, где заканчивалась улица. Здесь открывался на редкость живописный вид на мост и гладь реки, которая в столь солнечный день отблескивала яркими фонариками теплых лучей. Итачи на несколько секунд остановил взгляд на золотых искрах, играющих на синеющей водной глади — в голове проскользнуло теплое воспоминание, которое не оставляло его вот уже несколько дней. Однако скоро его мысли вновь омрачило навязчивое беспокойство о словах младшего брата, которое не отступало даже после ободряющих слов князя Узумаки. — Что ж, я направляюсь к друзьям, они, пожалуй, уже заждались меня, — вежливо проговорил князь, наскоро указывая на сторону дороги, противоположную стороне, где располагался офис третьего отдела жандармерии, — еще раз благодарю вас за содействие, мы обязательно поможем остановить весь этот кошмар, я обещаю. А насчет Саске… Я еще поговорю с ним, обязательно поговорю и все разъясню ему. Вы, главное, не беспокойтесь излишне о нем, только еще более раздражите. Пройдет время, и он сам поймет, в чем ошибался. — Искренно надеюсь, — граф вежливо улыбнулся одними губами, когда как глаза его все еще выдавали ужасную тревогу, — до встречи. Они распрощались, и каждый отправился в свою сторону.

***

В доме Нара князя действительно с нарастающим нетерпением ожидала вся шумная компания гимназистов. Ли и Киба пытались завести разговор об учебе, о Франции, о министрах, однако беседа никак не складывалась, поэтому вскоре они оставили бессмысленные попытки, в нетерпении дожидаясь новостей от своего эксцентричного друга. Шикамару и Чоджи оказались спокойнее, они поудобнее расположились на мягких креслах, обшитых кожей, вели ленивую беседу об облаках и пили чай, параллельно поглядывая на своих беспокойных приятелей. Наконец, когда долгожданный Узумаки с многообещающим видом ворвался в гостиную, все в нетерпении подскочили со своих мест и выжидающе взглянули на него. На вопросы о Саске князь раздосадовано отмахивался, более акцентируя внимание на том, что старший Учиха, занимающий далеко не последний пост в жандармерии, условился им содействовать. К тому же, он с нескрываемой наивной радостью рассказал друзьям и о том, что к расследованию дела причастен столичный секретарь. Эта новость, конечно, вызвала всеобщий восторг, особенно у Ли, который тут же приказал подать карету и уговорил остальных непременно выезжать в имение Хьюг прямо сейчас, в эту же минуту. После непродолжительных уговоров Шикамару пришлось все-таки подняться с излюбленного кресла, хоть не обошлось и без негодований с его стороны о том, что барон живет в столь дальнем расстоянии от города, и до его поместья ехать не менее двух часов, а то и больше. Однако унять всеобщий интерес и разгоревшийся азарт было уже невозможно, поэтому решились непременно ехать. Тем временем в квартиру князей Узумаки тоже направлялись гости. Во всяком случае, гости эти (а точнее сказать, гостья) не имели цели застать хозяев дома, поэтому и время было выбрано такое, когда большинство уважающих себя дворян отправляются на прогулки или на приемы к более знатным своим знакомым. Когда колокольчик тихо зазвенел, Конохамару устало подошел и отворил входную дверь со словами: — Хозяев дома нет. Однако в ту же секунду он осекся, в некотором удивлении широко раскрыл глаза и даже, можно сказать, с бестактной внимательностью начал рассматривать гостью. Перед ним стояла молодая стройная девушка с большими светлыми глазами и струящимися по плечам русыми волосами, обрамляющими щеки в невысокой сложной прическе. Она скромно улыбнулась и протянула лакею тонкую ручку, укрытую за атласной белой тканью длинных перчаток. Конохамару, все еще будто пребывающий в состоянии аффекта, машинально поцеловал ее и пропустил даму в переднюю, с восхищением оглядывая ее светлое изысканное платье, обрамленное кружевными вставками и атласными лентами. Девушка подала ему свой летний зонтик и с располагающей улыбкой проговорила: — Я к вам, mon ami. (фр. — Мой друг) — Да, простите, я вас ждал, — скромно проговорил юноша, не отрывая взгляда от ее больших светло-серых глаз, — честно признаться, я не думал, что вы действительно явитесь сегодня-с. — К чему же не явлюсь? — тихо рассмеялась Ханаби, — Я получила ваше письмо, к тому же вы все так хитро устроили с подменой подписи на подпись князя, père действительно ни о чем и не заподозрил, лишь передал мне в руки это письмецо. А я, как и обещалась, в первейший выходной приехала для занятий. Вы открывали учебник, который был вам отправлен? Vous m'emmenez au cabinet? Où allons-nous apprendre? — Ч… что, простите? — Конохамару ничего не понял, поэтому стыдливо уткнулся носом в свой длинный васильковый шарф. Девушка вновь звонко рассмеялась: — «Проводите меня в комнату, где мы будем заниматься». Вот, что я сказала. Однако вам следует непременно чаще стараться говорить en français, даже ежели не получается, это тренировка, а тренировка — непременно важнейшая часть. — Oui… je… merci. — наивно улыбнулся лакей. Внутренне он все еще ощущал некую установленную светским обществом и обычаями грань между ним и прекрасной гостьей. Тем не менее, всякий раз, когда она улыбалась своей тонкой белоснежной улыбкой, не скрывающей за собой ничего, кроме доброжелательности, Конохамару будто чувствовал себя спокойнее. Он привык, что всякий раз, за исключением общения с его князем, когда ему доводилось общаться с представителями высших богатых сословий, те лишь свысока снисходительно оглядывали его и даже не пытались скрыть собственного презрения. Внезапно юноша вспомнил о своей комнате. Он всегда был доволен своей комнатой, но как можно отвести этот прекрасный, нежный и изысканный образ в его маленькую узкую комнатушку, едва прибранную и почти никак не меблированную? Здесь даже не то, что она надсмеется над ним, здесь то, что прекрасная светская дама, чистая и светлая, словно весенние подснежники, не может ступить в запущенную лакейскую