Союз Кровавой Луны

You can be cool, you can be shy Say what you want, say what you like Cause, your body talks, your body talks You can pretend you don't want to know But I read the signs from your head to your toes Yeah, you don't need to say a word cause Your body talks (Body Talks — Struts, Kesha)

С приближением ночи улицы столицы все больше покрывала едва заметная туманная дымка. Фонарщики зажигали огни, а случайных прохожих вокруг с каждой минутой становилось все меньше. Мимо проносились шумящие повозки, в которых запоздалые гости званых вечеров возвращались в свои дома. Однако именно этой субботней ночью граф, наконец, ощутил опьяняющее чувство свободы, словно именно сегодня, именно в этот поздний час, можно забыть обо всем и впервые в жизни вздохнуть полной грудью, оставляя все заботы позади, где-то за границами этой бесконечной холодной темноты. Стрелки часов будто остановились, все вокруг замерло и город погрузился в глубокий сон. Он быстрым, невольным жестом руки указал на туманную перспективу улицы, освещенную слабо мерцающими в сырой мгле фонарями, на грязные дома, на сверкающие от сырости плиты тротуаров. Они направлялись в дом Учих. Мир вокруг обхватывал черный, как будто залитый тушью, купол столичного неба. Князь, оживленно жестикулируя, все рассказывал о своей новой идее, а Итачи внимательно слушал. Слушал не слова, нет, идею он совсем не понимал, и искусства он совсем не понимал. Граф слушал голос. Резкий, шумный голос, бесцеремонно нарушавший ночную тишину, в котором порой мелькали совершенно странные просторечные выражения и какие-то непонятные слова на английском. Тем не менее, не будь здесь его, не будь здесь этих уже знакомых и привычных пылких восклицаний об искусстве, об архитектуре и творческих исканиях, возможно, эта ночь была бы другой. Она скорее напоминала бы совершенно обычнейшую столичную ночь, какую граф наблюдал каждый день, возвращаясь с поста — серую и пустую, без всякого смысла. За поворотом к узенькому, едва освещаемому переулку наконец показался угнетающе огромный дом Учих. Почти все окна были заперты, лишь в комнате Саске виднелся тусклый свет лампады. Еще сворачивая на переулок, они почему-то перешли на шепот, хотя Итачи прекрасно знал, что даже у самой калитки их голоса в доме никто не услышит. — Жди здесь. — махнул граф и спешно прошел к крыльцу, уводя Дейдару за локоть в тени крыльца так, чтобы из окон дома его фигуру было невозможно заметить. Итачи тихонько отворил входную дверь, на его счастье, служанка оказалась в дальнем крыле особняка, поэтому внезапная авантюра обошлась без нежелательных свидетелей. Он прошел вперед по коридору тихо, ступая едва слышно, пробрался к ветхой деревянной лестнице, уходящей вниз, в подвал дома. Ступени под ногами скрипели, граф невольно старался будто даже и не ступать на них. Зажигать свечу он не стал, ориентируясь в холодном подвале лишь наощупь. Потолки здесь были низкие, из-за чего приходилось наклонять голову, переходя из одной комнаты в другую. Князь нетерпеливо ждал снаружи, с интересом оглядывая монолитные каменные стены дома. Спустя несколько минут он стал нервно перебирать пальцами и с надеждой вглядываться в едва заметный в темноте чернеющий вход в особняк. Наконец дверь вновь отворилась и на крыльце показалась стройная прямая фигура Итачи. Они быстро, не сговариваясь, пробежали от крыльца на противоположную сторону переулка, где из окон особняка их было бы невозможно разглядеть. Дейдара выжидающе поднял глаза на графа. Тот обернулся, облегченно и шумно выдохнул и с победным видом достал из внутреннего кармана фрака, который он до сих пор аккуратно придерживал правой рукой, холодную бутылку дорогого вина. — Это победа! — радостно всплеснул руками князь, выхватывая долгожданную добычу из рук приятеля. — Mein Gott, на какие ужасные вещи я соглашаюсь, — с едва заметной усмешкой вновь выдохнул Учиха, вытирая с виска проступившие капельки пота, — взял первое, которое попалось. Думаю, хорошее. У нас в погребах все вина с хорошей выдержкой. — Отлично, — Дейдара смахнул волосы с лица. Когда они выходили из парка, он успел распустить их вновь, так что