комнатку, где нет ничего, присущего или даже немного достойного ее красоты. Однако Ханаби настояла пройти туда, где ее новому другу будет удобно и безопасно заниматься, где их никто не заметит, и никто не помешает. На удивление Конохамару, она даже не поморщилась, когда он отворил дверь своей комнатушки. Баронесса уверенно прошла вперед и оглядела столик, на котором лежали в беспорядке перья, листки и открытая книга по французскому языку. — Теперь точно вижу, что вы занимались. — с наигранной строгостью проговорила она и, отодвинув несколько листов, с грохотом уложила на стол новый увесистый учебник, который до этого держала в своей небольшой сумочке. Конохамару даже мысленно удивился, как ей удалось уместить его туда и все это время даже не подавать виду о нахождении тяжелой книги у себя в руках. — Я принесла вам mathématique, — (фр. — Математику) буднично проговорила Ханаби, усаживаясь на поднесенный ей простенький стул, — однако сегодня предлагаю заниматься французским, пока у нас имеется свободный час. — она выложила на стол пред собой несколько тонких дорогих перьев и сверток, в котором находилось с десяток чистых белых листов. Баронесса сняла перчатки и пододвинула все принесенные с собой принадлежности к усаживавшемуся рядом Конохамару. Он восторженно оглядел ее: столь изысканная и высокопоставленная в обществе дама едва ли побрезговала сесть за один стол с лакеем, при этом, даже не подавая виду о том, что происходит что-то, выходящее за рамки, принятые в светском обществе. — Могу я поинтересоваться? — внезапно проговорил юноша, — Это правда, что вы — дочь барона Хьюга? В нашу первую встречу вы представились обнищавшей дворянкой. — Я соврала, признаюсь, — Ханаби виновато улыбнулась, — однако разве не легче ли вам было бы думать, что я почти равна вашему статусу? Я и сейчас вижу ваши удивленные глаза. Не удивляйтесь так, прошу — что с того, ежели у меня высокий статус? Разве статус определяет людей и их круг общения? Конохамару рассеяно кивнул. — А я считаю, что это неверно, — нахмурилась девушка, — и не желаю жить по законам высшего света. Вам известно, какие там дурные законы? «Туда не вставай, то не скажи, — она наигранно вскинула руки, — с тем не говори, а с тем — говори». Это ужасно надоедает, и мне хочется с настоящими людьми общаться, а не с театральными куклами. Поэтому, прошу вас, ведите себя со мной как с равною. — Хорошо, миледи, как пожелаете. — рассмеялся Конохамару. Прозанимались они несколько часов, пока дело не приблизилось к раннему вечеру. Все это время юноша усердно старался сосредоточиться на уроках, говорил по-французски, запинался, смеялся и вновь старался говорить. Ханаби терпеливо объясняла каждое слово и вполне осталась довольна полученными к концу этого веселого занятия результатами. Когда она нагибалась над книгой, на кончик тонкого носика постоянно спадала тонкая прядь темных волос, девушка из-за этого хмурилась, пыталась убрать ее, однако, в конце концов, лакей не выдержал и заверил, что так она выглядит даже милее и прелестнее, что в действительности было чистейшей правдой. Весь ее сверкающий образ будто освещал узкую темную каморку, где привык жить юноша. Баронесса столь сильно выделялась среди простенькой ветхой мебели и тусклых стен, что выглядела, будто греческая статуя, изображающая величественную Олимпийскую богиню, которую выставили не в известнейшем музее, где ей самое место, а в крестьянской избе, где все вокруг на порядок ниже и хуже этого величественного образа. Однако саму богиню это ни капли не смущало, ведь шедевр остается шедевром и не теряет ни капли своего изящества, поставь его хоть в музее, хоть в избе. Ханаби пришлось прервать урок раньше предполагаемого времени — ей непременно надо было успеть вернуться домой к положенному вечернему часу, дабы отец не застал ее отсутствие. — Я оставлю вам двадцать пять рублей, хорошо? Вы сможете купить себе тетрадь, и на перья хватит, и еще… — Не надо, — строго и будто даже обиженно прервал ее Конохамару, — вы сами просили говорить с вами как с равной, так и не стоит мне оставлять подачек. Я куплю все необходимое на собственные деньги, они у меня есть, скопленные. — Но вам нужно откладывать для университета, — возмутилась девушка, — для меня эти деньги ничего не значат, а вам окажут значительную помощь. — Я не нуждаюсь в милостыни, и, ежели вы считаете меня своим другом, так и извольте прислушаться. Я денег не приму. Ханаби виновато опустила глаза. Когда они вновь вышли в светлую гостиную и готовились уже распрощаться, она внезапно вспомнила о том, что забыла в комнате лакея свои атласные перчатки и быстро вернулась за ними, а затем вновь проследовала через гостиную в переднюю, где ее уже ждал Конохамару. — Ваш зонтик, миледи. Merci beaucoup pour la leçon. (фр. — Большое спасибо за урок.) — Et merci à toi, — (фр. — И тебе спасибо) рассмеялась девушка, — говорите почаще en français, даже хоть со своими князьями, а я приеду вновь через неделю. Но вы все равно пишите письма, обязательно пишите. — Хорошо, — Конохамару тоже не мог скрыть улыбки, поэтому уткнулся носом в свой шарф, — князья не знают французского, только господин Наруто едва ли знает основы по урокам в Гимназии… Однако, так даже веселее. Они по-дружески распрощались, и вскоре Ханаби уже уехала в свое поместье. Притворив за гостей дверь, лакей, которого все еще не покидало воодушевление от этой встречи, радостно подпрыгнул на месте и, пока князья еще не явились, проскочил в свою комнату, чтобы еще немного позаниматься. Усаживаясь за стол, он заметил что-то под уголком толстого учебника. Подняв книгу, Конохамару обнаружил свернутую вдвое бумажку в двадцать пять рублей. Она все-таки не послушала его уговоры и оставила их на столе, когда возвращалась за перчатками. Рядом, на одном из белоснежных листов было наспех выведено: «Простите меня и все равно примите мой подарок». Конохамару непроизвольно вздохнул.

***

Наша компания с усталостью вывалила из душной кареты к воротам огромного поместья. Несколько часов дороги давали о себе знать — Киба оживленно потянулся, Шикамару прохрустел шеей, а Ли едва удержали от того, чтобы несколько раз отжаться на месте. Особняк известнейшего барона столицы выглядел пышно и дорого, каждый элемент его экстерьера был исполнен особенным пафосом. Воздух здесь был чище и свежее столичного, и все вокруг знаменовало господство природы в истинной ее чистоте. Это спокойствие особенно любил барон, именно поэтому предпочитал свое огромное поместье квартире в городе. Главный вход украшен белоснежной коринфской колоннадой и портиком на греческий манер, фасад дома был покрыт светло-голубой краской, цвета неба в ясный солнечный день. Внезапных гостей встретил старенький лакей, который проводил их к парадной гостиной. Он предупредил о том, что господин министр отлучился до вечера на съезд Комитета, однако юноши уверили старика в том, что ищут они младшего барона. В ответ лакей обещался пригласить Неджи к гостиной, где он и оставил гостей, о которых доложил старшей баронессе. Гостиная дома Хьюг была обставлена еще более богато, чем остальные комнаты бесконечно огромного особняка. Мебель была украшена серебряными изделиями, всюду по углам стояли белые и нежно-розовые пышные цветы в фарфоровых вазах. Античным мотивам был подчинен весь декор дома в целом: всюду располагались мраморные и гипсовые статуи, изображавшие греческих богинь или философов. Хинату юноши тоже застали в светлой просторной комнате за чтением. Девушка явно не ожидала столь внезапного посещения, однако, заслышав о том, что гости — гимназисты, с которыми она имела возможность познакомиться и сойтись на вечере чуть более двух недель назад, баронесса даже обрадовалась их появлению. Хината довольно редко видела в доме гостей, а даже если они и появлялись, то это были лишь совершенно неинтересные и однообразные богатые чиновники, хорошие знакомые отца. Поэтому теперь она любезно и скромно поприветствовала каждого, а после пригласила юношей присесть на роскошных длинных диванах, где давеча сама читала. В ожидании Неджи, Хината послала за чаем и аккуратно осведомилась о целях столь внезапного и необычного визита. — Как же вы не боитесь столь серьезного дела? — узнав все предшествующие подробности приключения, она в удивлении раскрыла свои большие светлые глаза, взглядывая на князя, сидевшего прямо перед ней, — Боюсь, брат не позволит… — Что же такого в том, что мы помогать хотим? Где это видано, что люди исчезают, а чиновники сидят, сложа руки? К тому же, у нас вон, Шикамару третьего дня за три минуты лазейку выпутал о том что, быть может, убийства-то только первые связаны и искать надо исходя из них, а остальные — прикрытие. — Это лишь теория. — кивнул Шикамару. Хината еще более обеспокоенно взглянула на юношей: — Убийства? Я слышала, речь о пропажах идет… — Очевидно, что людей не чай пить прямо с домов собственных похищают. — усмехнулся Киба. Девушка тоскливо оглядела гостей и трясущимися руками прикрыла лицо. Она ужасно боялась за всех этих несчастных, о которых периодически пестрили газеты. К тому же, по утрам, пока никто из домашних еще не проснулся и выходил спокойный час, Хината тихо молилась у образа за душу каждого пропавшего. Однако она ужасно боялась заговорить со своим старшим братом об этом, ведь каждый раз, когда речь заходила, он лишь отмахивался и раздраженно выходил из комнаты. — Не переживайте, прошу вас, — Наруто обеспокоенно приблизился и коснулся ее тонкой руки, — виновные обязательно найдутся. А я вот смотрю на вас, на ваши глаза, и вижу, какая вы все-таки прелестная. И не стоит столь прелестной баронессе расстраиваться по таким вопросам, ну же, поднимите глаза. — Я и не могу оставить мысли об этих несчастных. Мое сострадание губит меня, да и брат о том же говорит, а я все не могу перестать молиться об их душах. — тихо проговорила Хината, поднимая взгляд на улыбавшегося напротив князя. Серые глаза ее почти светились, а свет их напоминал сверкающий белоснежный жемчуг, поэтому и глаза эти в своем прелестном свете становились будто драгоценные украшения. Украшения, которые стоят дороже даже жемчужного ожерелья на ней, дороже всех украшений в этом доме, вместе взятых. — Не слушайте вашего брата, в сострадании нет ничего плохого. Вы столь чисты, а я не могу смотреть, как вы расстраиваетесь, поэтому хочу вас уверить, что все обязательно образуется, наш город еще осветит солнце мира. Сидевшие позади гимназисты тоже оживленно закивали, как бы поддерживая слова князя. Хината лишь скромно улыбнулась, ей почему-то ужасно хотелось верить этому человеку, рядом с которым все переживания будто отступали, а на душе становилось спокойно и тепло. Наконец в дальней комнате послышались твердые уверенные шаги, и через несколько минут в гостиной показался юный барон, одетый в кремовый фрак на лазурном жилете и с белыми перчатками в руках. — Добрый день, господа, — он любезно кивнул, — что привело вас ко мне? — Неджи! — подскочил к нему Ли и с жаром пожал его руку. — Мы хотим просить о разрешении нам расследовать дело о пропажах, — в очередной раз отчеканил Шикамару, — судя по словам князя, ты в этом вопросе человек не последний, вот мы и решились, что ты сможешь нам способствовать. Барон приблизился к креслам и усмехнулся в каком-то странном удивлении: — Вас допустить к делу? Что за странный бред вы говорите? К чему это? — Мы имеем время и возможность помогать, — подскочил Наруто, — каждый из нас горит этой идеей, так почему бы и нет? Очень просто сложить руки и сказать «это невозможно». Но мы ведь помочь хотим, людей спасти, и от своей цели не отступимся. — Только через мой холодный бездыханный труп! — недоверчиво вскинул бровь Хьюга, — Никто не позволит кучке гимназистов заниматься делами жандармерии. К тому же, что вы можете, особенно ты, идиот, чем ты собираешься помогать господам жандармам? А ежели у тебя припадок случится, что мы будем с тобой делать? — Не случится, — обиженно буркнул Наруто. Остальные гимназисты не стали скрывать собственного возмущения: — Не переходите грань, барон! — Неджи, оскорблять Наруто — это низко и не пристало столь серьезному человеку. Хината тихо сидела в углу, потупив взгляд в землю. — Что же вы так возмущены, господа? — с хладнокровным азартом продолжал Неджи, — Мы ведь все прекрасно понимаем, что не место идиотику с падучей болезнью в серьезном расследовании. К тому же, вы все еще жизни не знаете, а уже пытаетесь в государственные дела пробраться. Что за ужасная дерзость, и кто вам сказал, что у вас есть шансы? Ваша удача, что князь не повел вас первостепенно к жандармам, те бы вас точно покусали, как бешеные псы, в ответ на подобные заявления. — Неджи! — князь подошел совсем близко к нему, заглядывая прямо в глаза. На миг он успел ясно заметить различие между глазами юного барона и его сестры. Душа Хинаты, полностью отраженная в ее полупрозрачном белесом взгляде, белоснежна и невинна, будто она и не покидала никогда свое поместье и не поддавалась загрязнению души, которое непременно с каждым происходит в обществе. Здесь же, в глазах напротив, князь увидел это загрязнение ярко и контрастно, он впервые столь близко говорил с Неджи и разглядел в нем одну лишь боль и обиду, спрятанную за вечной резкостью и самоуверенностью. Однако в этот момент, пока Наруто понимал все это и пытался разглядеть сущность этой боли, сам барон продолжал говорить: — Зачем же вам лезть в вопросы государственные? Вам с вашей глупой наивностью уж точно никуда не выйти, если вы рассчитываете благодаря своей инициативе место приличное и высокое в обществе занять. Могу условиться, что из вас всех один лишь Нара дослужиться способен, у него и