теперь прямые золотые пряди привычно спадали с его плеч, никак при этом не отвлекая князя, — давай штопор. Итачи несколько мгновений непонятливо смотрел на него, а затем, не меняя своего всегда спокойного выражения лица, тихо проговорил: — Похоже, я забыл взять штопор… Князь театрально ударил себя по лбу: — Cinder-fucking-ella, у тебя и ножа нет? Что ж, прекрасно! Почему жандармы не носят при себе нож? Значит, пойдем сбивать горлышко, всему тебя учить надо, хм. (англ. — Да ты, блять, просто Золушка) Графу сразу не понравилась эта идея, однако Дейдара, не позволяя и секунды раздумья, резво утянул его в ближайший темный дворик, покрытый тьмой и совсем не освещаемый. Где-то слышались отдаленные звуки пьяных голосов, совсем рядом располагалась полуподвальная таверна, откуда изредка выходили и возвращались назад хмельные старики, что-то насвистывая себе под нос. Наши приятели прошли сквозь низкую арку в узкий дворик, где блондин быстро нашел уводящую ко второму этажу каменную лестницу у фасада дома и пригнулся к нижним ступеням с бутылкой в руках. Итачи непонимающе наблюдал за его действиями. Тем временем князь, с очевидным знанием дела, приставил горлышко вина к острому краю каменной ступени, крепко сжал бутылку в руках и выжидающе обернулся на своего соучастника. — Бей! Итачи стоял прямо со скрещенными на груди руками, непонятливо рассматривая блондина. — Бей каблуком по пробке под острым углом. — объяснил князь, в очередной раз закатывая глаза. Ему было в определенной степени забавно наблюдать за тем, как едва заметное в тени домов лицо Итачи укоризненно взглядывает на него. Очевидно, что воспитанный светскими манерами граф впервые в жизни принимает участие в подобной неблагородной авантюре. Дейдара невольно усмехнулся. Учиха вновь несколько обеспокоенно огляделся по сторонам, а затем аккуратно ударил по горлышку каблуком высоких ботфорт. Ударил второй раз. Третий. Раздавался лишь скрипучий звук стука стекла о каменную поверхность. — Сильнее! — не выдержал наконец князь. Стряхнув с лица тонкие черные пряди, Итачи ударил вновь со всей силы. Послышался странный противный звон, однако бутылка все же не поддавалась. Он еще раз толкнул каблуком, мысленно опасаясь задеть руки князя. Горлышко резко хрустнуло и отлетело в сторону вместе с пробкой, пенные брызги вина рассыпались вокруг, едва не попав на рубашку Дейдары. Тот радостно подскочил и победоносно взмахнул бутылкой: — Получилось! — он без стеснения отпил жадный глоток полусладкого прямо из острого отломанного горла и протянул бутылку приятелю, аккуратно стирая с уголков губ остатки вина. Итачи несколько секунд смотрел на князя, а затем с недоверием взял ее из его рук и педантично сделал несколько небольших глотков. Дейдара с внимательной азартной улыбкой наблюдал за процессом, громко рассмеялся и добавил: — А теперь пойдем в город. Они вошли в большую, широкую улицу, грязную, полную мучных лабазов с закрытыми створками и постоялых дворов, которая вела прямо к реке, и повернули из нее в узкий, длинный переулок, с длинными заборами по обеим сторонам его, упиравшийся в огромную, почерневшую стену четырех-этажного капитального дома, сквозными воротами которого можно было пройти на другую, тоже большую и открытую улицу. Шли не спеша, более наслаждаясь приглушенными огнями ночного города. Дейдара восхищенно оглядывался по сторонам, разглядывая причудливую лепнину домов столицы. Он, пожалуй, впервые столь много и долго гулял по этому городу — до этого все свое время после возвращения домой князь проводил за работами, лицезря лишь вид из окна собственной мастерской. — Невероятно красивый город, — затаив дыхание, проговорил он себе под нос после непродолжительного молчания, — знаешь ли, ночь здесь значительно отличается от ночи в Лондоне. — Чем же? — Звучит она по-другому, и ощущается совершенно по-другому, хм. Я не большой знаток архитектуры, но это… прекрасно. Итачи шумно и с особым наслаждением вдохнул холодный влажный воздух. Проживая всю свою жизнь, с самого детства, в столице, он не обращал до этого внимания на все эти дома вокруг, однако теперь, в особенном свете фонарей, они действительно выглядели будто по-новому. — Я в некоторой мере даже жалею, что вырос не здесь, а в Лондоне, — вновь задумчиво вскинул голову князь, — что остается делать тем из горожан, которых неволя заставляет вековать свое лето в нашей столице? Изучать архитектуру домов, смотреть, как обновляется и строится город? Ты не замечаешь совершенно этого, потому что рассеян, у тебя столько дела, службы, преферанса, сплетен и разных других развлечений и, кроме того, столько грязи, что вряд ли есть время осмотреться кругом, вглядеться внимательнее, изучить эту особенную физиономию и прочесть историю города и всей нашей эпохи в этой массе камней, в этих великолепных зданиях, дворцах и соборах. Да вряд ли кому придет в голову убить дорогое время на такое вполне невинное и не приносящее дохода занятие. Однако же это тоже, своего рода, искусство. В домах заключается вся суть нашего человека, вся его сущность. — Мне хорошо знакомы эти улицы, однако у меня никогда и не рождалось подобных мыслей. Значит, следуя твоим словам, наш человек совершенно неоднозначен и неопределенен. — Так и есть, — Дейдара вновь рассмеялся, — а разве это не прекрасно? В Лондоне статика, здесь — динамика, здесь особенное вдохновение, особенно ночью. Вообще архитектура всей столицы страны нашей чрезвычайно характеристична и оригинальна и всегда поражала меня именно тем, что выражает всю ее бесхарактерность и безличность за все время существования. Характерна именно в положительном смысле: в ней вот разве эти деревянные гнилые домики, еще уцелевшие даже на самых блестящих улицах, рядом с громаднейшими домами, и вдруг поражающие взгляд, словно куча дров возле мраморного палаццо. Город должен состоять из разнообразных масс, если хотим, чтобы он доставлял удовольствие взорам. Пусть в нем совокупится более различных вкусов. Пусть в одной и той же улице возвышается и мрачное готическое, и обремененное роскошью украшений восточное, и колоссальное египетское, и проникнутое стройным размером греческое. Голос князя вновь приобретал свойственный одному ему вдохновенный оттенок, когда он, проходя вдоль широкого тротуара, описывал суть каждого нового дома, каждый раз выжидающе поднимая взгляд на своего приятеля. Итачи печально усмехнулся: — Здесь действительно заключено нечто особенное. — Искусство говорит за людей во всяком его проявлении, хм. — улыбнулся Дейдара, делая очередной глоток вина. — Если люди в стране молчат, то камни говорят и говорят жалобно. Я не удивлен, что некоторые наши люди боятся своих старых памятников и избегают их: они свидетели истории, которую предпочитают забыть, — тихо проговорил граф, — стены никогда не забывают того, что в них происходило. Дейдара быстро понял, о чем на самом деле говорит граф, вновь протянул ему бутылку и так же тихо добавил: — Сколько же человек прошло через твои руки? — Пятеро, все сдались, — холодно ответил Итачи после непродолжительного молчания, — порой я сам не выношу этого. Но жандармам положена высокая сила духа, без нее никак, мы существуем ради Короны и ради всеобщего мира. Князь коснулся его плеча, уводя вновь в узкий переулок, за которым виднелась небольшая тенистая аллея, заросшая пышными раскидистыми деревьями. Они прошли до нее несколько минут в молчании, однако молчание это казалось лучше разговора. Князь остановился у невысокого решетчатого заборчика под одним из старинных высоких деревьев, устало опираясь на него: — Я говорил уже множество раз, если жить в рамках собственных моральных установок, так и останешься навсегда заперт в этой клетке, — Итачи стоял прямо перед ним и внимательно слушал каждое слово, обжигая своим невыносимо-чернеющим взглядом, — почему жандармерия не может найти другого способа борьбы с вольнодумством? — Императрице нужно предотвратить революцию, а весь город бушует новыми слухами об оппозициях. Другого выхода у нас нет. Однако прошлая попытка восстания была подавлена именно этим… способом. А на новых оппозиционеров мы не можем выйти, ни одной нити, все обрывается. — граф вновь заметно поник. — Тебе стоит чаще забывать о своей неблагодарной работе, взгляни на себя! Одна сплошная тоска и ни капли свободы. Ты