способность есть природная, и отец — человек небезызвестный. Но вот вы, князь, уж точно дальше мелкого помещика никуда не двинетесь, вам судьбою предписано в усадьбе сидеть и падучую лечить. В этот момент Хината более не выдержала и тоже поднялась со своего места. Она, игнорируя попытки Кибы ее остановить, подбежала к князю, встала рядом с ним и тихо проговорила: — Брат, пожалуйста, прекрати. Ты лишь оскорбляешь князя незаслуженно. — Твое дело, сестрица, в своих покоях сидеть и Богу молиться да книжки читать. Не стоило бы твоему чуткому уму лезть в подобные вопросы. — Вы и к сестре своей относитесь так, словно она глупа совсем! — вскричал Киба, — Что за низость, столь неподобающее отношение к даме. Да она одна не стоит и вашего пальца, ежели вы подобные слова себе позволяете. Она чиста и искренно беспокоится за всех пропавших, за каждого, даже за судью этого, который неприятнейшим человеком слыл! — Ваша сестра имеет ту нравственную силу, которой каждый из нас может лишь завидовать, а вы ее так… — Наруто мельком улыбнулся стоявшей радом Хинате. — Вся ее сила заключается в бессмысленных молитвах, и не более. — ядовито усмехнулся Неджи, скрещивая руки на груди. Князь аккуратно и с трепетной заботой коснулся запястья девушки. Она почувствовала, будто в одном этом касании выразилась вся огромная поддержка князя, все его теплые слова. Ко всеобщему удивлению, Хината шумно вздохнула и твердо произнесла: — Ты жестокий безбожник, брат. И пока ты в одну свою судьбу веришь, так и будет тебя она сковывать. Дальше собственного носа не увидишь и никакой нравственной свободы не встретишь. Несколько времени барон стоял как молнией пораженный столь внезапной выходкой. Однако, увидя, как все вокруг победно заулыбались и захихикали, как исступленный бросился на Хинату и в бешенстве схватил ее за руку. Баронесса стояла прямо и смирно, не отводя не на секунду решительного взгляда от его глаз. Пожалуй, впервые в жизни она почувствовала уверенность и силу в себе и ни за что не хотела более подчиняться перед своим старшим братом, во многом благодаря поддержке гимназистов. Несколько мгновений они простояли так друг напротив друга, лицом к лицу. Неджи все еще не отпускал ее руку. Хината дернула раз, другой, изо всей силы, но не выдержала, вновь со всем возможным осуждением взглянула в лицо брату: — Тебя лишь Бог простит, а прощения этого ты долго вымаливать будешь. У Неджи помутилось в глазах, и он, совсем забывшись, со всей силы замахнулся на сестру. Удар пришелся бы ей непременно в лицо. Но вдруг другая рука остановила на лету его руку. В одно мгновение между ним и сестрой встал князь. — Довольно! — проговорил он настойчиво, но тоже весь дрожа, как от чрезвычайно сильного потрясения. — Ты мне еще и дорогу переступать будешь?! — Неджи не выдержал и, бросив руку Хинаты, освободившейся рукой, в последней степени злобы, со всего размаху дал князю пощечину. — Ах, боже мой! — всплеснул руками Ли, едва ли успевший подскочить к другу, однако оказалось уже поздно. Раздались всеобщие восклицания. Наруто побледнел. Странным и укоряющим взглядом поглядел он барону прямо в глаза, губы его дрожали и силились что-то говорить, но какая-то странная и совершенно не подходящая улыбка кривила их. — Ну, это пусть мне… а ее… ее все-таки не дам! — тихо проговорил он наконец, но вдруг не выдержал, бросил Неджи, закрыл лицо руками, отошел куда-то далее от всех и проговорил: — О, как ты будешь стыдиться своего поступка! Барон действительно стоял как уничтоженный. Ли бросился обнимать князя, за ним потеснились и остальные, все, даже Шикамару и стоявший позади Чоджи. — Ничего, ничего! — бросил князь на все стороны, с той же неподходящей улыбкой. — И будешь стыдиться, Неджи, — раздосадовано обратился к нему Ли, — будешь стыдиться, что такого человека оскорбил, и сестру свою оскорбил, а все из-за гордости, из-за обиды! И из гордости, и из обиды все-то исходит. Барон промедлил еще несколько минут в исступлении, тяжелая загадка ложилась ему на душу. Он до того забылся, что смог лишь наспех развернуться и покинуть комнату своим твердым, однако в этот раз торопливым шагом. Князю тем временем поднесли воды. Хината просила его остаться, пока отец или сестра не приедет, она искренне боялась теперь быть с братом наедине. В ходе непродолжительного обсуждения решили вот как: Наруто согласился остаться в поместье, а остальные, дабы не терять до вечера времени, решились поехать в гвардию. Шикамару пришла идея о том, что Сарутоби Асума может поспособствовать им и подсказать, какими еще путями можно к их загадке подступиться. В сопровождении баронессы князь ушел из гостиной и затворился у нее в комнате. Проговорили они недолго, Хината все это время скромно благодарила его и даже заплакала, но не от обиды больше, а от благодарности, ее переполнявшей. Наруто не переставал обнимать ее: — Не стыдитесь собственного характера, и никто вас не имеет права в нем стыдить. Вы сильна, я это в ваших глазах вижу, и вы в моих глазах многое видите, не правда ли? Вы краснеете, это черта прекрасного сердца. Дверь отворилась, и совершенно неожиданно вошел Неджи. Он даже и не поколебался, увидя Хинату. Одно время простоял на пороге и вдруг с решимостью приблизился к князю. — Наруто, я сделал подло, и прошу теперь простить меня, — сказал он вдруг с сильным чувством. Черты его лица выражали сильную боль. Князь смотрел с изумлением и ничего не говорил, — ну, прости же! — нетерпеливо настаивал юноша. Наруто был поражен чрезвычайно и молча, обеими руками обнял его. — Я никак, никак не думал, что ты такой! — сказал он наконец, с трудом переводя дух, — я думал, что ты… неспособен. — Повиниться-то? И с чего я взял давеча, что ты идиот! Ты замечаешь то, чего другие никогда не заметят. С тобой поговорить бы можно, но… лучше не говорить. — Вот пред кем еще повинись, — проговорил блондин, указывая на Хинату. — Повинился бы, если бы знал, что искренно простят. — горячо вырвалось у Неджи. — Нет, прощу! — сказала вдруг девушка. Он развернулся к ней и быстро приблизился, всматриваясь в самое ее лицо напротив. Хината едва вздрогнула, под этим взглядом по телу ее пробежали мурашки. Однако внезапно он взял ее руку, аккуратно притянул к себе и искренно поцеловал. Баронесса улыбнулась, коснулась его головы и перекрестила трижды, а затем отпустила. Наруто с радостной улыбкой наблюдал всю эту сцену. — Не имею права я тебя глупой и бессмысленной называть, в тебе действительно что-то есть, что-то чего ни у меня нет, ни у князя даже. Хината, ты — самый невинный и самый честный образ во всем нашем обществе, я понял, что… не судьба решает, нет, тут иное что-то, тут человек решает… — Я тебя тоже люблю, брат, и более всех на свете уважаю. — улыбнулась Хината, а на глазах ее вновь проступили слезы. Не отпуская ее руки, тем временем, юноша обратился вновь к князю: — А ты, князь, по вашему делу… Я осведомлюсь у дяди моего, что можно сделать и как вас можно подпустить, это все непросто решается. Боюсь, не раньше, чем к началу августа сможем разрешение получить. — Спасибо, — проговорил Наруто, привставая со своего места, — Я искренно тебе благодарен теперь даже не за дело более, а за то, что ты перед сестрой своей признался, это признак настоящего человека. Хината, думаю, теперь мне полагается вас все же оставить? Вам с братом еще есть, о чем поговорить наедине. Хината вежливо кивнула и благодарно взглянула на князя. — Будем рады, ежели окажите нам честь и явитесь на светский вечер в нашем доме, дядя к началу августа планирует. И остальную компанию зовите, и Ли особенно, я пред ним тоже виноват. — проговорил Неджи, — Если все удачно сложится, то на вечере этом я вам и допуск к делу передам. Глаза Наруто еще больше заблестели: — Непременно будем!