знаешь, что вообще значит «свобода»? Слышал о таком, хм? — Дейдара вновь поймал его взгляд, усаживая его рядом с собой. Столь странным человеком для него казался граф — на первый взгляд самоуверенный, однако полностью сокрытый в себе и загнанный в глупые рамки светского общества и собственных убеждений. Что же с ним будет, если открыть клетку? От прохладного ветра листья над ними зашелестели. Итачи вскинул голову, всматриваясь в чернеющее беззвездное небо. Он вновь взял из рук приятеля вино и сделал несколько жадных глотков, после которых бутылка была уже совсем опустошена. Никогда не пришло бы ему в голову, даже в каких-нибудь странных мечтах или бредовых снах, оказаться в подобной ситуации. Однако дышалось действительно легче. — Если меня заметят, будет катастрофа. — тихо констатировал граф с едва заметной усмешкой. — Какая разница, в том, что заметят? — Дейдара исподлобья взглянул на него, сверкая большими синими глазами, которые в свете ночного фонаря приобретали какой-то новый необычный оттенок, — Расслабься же наконец, покажи свое настоящее лицо, а не то, что ты натягиваешь на себя каждый день. — он спрыгнул с металлической ограды, с вызовом взглядывая на Итачи. Тот приподнялся вслед за приятелем. — От вина у меня голова кружит. — А мне танцевать хочется, хм, — рассмеялся князь, подхватывая его за руку, — ну же, здесь нет совсем никого, так будь наконец собой, — он с вызовом и странной хитрой улыбкой взглянул прямо в глаза графа, затем быстро разорвал этот взгляд и громко проговорил, театрально отбрасывая волосы в сторону: — Go ahead, keep your distance from me Soon you're gonna come When you flick your hair like you don't care And you ask me where I'm from That game that you're running You've already won! (англ. — Ты переходишь в наступление, но держишь дистанцию, хотя скоро уже догонишь. Когда ты вскидываешь волосами, делая вид, что тебе всё равно, а потом спрашиваешь, откуда я, в этой игре, что ты ведёшь, ты уже победил.) Князь вновь громко рассмеялся, заметив новый блеск в глазах Итачи, который он столь долго ожидал увидеть. Они шли вдоль аллеи, а спустя несколько минут граф, не выдержав, прикрыл глаза и тоже начал ритмично двигать плечами, не отпуская руки блондина. — What do you need? What do you like? Cause I'm gonna be yours tonight! Cause your body talks, um. — он подхватил вторую руку Итачи, заставляя его забыть обо всем вокруг и оставляя лишь яркий свет синих глаз напротив. — Что это значит? — Итачи улыбнулся, на этот раз, уже не скрывая улыбки, — Я не понимаю английского, совсем. — Эта ночь только наша, а твои движения говорят сами за себя, оставляй же все свои предрассудки на завтра, хм! — смеялся князь. Центральная улица сверкала ночными огнями, в редких окнах все еще горел тусклый свет, а они шли вперед, с наслаждением всматриваясь в мрачное небо и чернеющие крыши домов, над которыми плавно кружили стаи таких же черных ворон, которые словно оживляли спящую гладь города. Редкие прохожие сновали мимо, в некоторых случаях оборачивались, однако после все так же шли вперед, погруженные в собственные заботы, которые теперь казались столь далекими и мнимыми, будто реальная, настоящая жизнь находится где-то в другом мире, а здесь есть только они вдвоем, только огни столицы и стаи птиц над причудливыми крышами. — В такие моменты приходит вдохновение, хм, настоящее вдохновение, самое важное. — говорил Дейдара, с восхищенным трепетом оглядывая пустынные улицы. — Я не художник, — отвечал граф, — и мне еще далеко до искусства, но, в некоторой степени, ночной город — это действительно нечто особенное, будто совершенно иной мир, созданный некой иллюзией нашего сознания. — Искусство ближе, чем ты думаешь. Оно живет во всем и расцветает во всем, ты просто упускаешь этот свет, граф. Итачи едва заметно наклонил голову и вскинул бровь в странной усмешке: — Зови меня по имени, верно? — Верно, Итачи, ты становишься, наконец, живым. — князь хитро улыбнулся. Они вновь говорили, и говорили много, будто времени совсем не оставалось, будто желая захватить каждый момент этой ночи и в полной мере насладиться им. Улица вновь сужалась, фонарей становилось