***

По длинным дворцовым коридорам эхом раздавались твердые шаги высоких кожаных ботфорт. Мадара спешно двигался к кабинету Императрицы, куда его давеча просила непременно прибыть Конан. Он с силой распахнул двустворчатую дверь и поклонился сидевшей за письменным столом Цунаде: — Добрый день, вы меня искали? — Да, проходите, — она отложила в сторону перо, — вы со службы? — Так точно, Ваше Величество. — Мадара прошел дальше в кабинет, притворяя за собой дверь. По его виду было очевидно, что жандарм приехал с поста: он был в длиннополом сюртуке немецкого покроя из черного сукна, с алыми обшлагами, золотыми галунами и эполетами с бахромою. Учиха во время службы всегда был одет дорого и патетично, как и подобает командиру корпуса жандармерии. — Что ж, тогда извольте докладывать, по какой причине бесчинства в столице все продолжаются? Волнения в обществе по этому поводу не утихают, а к жандармам все больше вопросов. — Цунаде говорила строго и даже с определенными нотками гнева в голосе. — Мы прикладываем все усилия, — спокойно отвечал генерал, перебирая в правой руке четки из матового янтаря, — задействованы первый и второй отделения, над делом работают лучшие следователи. — Фугаку задействован? — Nein, Eure Majestät. (нем. — Нет, Ваше Величество.) — Так почему же?! — раздраженно развернулась к нему Императрица, — Немедленно допустить его к делу. Скажу прямо, Мадара, люди вам не доверяют, а вы, к тому же, допускаете к столь важному расследованию лишь своих приближенных и укрываете от меня информацию. Если так и продолжится, я буду вынуждена отлучить вас от поста командира жандармерии, чего, как вы сам понимаете, мне совершать ужасно не хочется, ведь вы являлись доверенным лицом моего покойного отца. — Вас понял, — учтиво поклонился генерал, после чего достал из жилета карманные часы на золотой цепочке, внимательно взглянул на них и продолжил, — а теперь разрешите откланяться, меня ждут в первом отделении. — Ступайте, — холодно отозвалась Императрица, — и прикажите лакею у ворот принести чай в сад. Mon Dieu, j'en ai marre de tout ça! Надеюсь, хоть Сакура меня повеселит. (фр. — Боже, как я устала от всего этого!) Генерал-лейтенант, покидая дворец, исполнил просьбу Цунаде, после чего, однако, направился в противоположную сторону от офиса первого отделения жандармерии. На полпути он поймал повозку и направился к ветхому домику неподалёку от центра столицы, спрятанному в лабиринтах темных узких переулков. В комнате с низким потолком уже давно собралась небольшая компания, и шло бурное обсуждение предстоящего выступления. — Это крах! До назначенной даты две недели, у меня не готово даже с половины декораций. Не готовы куклы, это невозможно успеть, невозможно! — Успокойся, Сасори, это ведь не самое главное, — строго произнес Мадара, проходя вглубь узкого помещения. — Не главное?! — красноволосый юноша судорожно потирал виски, беглым взглядом проходясь по всей трупе, — Наше первое выступление — это одна из важнейших точек всего действия, это первая сцена всей задуманной нами игры. И ежели она не будет пущена идеально, все полетит к чертям! Конан, готов ли костюм Ловетт? — Да, с моей стороны все закончено. — спокойным голосом проговорила девушка, сидевшая поодаль от всех, рядом со своим приятелем. — Bien, au moins quelqu'un travaille ici, — (фр. — Прекрасно, хоть кто-то здесь работает.) не унимался взбудораженный Сасори. Он резко развернулся на носках и обратился к стоящему позади него высокому мужчине, который то и дело пытался узнать у Мадары результат разговора с Императрицей, — господин литератор, вы дописали финальный монолог? — Еще нет, он в работе. — Как это «нет»? — раздраженно процедил актер, — Вы не можете работать быстрее? Когда, по-вашему, мы должны его отрепетировать, быть может, перед самым выходом? — Не беспокойся, Сасори, тебе его даже заучивать не придется, — усмехнулся мужчина, — и не смей торопить литературу — слово и действие не приходят просто так. Нам важны содержание и форма, которые никак не существуют друг без друга, а их взаимодействие выходит путем тяжкого труда и долгих творческих исканий. Я не могу запросто создать шедевр, когда меня поторапливают, ведь это дело времени и вдохновения. Искусство слова намного сложнее и чувственнее твоих игрушек. — Что ты сказал?! Мадара тем временем разлил по бокалам вино, взял из рук литератора страницы текста, написанного уже для пьесы и сел на обитое бархатом кресло, дабы подробнее ознакомиться с историей, которая готовится ожить на сцене. — Погодите-ка, — прервал перепалку молодой широкоплечий мужчина, убирая со своего колена руки министра финансов, — никого не смущает, что у нас Ловетт на полголовы выше главного героя? Это будет выглядеть смешно на сцене. Сасори вновь огрызнулся: — Замолкни, фанатик. — Быть может, действительно стоит передать роль главного героя Нагато? — отозвался министр. — Нет, это недопустимо, — вступился литератор, поднимая бокал вина, — эта роль истинно принадлежит Сасори, и никому больше. Ему даже играть не придется. Кстати, господин министр, почему мы столь редко встречаем вас на собраниях? Какузу закатил глаза: — Я занимаюсь финансированием всего этого спектакля, поэтому имею право пропускать ваши глупые репетиции. К тому же, знаете ли, выкуп мертвых душ — дело долгое и требующее времени. — К слову, у нас вновь проблема с актерским составом… — вновь подал голос красноволосый юноша, — тот бестолковый мещанин, которому вы заплатили, чтобы он исполнял роль мясника… В общем, он отказался от роли за любые деньги и клялся Богом больше никогда не заходить не то что в этот дом, но и на эту улицу. — Потому что ты слишком правдоподобно играешь, Сасори, — обреченно вздохнул литератор, — я бы на его месте тоже сбежал, не оглядываясь. Монолог «Смертного приговора» итак слишком эмоциональный вышел, так ты еще так смотрел в глаза ему, будто действительно через мгновение прирезать его готов был, любой бы от подобного отказался. Сасори лишь ядовито усмехнулся и театрально вскинул руки: — «Что ты вспомнишь перед тем, как покинешь этот мир совсем?..» Прекрасная сцена, прекрасные реплики. Кто же знал, что он заметит, что резак был заточенный, но ведь от того игра интереснее! Après tout, le théâtre est un art. Et l'art doit être créé sincèrement. Вся жизнь спектакль, а мы в ней — лишь актеры, — (фр. — Ведь театр — это искусство. А искусство должно создаваться искренно.) он вдруг рассмеялся, — О, как они все глупы, беспросветно глупы! Мы разыграем всю правду прямо пред ними, а они даже и не заметят. Угрозы, насмешки… короны примеряют пешки. На лицах отметки, что все они марионетки. О, дайте мне вина! — Давайте просто загримируем Кисаме, пусть он сядет в кресло на место мясника. — Oh, no, I've barely learned my words yet. — (англ. — О нет, я итак едва ли выучил свои слова.) возмутился мужчина, сидевший в дальнем углу зала, около резного канделябра с догорающими свечами. — Все в порядке, — обратилась к нему Конан, которая одна из немногих здесь понимала английский, — у тебя почти не будет слов. — Задача лишь в том, чтобы не сдохнуть в руках у Сасори, — громко рассмеялся светловолосый мужчина. Спустя четверть часа оживленных обсуждений Мадара, вновь перебирая в руках гладкие четки с самшитовым крестом, наконец подвел итог: — Значится, переносим выступление на сентябрь. Мещанин верно сказал, вам непременно надо выступить идеально, и тогда весь наш план будет пущен, это отправная точка, одна из важнейших. Я буду за кулисами, прослежу, чтобы все прошло без лишних глупостей. Какузу, узнай про помещение для выступления и оплати его из общих средств «Союза». — Нам нужно, чтобы под верхними балками были тросы, — добавил Сасори, — концы по двум сторонам. И двойные задние кулисы, я планирую немного поиграть с тенями в первой сцене. — Понял, — хмуро проговорил министр, — Хидан, пойдешь со мной. — Удачной ночи, Хидан, — с ядовитой добавил мещанин, после чего быстро отпрыгнул от нескладного удара кулаком. — Есть еще кое-что, — добавил Мадара, — до августа минимизируйте похищения и сконцентрируйтесь на постановке, перенести ее в третий раз мы не сможем. В конце лета сделаем первый, пробный выстрел, а затем… начнется серьезная раскачка престола перед самым Армагеддоном. — он поднял вверх бокал вина, а затем в один глоток опустошил его.