все меньше, лишь некоторые последние огоньки отражались в широких лужах тротуара, не успевших еще высохнуть после недавнего мелкого дождя. Людей здесь уже не было совсем, лишь один человек из всех одинаковых безликих прохожих запомнился почему-то Итачи в эту ночь. Он шел как будто бы один, князь его даже не замечал, однако что-то особенное отображалось в этой мрачной чуть ссутуленной фигуре. В черном цилиндре, наряде старинном, к дальним улочкам, забытым будто всеми в суете столицы, путник очень спешил. Был грязный плащ на нем одет, в руках два кожаных саквояжа, плотно набитых и явно тяжелых, себе под ноги он глядел и ничего вокруг не замечал. Однако, проходя мимо приятелей наших, проходимец поднял взгляд и на мгновение встретился этим взглядом с Итачи. Он навсегда запомнил эти глаза, впоследствии со странным и несвойственным ему опасением припоминая их. Темные, беспросветно темные карие глаза, полные какой-то совершенной ненависти и самоуверенной гордости, словно то был призрачный гость из царства теней. Граф разглядел лишь глаза, остальное лицо человека было спрятано за прямым стоячим воротником ветхого плаща. Глаза и сияющие огненным светом во тьме пряди волос, выбившиеся из потрепанного цилиндра. — Ты слушаешь? — голос Дейдары заставил графа вздрогнуть и вновь вернуться к их ночному путешествию. Спустя пару часов они нашли себя вновь в том же парке, откуда все и началось. Из-за крон старых деревьев белели блеклые лучи утреннего солнца. Они сидели тихо, порой лишь говорили полушепотом о каких-то совершенно отстраненных и сумасбродных вещах, ожидая рассвета. Итачи много думал, но мысли его были совершенно иные, чем давеча на этом же самом месте, когда он был здесь совершенно один в бесконечной тьме. Абсолютно новое, непривычное и бессмысленное чувство возродилось в нем в эту ночь, когда они возвращались в парк, когда он взглядывал на тонкую вдохновенную улыбку князя и не мог перестать смотреть на него. — Дейдара, — внезапно для себя граф прервал его очередной рассказ, однако затем резко осекся, будто понял, что ужасно хочет что-то сказать, но слова не приходят и не формируются, он сам даже не понимал, что именно крутилось в его голове, и почему оно не может осуществиться в полной мере в виде слова, — wir sind schon sehr lang zusammen. Dein Atem kalt, das Herz in Flammen. (нем. — Мы столь долго вместе. Твое дыхание холодное, а сердце пылает) — говорить по-немецки стало легче, этот язык был близок графу, и от чего-то грела мысль о том, что князь все же не понимает ни единого слова, — Mein Herz in Flammen. Will dich lieben und verdammen… — он шумно вдохнул, прикрыл глаза и дрожащим голосом отрывисто добавил: — Überheblich, überlegen, übernehmen, übergeben, überraschen, überfallen… Deidara, meine Liebe kann ich dir nicht geben. (нем. — Мое сердце пылает. Тебя хочется любить и ненавидеть… заносчив, высокомерен, принимаешь, сдаешься, поражаешь, настигаешь… Дейдара, моя любовь не может попасть тебе в руки.) Князь смотрел на него внимательно, будто понимал каждое слово. Он видел лицо графа, как оно меняется, как руки его дрожат, будто ему становится нечем дышать. Блондин не знал ни единого слова, однако хорошо чувствовал что-то, что находится выше слов. Он на мгновение остановил себя на мысли о том, что граф более не представляет собой лишь глупого светского дворянина, до невозможности смешного собственной сдержанностью и серьезностью. Ужасно хотелось прикоснуться к его руке, и князь не стал медлить. От этого внезапного жеста Итачи вновь вздрогнул, и словно испуганно уронил взгляд на него. — Ты ведь знаешь, что я не понимаю ни единого слова. — улыбнулся Дейдара. Однако понимать не нужно было. Не дожидаясь последующих объяснений Итачи, он устало положил голову на его широкое плечо и умиротворенно прикрыл глаза. Тело графа все еще мелко дрожало, словно от озноба, но через несколько минут он уже сидел спокойно, вглядываясь в светлеющее небо и едва заметно касаясь мягких пшеничных волос, от которых пахло вином и старенькими масляными красками. Несмотря на утреннюю прохладу, ему было более чем тепло, когда князь ровно засопел на его плече.