***

— Сакура, ma chère, как дела твои обстоят с Учихой? — улыбнулась Цунаде, опуская кусочек сахара в чашку крепкого чая, — Я с нетерпением жду момента, когда смогу повеселиться на твоей свадьбе, мы устроим такую пышность, какой свет еще не видел! — Je n'ai pas encore pensé au mariage. Мы столь молоды, — (фр. — Я еще не думала о свадьбе.) опустила глаза девушка, — к тому же, не знаю, правильный ли выбор сделал мой отец. — Почему же? — Императрица удивленно вскинула бровь, — у тебя столь прекрасный жених, из богатой, приличной семьи, хорошего рода и лицом вполне симпатичный. Так чего же еще тебе не хватает? Листья в саду шумели, а страницы раскрытой книги на столе перелистывались под дуновением легкого, едва ощутимого ветерка. Сакура подняла взгляд и посмотрела куда-то сквозь тенистые заросли плодородной яблони. — Быть может… чувства? Императрица посмотрела на нее внимательно, а затем звонко и громко рассмеялась: — Чувства? О чем ты говоришь, mon ami? Да разве же это важно? Это так, пустое. Поживете, да слюбитесь. К тому же, ты ведь знаешь, как я всегда говорю: «Любовь — это развлечение для бедных». Я желаю тебе одного лишь благополучия, Сакура, и всецело поддерживаю отца твоего. Граф Учиха — прекраснейший вариант, и тебе не следует упускать его. — Быть может, вы правы… Кто там? Из-за шелестевших листьев раскидистой яблони показалась высокая тонкая фигура, бесцеремонно прервавшая их разговор. Цунаде прищурилась, внимательно и с недоверием рассматривая приближавшегося к ним мужчину. — Извините, что помешал, дамы, — он почтительно поклонился и подошел ближе, — я искал вас, Императрица, и стал невольным свидетелем вашего разговора. — Действительно ли «невольным»? — вскинула бровь Цунаде. — Действитльно-с, однако, мне есть, что добавить по вашей теме. Не вспомните ли вы, Ваше Величество, как однажды вы пренебрегли собственным чувством в сторону одного небезызвестного вашего друга, дабы взвалить на свои хрупкие плечи управление страной, и скажите, счастливы ли вы теперь, когда шанс упущен, а того человека и нет более на этом свете? О, не смотрите на нее столь осуждающе, миледи, у Ее Величества не было другого выбора тогда. Однако теперь вы советуете своей прекрасной фаворитке сделать равноценно то же самое, к чему лукавить? — Не лезь в чужие дела, Орочимару. — отрезала Цунаде. — Извольте-с, я лишь замечаю, что брак этот обречен на жизнь без любви, — продолжал с хитрой улыбкой министр, — посему советую юной леди еще раз обдумать свой выбор, а не решаться на столь важный шаг одно лишь ради высокого положения в обществе. — Я, пожалуй, откланяюсь, — кивнула Сакура, не отрывая настороженного и вместе с тем укоризненного взгляда от пугающего мужчины в черном фраке, — мне сегодня еще непременно нужно посетить бабулю Чие. Она подхватила в руки книгу, оставленную на столике, и поклонилась Императрице. Та лишь печально взглянула на свою фаворитку: — Будь аккуратнее, в тех местах сейчас особенно опасно. Оставшись наедине с Орочимару, Императрица, не приглашая его садиться, раздосадовано проговорила: — И что же тебе нужно? Зачем ты меня искал? — Я хотел просить вас о выделении средств для проведения ежегодного итогового экзамена в учебных заведениях. — отвечал глуховатый голос. — Лишь за этим? И к чему же стоило пугать бедную Сакуру? Министр приблизился к чайному столику, с некоторым интересом рассматривая лицо Императрицы. Всегда, когда он находил ее в саду, она была будто сама не своя, будто чуть более наивна и естественна. Тем временем Орочимару именно здесь, в этом небольшом тихом островке природы, ощущал собственное господство, некоторую свободу действий и искушений. Он говорил, как и всегда, хитро и с долей лукавства, однако непременно собственными словами пробирался прямо в душу человека, действовал и влиял на сознание и идеи. Самым главным преимуществом хитрого министра было то, что он умел искажать человеческие идеи так, как приказывает его собственная воля. Особенно в саду люди столь невинны и незатейливы, поэтому-то это было излюбленное место Орочимару во всем дворцовом комплексе. — Мы действуем в силу того, что мы признаём полезным. Вы подталкиваете невинную душу к ненужным ей узам брака, когда как сами страдали всю жизнь из-за собственных чувств. Votre majesté, avez-vous répondu aux lettres de Jiraya de Paris? (фр. — Ваше Величество, вы отвечали на письма Джирайи с Парижа?) — Не отвечала ни одному, — Цунаде раздраженно ударила кулаком по столу так, что фарфоровая чашка едва ли не перевернулась на бок, — не хочу даже слышать его объяснений. Орочимару потер подбородок и задумчиво проговорил, откидывая с лица длинные черные пряди: — Я все-таки переживаю за нашего общего друга… Он ни в коем случае не виноват в том, что вы не можете забыть о смерти того рядового. Убиваться из-за любви, разве это признак рационального ума? — Люди становятся сильнее, благодаря воспоминаниям, которые не могут забыть. Это и есть взросление. А со своими чувствами я разберусь без твоей помощи, — вновь нахмурилась женщина, — и твои бредни о нигилизме мне совершенно не интересны. Кстати, давеча ты говорил о том, что узнаешь точную дату пьесы, где будет играть моя любимейшая фрейлина. — Да-с, все узнал, Ваше Величество. Однако, к моему большому сожалению, постановку перенесли к сентябрю… Слышал, труппа совсем небольшая, они едва ли успевают подготовить декорации. А теперь позвольте откланяться, меня ожидает еще одно неотложное дело, нужно отправить некоторые важные для меня письма и условиться о проведении экзаменов. — Un autre trouble! А я так жду эту пьесу… Что ж, иди, иди, с глаз моих и подальше. (фр. — Еще одно расстройство!) *** Дело приближалось к позднему вечеру, солнце уже заходило за горизонт, оставляя за собой медные лучи, разливавшееся по небольшой комнате, освещаемой лишь тусклой лампадкой. Свет заката неприятно бил в глаза, поэтому пришлось занавесить громадное окно атласно-красными портьерами. Через несколько минут Саске оставил библиотечную книгу на столе, вглядываясь в масляную картину в желтой раме, висевшую над его рабочим столом. Картина эта изображала мрачный столичный пейзаж, разбавленный грязно-желтыми мазками, будто и не подходящими всей