***

Теперь мы оставим их наедине и вернемся, пожалуй, к рассказу о том, что еще произошло в тот неспокойный субботний вечер. Оставив князя в особняке Хьюг, наши гимназисты решились воспользоваться своим последним шансом на то, чтобы получить нужные дозволения и принять участие в деле о пропаже людей. Они отправились во дворец. Но не к Императрице, ни в коем случае — каждый прекрасно понимал, что Государыня, имея особо чуткое и взволнованное сердце, ни при каких обстоятельствах не позволила бы молодым людям принимать участие в столь опасной авантюре. Во дворце, на первых этажах, располагалась большая, в меру пышная, однако вполне презентабельная зала, где в перерывах между караулом собирались гвардейцы. Шикамару хорошо знал расписание смены караула гвардии, так как состоял в особенно близких и доверительных отношениях с одним из лучших гвардейцев известнейшего Измайловского полка, Сарутоби Асумой. Он часто приглашал юношу во дворец, дабы в его компании скоротать свободный час за игрой в шахматы. Обыграть Шикамару было невозможно, однако гвардеец никогда не сдавался, а в ответ на очередной проигрыш лишь смеялся и закуривал трубку. Гимназисты приехали крайне удачно, в ранний вечерний час, когда отряд знакомых им служащих только сменил свой пост в карауле и теперь мирно расположился в дворцовой зале, им отведенной. Командир полка по своему обыкновению перечитывал излюбленный сентиментальный роман сомнительного содержания, его близкий друг, Майто Гай, что-то увлеченно рассказывал Ширануи Генме, который без особого интереса слушал его историю, закусывая на каждом своем слове длинную соломинку во рту. Асума тоже расположился на широких диванах близ приятелей и, почти не слушая Гая, и задумчиво курил табак. Это был приятного вида мужчина с широким смуглым лицом и добродушной улыбкой, с которым Шикамару еще с ранних лет любил подолгу беседовать и коротать вечера. Отчасти именно благодаря их шахматам и картам Нара в столь раннем возрасте умело развил свои аналитические задатки в сильное стратегическое мышление. Однако юноша часто с досадой возмущался из-за коварной привычки гвардейца, а именно, его пагубного пристрастия к крепкому табаку, от дыма которого ужасно слезились глаза. — Господа, к вам там кучка гимназистов явилась. — прошел в залу щупленький напыщенный старичок-лакей. Он проговорил это будто брезгливо, а интонация его голоса выражала очевидный вопрос и сомнение. Однако гвардейцы, вопреки ожиданиям лакея, приветливо замахали руками, а Какаши озвучил всеобщую мысль: — Впускай. Через минуту в комнате появились молодые люди, весело и по-свойски приветствуя мужчин. Командир полка приказал подать всем чаю и пирожных для Чоджи. — Мы к вам по делу, — серьезно начал Шикамару, перебивая начало всеобщих веселых разговоров о бытовых новостях и светских собраниях, — дело это, конечно, покажется вам глупым и неприемлемым, однако попросим все же нас внимательно выслушать. Юноша кратко изложил суть вопроса, тактично не упуская и факта того, с каким недоверием на этот счет выразился его отец. Лакей принес всем чай на тонком серебряном подносе, однако он все еще недоверчиво разглядывал молодую компанию, столь бесцеремонно пожаловавшую во дворец. Гимназисты тем временем уютно расположились на диванах и с удовольствием приняли горячий чай — долгая дорога из особняка Хьюг прилично измотала их силы. — Вопрос у вас достаточно спорный, — потирая густую темную бороду, задумчиво протянул Асума, не выпуская изо рта трубки, — друзья мои, что думаете? — он обратился к остальным гвардейцам, которые так же пребывали в недоумении. — Я сразу ясно выразился на этот счет, — пренебрежительно ответил Какаши, — детям не место в подобных делах. — А я считаю, что ты не прав, — оживленно перебил его Гай, широко размахивая руками, от чего его мундир то и дело скрипел с постоянной угрозой разрыва ткани в районе плеч. Майто всегда был немного будто «с луны»: чрезмерно весел, чрезмерно разговорчив и чрезмерно энергичен. В далекие времена, когда того позволял гвардейский устав, он