композиции. Взгляд графа на несколько минут зацепился за эти желтый мазки, однако его размышления прервал внезапный стук в дверь. Служанка принесла письмо. Саске несколько отворил двери, впуская снующего у порога Аматэрасу в комнату. В коридоре он заметил еще одного кота, Цукиеми, который беспокойно очерчивал круги вокруг кончика собственного хвоста. «Значит, Итачи еще не дома, — внезапно подумалось графу, — Хотя, какое мне дело?» Он захлопнул дверь, после чего упал на собственную кровать, с интересом разворачивая желтоватый конверт. В нем нашелся тонкий лист, на котором угловатым почерком было выведено следующее: «Mein lieber Freund! (нем. — Мой дорогой друг!) Мне хорошо понятны ваши душевные терзания, и, как вы понимаете, моему сердцу чрезвычайно мучительно наблюдать вашу неопределенность. Посему прошу вас о нашей непременной встрече, непременно там, где ваш дорогой брат нам никак не помешает и не станет препятствовать нашему откровенному разговору. Будет невероятно прекрасно, если вы не станете сообщать ему об этом письме и о нашей встрече. Я искренне мечтаю помочь вам в ваших исканиях и направить на истинный путь. Думаю, вы сами хорошо понимаете, в какую сторону вас преклоняет ваша многоуважаемая семья. Что ж, я хочу показать вам ту дорогу, о которой они вам никогда не расскажут, которую скрывают от вас. Конечно, я видел в ваших руках одну прекрасную книгу, поэтому могу сделать замечательный вывод о том, что вы уже на верном пути к истинной силе, а от меня требуется лишь хорошая подсказка. Буду ждать вас в воскресенье утром, в 9:00, в Императорском саду. Скажите гвардейцам у входа, что вы по моему приглашению, и вас пропустят. Искренне ваш покорный слуга, Орочимару». Дочитав последние строки, Саске с жаром отбросил от себя письмо. Он резко встал и заходил кругом по комнате, чем напугал даже уснувшего на кровати кота, который тут же поднял голову и начал недовольно вилять пушистым черным хвостом.

***

Итачи бесцельно прогуливался по вечернему парку. Небо с каждой минутой все более темнело, однако возвращаться домой не появлялось никакого желания. Еще днем граф посетил свой пост, однако на протяжении всего дня работа шла нескладно, и ничего не давалось довести до завершения, коллеги даже осведомлялись о здоровье следователя, однако тот лишь строго отмахивался и игнорировал все любезные советы. Он долго бродил по темному парку, и, наконец, «нашел себя» расхаживающим по одной аллее. В сознании графа остановилось воспоминание, что по этой аллее он уже прошел, начиная от скамейки до одного старого дерева, высокого и заметного, раз тридцать или сорок взад и вперед. Припомнить то, о чем он размышлял в этот момент, по крайней мере, целый час в парке, он бы никак не смог, если бы даже и захотел. Итачи прошел до непримечательной скамейки и устало опустился на нее. Мысли путались, будто утреннее лихорадочное состояние брата передалось теперь и ему. В голове звенели слова Саске, потом крики несчастных людей, которые подвергались бесконечным истязаниям во имя правды и во имя мира стране. Руки тряслись. Зачем все это? Даже родной брат видит в нем монстра, люди в обществе лишь лицемерно улыбаются в лицо, а за спиной не прекращают бурное обсуждение жестоких методов жандармерии, скандалы вокруг них не утихают. Все светское общество будто сдавливало горло, заставляло молчать и ответственно следовать каждому приказу. Однако все ради мира, чтобы не началась новая война, или, того хуже, революция в стране. Чтобы дети больше не видели крови и жесткости, он предпочитает видеть ее сам. И что же Саске? Что, если его переманят сладкие обещания вольнодумцев? Итачи в исступлении опустил голову на собственные холодные ладони. За любой маской всегда скрывается истинная сущность человека, и теперь, оставшись наконец в тени аллеи, в долгожданном одиночестве, он смог устало выдохнуть и как следует все обдумать. Однако это привело лишь к еще большей ненависти к себе и страху о судьбе брата. Но только граф заметил в себе это болезненное и до сих пор совершенно бессознательное состояние, как вдруг мелькнуло пред ним и другое воспоминание. Он вспомнил, как утром золотыми фонариками играли на синеющей водной глади солнечные лучи. Уловив себя на этой мысли, Итачи внезапно для себя усмехнулся. Он нащупал в одном из карманов брюк сложенный вчетверо листок. Ему захотелось непременно проверить: действительно ли этот листок существует, или то был лишь сон? Он с неподдельным интересом развернул сверток. И действительно: на бумаге красовалось очерченное отрывистыми линиями, однако с невероятной точностью и изяществом выведенное, его собственное лицо. А ниже надпись: «Позови меня по имени». Значит, не сон. Он вновь аккуратно сложил листок и убрал его во внутренний карман фрака. Почему это вдруг вспомнилось? Итачи вновь накрыл лицо руками. Возвращаться в особняк все еще ужасно не хотелось. Тем не менее, теперь к нему вновь вернулась разумная мысль о том, что пора приводить себя в должный вид, собрать этот бесконечный поток бессмысленных тревог и спрятать его куда-нибудь в самые дальние уголки сознания. Он услышал тихие шаги по аллее. Человек шел легко и, будто даже подпрыгивая на каждом своем шаге, воодушевленный какими-то собственными заботами. Граф не поднял взгляда на одинокого прохожего, решаясь, что когда тот пройдет, он обязательно поднимется и пойдет домой, а сейчас еще немного побудет со своими мыслями. — Итачи?! — резкий голос бесцеремонно вырвал графа из раздумий. Он наконец поднял взгляд и разглядел перед собой знакомую невысокую фигуру. Князь, с завязанными сзади волосами, в своем излюбленном жилете кремового цвета и свободной рубашке, стоял перед ним с не менее удивленным видом. На мгновение Итачи подумалось, будто перед ним стоит призрак, столь странно и непривычно выглядела бледная кожа Дейдары в холодном свете одинокого фонаря. Однако призрак громко усмехнулся и вновь проговорил: — Признаюсь, не ожидал встретить тебя тут, какими судьбами в столь поздний час? — он, не дожидаясь приглашения, подсел к графу. В правой руке князь держал увесистый сверток, на который Учиха первоначально не обратил особого внимания. — Неважно, я просто шел с поста через этот парк. — попытался