всегда носил на себе сомнительного покроя ярко-зеленый мундир, от чего забавного гвардейца прозвали «зеленым зверем гвардии», а впоследствии это прозвище закрепилось за ним на всю жизнь. Однако сейчас, когда для всех была установлена единая форма, Гай обходился лишь зеленым платком на шее, — подобный опыт непременно укрепит их силу и веру в себя. Предлагаю дать дорогу юности! — он с жаром отхлебнул чашку чая, почти наполовину опустошив ее в один глоток. — Даже если так, — все так же нехотя отвечал командир, — гвардия не имеет достаточных полномочий, чтобы раздавать подобные распоряжения. Вам бы следовало поговорить с господином Хиаши или его племянником, если в жандармерию не желаете идти. К тому же, я слышал, дом Хьюг организовывает светский вечер к началу августа, куда будет приглашено множество важных снобов, в том числе лица государственные и особо знающие свое дело. Так что, если ваше желание не к спеху, можете дождаться вечера и там деликатно поинтересоваться о вашем вопросе. Гимназисты заметно поникли. — В том то и дело, — протянул Ли, — что желание наше требует срочнейшего исполнения, ведь чем дольше мы медлим, тем больше невинных жертв отдаем прямо в руки этим бесам. Поэтому-то мы давеча побывали у Хьюг, вот от них к вам и приехали. — И что же? — вскинул бровь Какаши. — Ничего не вышло, — тоскливо отвечал юноша, широко распахивая большие круглые глаза, — произошла небольшая стачка между князем Узумаки и Неджи, поэтому-то тот и остался у них, вместе со старшей баронессой, а мы отправились к вам. — Ли было крайне досадно вновь вспоминать об этой пренеприятной ситуации, в которой главным провокатором оказался именно его лучший друг. Верить в человеколюбие и порядочность Неджи хотелось более, чем верить собственным глазам. — Как вы понимаете, — серьезно констатировал Шикамару, выжидающе оглядывая залу, — дело ровно ничем положительным не кончилось. Гай в нетерпении подскочил со своего места, ненароком разбудив задремавшего в углу диванов Генму, и пылко отчеканил: — Рок Ли, друг мой, вспомни, о чем я тебе говорил всегда, когда мы часами проводили наши занятия? Никогда не сдаваться! Сейчас же едем к Неджи, я с ним поговорю, едем, едем, все ради вашей мечты и благородной цели. Карету! — Да, карету! — Ли радостно подпрыгнул на месте. — Спокойно, спокойно, это лишнее, — с вежливой улыбкой успокоил их Асума, — для начала стоит все-таки подождать, пока разгоряченная обстановка в доме барона не уляжется, а затем уже что-то предпринимать к делу. К тому же, я могу побеседовать с Шикаку, он мне хорошим товарищем приходится, да и служили все-таки вместе — быть может, он согласиться переменить столь категоричное решение, если я дам свое слово и поручусь в моем искреннем доверии Шикамару. Хоть вопрос у вас и сложный и, я бы сказал, практически невыполнимый, мы, так уж и быть, попытаемся предпринять все, что в наших силах. В чем-то, пожалуй, и прав наш эксцентричный друг: молодые умы не помешают в расследовании. К тому же, оно действительно излишне затянулось, от чего в столице неспокойно. Говорят, на днях случилась новая пропажа — старик-ремесленник, многим известный и хорошо знакомый. — За себя говори, — добавил Какаши, — а я поддерживаю господина министра. К тому же, они хотят и даму в эти дела впутывать. — Даму?! — удивился Асума, а затем кинул хитрый взгляд на Шикамару и весело рассмеялся, — Уж не ту ли француженку, mon ami? Юноша, пытаясь скрыть побагровевшие в одно мгновение щеки, в ответ лишь насупился и гордо мотнул головой: — Нет, Сакура с нами. А вас я бы попросил поменьше глупостей прилюдно говорить, господин Сарутоби, — он говорил с напускной серьезностью, — иначе, боюсь, леди Куренай крайне не одобрит моего рассказа о том, что вы в очередной раз курите свой табак. И я ее всецело поддержу, что это за редкостная пакость? — Эх, и где твоя мужская солидарность? — рассмеялся гвардеец, тоже при этом заметно краснея, и многие подхватили его спокойный беззаботный смех. В компании Асумы гимназисты, а именно наша обособленная от всех