отделаться граф, наклоняясь несколько вперед в непроизвольной попытке спрятать собственные глаза. У него все еще не укладывалось в голове внезапное присутствие здесь его приятеля. Именно к такому часу и к такому состоянию князь появился, когда Итачи менее всего желал бы встретить его вживую. Однако, очевидно, несмотря на свои мысли о том, как некстати случилась эта встреча, именно сейчас он нуждался в собеседнике более всего. — Что, с Саске рассорились? — Дейдара бесцеремонно заглянул ему прямо в лицо. Заметив в нем промелькнувшее на миг удивление, он громко рассмеялся и проговорил: — Не пугайся, мне Наруто часом назад все рассказал. Забавный случай, конечно, забавный! И твой бесеныш после такого еще смеет моего брата называть «идиотом». — Саске просто еще юн, я все понимаю. Он ищет справедливость, которой не существует. — задумчиво проговорил Итачи. — Конечно, ты «все понимаешь», поэтому-то и сидишь ночью в парке один, — саркастично протянул князь, — я уверен, что ты придумал уже около сотни причин того, в чем виноват. Итачи ничего не отвечал, вместо этого он лишь продолжал внимательно слушать князя. — Наруто рассказал мне про всю эту вашу жандармерию. Я даже подумал тогда, а может быть и хорошо, что, когда я у вас там за решеткой сидел, дело дальше штрафа не зашло. А то, исходя из слухов, ты бы и меня розгами пытал в таком случае, — он вновь рассмеялся, — My God, что же ты обижаешься, это же просто шутка, хм? — Я и не обижаюсь. — холодно проговорил Итачи. — По глазам вижу, что обижаешься, хм, — Дейдара повел головой, скидывая набок спадающие на глаза светлые пряди, — во всяком случае, если говорить серьезно, то не стоит тебе весь этот бред, что тебе брат наговорил, всерьез воспринимать. Да и вообще, у него своя жизнь, у тебя — своя, вот и все. Винить себя из-за каких-то глупых сплетен, которые распускают на вечерах напудренные дамы, глупее, пожалуй, не найти повод! Ты так всю жизнь и проведешь в этой клетке, которая существует лишь в твоей голове, — князь резко приблизился совсем к его лицу и ударил кончиком указательного пальца прямо в лоб Итачи, от чего тот, наконец, сдержанно усмехнулся, — хотя, если подумать, времени-то думать нет. К тому же, в чем смысл стремится к совершенству, когда даже само искусство проявляется в своей мимолетности и несовершенстве? Вслушиваясь в его очередную пылкую речь, Итачи будто вновь почувствовал некое странное ощущение жизни, продолжавшееся как молния. Ум, сердце озарились необыкновенным светом. Все волнения, все сомнения его как бы умиротворялись разом, разрешались как бы в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной надежды, полное разума и окончательной причины. Это мгновение он ощущал и тогда, несколько дней назад, в светлой мастерской. И, раздумывая о нем впоследствии, часто говорил сам себе: что ведь все эти молнии ни что иное, как болезнь, как нарушение нормального состояния. И, однако же, он все-таки дошел наконец до парадоксального вывода: «Что же в том, что болезнь?» Какое до того дело, что это напряжение ненормальное, если самый результат, самая минута ощущения, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает нежданное чувство полноты. Будто в этом-то и заключается весь синтез жизни. — Не думаю, что в этом мире есть что-либо совершенное само по себе. Вот почему мы тянемся к тем, кто дополняет нас. — внезапно для себя кивнул граф. Дейдара вновь рассмеялся, всматриваясь в чернеющие вдалеке тропинки парка. Затем он резко обернулся на приятеля и расплылся в азартной улыбке. Очевидно, в его голову пришла очередная внезапная и совершенно сумасшедшая мысль. — Помнишь, я звал тебя пройтись по ночной столице? Так сейчас самое время, хм! — он подскочил со скамейки, — Давай, поднимайся, и пойдем за вином! — Сейчас? — с недоверием вскинул бровь граф. — Ну, а когда же? Наконец узнаешь, что такое истинная свобода и в чем заключается вся ее сущность, хм. Жизнь красива лишь потому, что так мимолетна и непостоянна, так что сейчас — самое время для внезапных идей. Come on! — Diese Nacht ist so kalt So öffne mir Denn morgen wird's zu spät sein. — Итачи внезапно вспомнились строки прочитанной когда-то давно баллады. Он усмехнулся собственным мыслям. (нем. — Эта ночь так холодна, так отвори мне дверь, потому что завтра будет уже поздно.) Князь оживленно протянул ему руку. Промедлив с минуту, Итачи все же неуверенно коснулся его ладони, после чего блондин резким движением притянул его вперед, поднимая со скамейки и уводя за собой. В эту минуту Итачи наконец вновь ощутил себя живым, решившись на столь глупый и безрассудный для себя шаг. В его голове внезапно пронеслось: «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь». Весь этот душевный мрак, тоска, все это будто уходило на второй план, едва он слышал знакомый грубый смех, эти саркастичные насмешки, пылкие вдохновенные речи, суть которых он до конца и не понимал. Это было словно состояние, вызванное вином, искажающее рассудок и душу, ненормальное и несуществующее. — Погоди-ка, а что у тебя в руках? — проговорил граф, когда они уже шли вдоль темной аллеи. — Взрывчатка, хм, — буднично ответил Дейдара, после чего резко осекся, понимая, что это, пожалуй, было лишним, — это… то есть… искусство, я ее отыскал и, решил, что это может быть… — Что? Искусство?! — возмутился граф, — Ты что, опять собирался поджечь скамейку? — Подорвать. — тихо поправил его князь. — Еще лучше, — вскинул бровь Итачи, — ты ведь понимаешь, что тебя отпустили под мою ответственность, и, если бы ты это сделал, выговор бы устроили мне? Gott, woran ich mich beteilige… (нем. — Боже, во что я ввязываюсь.) — Понимаю, поэтому и собирался это сделать, — рассмеялся вновь князь, — Впрочем, не воспринимай близко к сердцу, все мы — жертвы искусства. У меня появилась новая теория по поводу моего произведения, я хочу запечатлеть мгновение, яркое мгновение. А чтобы его запечатлеть, его нужно создать, хм! Пылкий момент, запечатлённый в спокойном сознании… Искусство — это бум! Хорошо, хорошо, не смотри на меня так, не стану я ее взрывать. — И взрывчатку выкинь. Князь наигранно закатил глаза: — Ты столь скучный… Выкину, ладно. Впрочем, ты знаешь, где в такой час достать хорошего вина?