уютная компания, чувствовали себя на порядок спокойнее и увереннее в себе, будто этот мягкий человек излучал какие-то особенные добродушные искры тепла и доверия. Однако таким он был лишь в редкие времена отдыха или в компании близких, «своих» людей. На службе Асума слыл одним из лучших стратегов и серьезнейших противников. Во времена войны он возглавлял несколько батальонов, каждый из которых успешно выходил из опаснейших ситуаций. Однажды ему даже удалось прорвать крупную вражескую осаду, после чего Сарутоби был повышен в звании и назначен на службу в небезызвестный Измайловский полк. — Расскажите нам пока, как идут дела у жандармерии. — мирно проговорил Шикамару, когда всеобщее настроение вновь приобрело более расслабленный характер, а беседа уже переходила в совершенно иные, отвлеченные русла. Киба увлеченно рассказывал о новых породах собак, выведенных его семьей, Рок Ли и Гай оживленно обсуждали их интенсивную подготовку к грядущим экзаменам и тренировки по стрельбе, а Шикамару с Асумой в очередной раз сели за шахматы. Отведенный для отдыха час был еще не кончен, поэтому гвардейцы уговорили своих молодых приятелей остаться во дворце и провести с ними оставшееся время, разбавляя привычную обыденность новой беседой. — В жандармерии все спокойно, за исключением того, что общество сетует на них за бездействие, а генерал отделения подозревается в связях с оппозицией. — отвечал Какаши, понимая, что от любопытства их юных друзей уже не скрыться. — Генерал жандармерии и в связях с оппозицией? — вскинул бровь Нара, передвигая вперед мраморного белого коня. — Есть такое, однако Императрица все же надеется на то, что это все враки, — Асума убрал с доски ненужную срубленную фигуру, — все-таки при Хашираме он был вторым по важности человеком в стране. Да и я поддерживаю ту мысль, что не мог граф Учиха предать память своего покойного друга, мы даже не видим здесь объективных оснований. Кроме того, народные волнения пришлись столь некстати… а на Западе не утихает противостояние Франции и Германии, с каждым днем ситуация все накаляется. — Как бы не случилось очередной войны… — сонно протянул Генма из своего угла. С минуту помолчали. Раздавался лишь стук мраморных фигур о шахматную доску. Первым всеобщее молчание нарушил Какаши, нехотя приподнимаясь со своего места: — К сожалению, друзья, мне придется вас покинуть. Асума, попрошу тебя проконтролировать последнюю смену караула, а я вынужден откланяться, пока за окном еще не совсем стемнело. Гай хотел было что-то сказать, его лицо явно выражало обеспокоенный вид, однако мужчина вовремя осекся и лишь проводил друга взглядом. Один лишь «зеленый зверь» знал, куда в вечерний час в очередной раз направляется Хатаке, но решился все же не останавливать его. Когда командир едва слышно покинул залу, Асума наклонился ближе к Шикамару и заискивающим полушепотом проговорил: — Я все-таки попробую сделать все, что в моих силах и поговорю с другими гвардейцами. Зная характер Какаши, он все же смирится с этой вашей задумкой и даже вполне возможно, что в дальнейшем будет ей способствовать. К тому же, у вас прекрасная команда собирается, вместе вы действительно, быть может, что-то да и разыщите. Если в бою не можешь положиться на товарищей по отряду, то грош цена такому отряду, а вместе мы сильнее будем и страну укрепим. О, кажется у нас вновь шах и мат, в твою пользу. Быть бы тебе полководцем, mon ami, гениальный талант растет, отцу под стать! — Прекрасней было бы, если бы не случалось бы войн и волнений вовсе, и мой талант вовсе не использовался за ненадобностью. Однако telle est la nature humaine. (фр. — Такова человеческая природа) — И то верно. — гвардеец вновь закурил свой крепкий ядовитый табак.

***

Какаши спешно направлялся на окраину города, опасаясь не успеть до заката. Находиться на кладбище в темное время суток не хотелось, хоть он и знал здесь все дорожки и выучил уже расположение каждого обветшалого креста. Тем не менее, мужчина не желал ночью тревожить покой этого места, поэтому собирался непременно уйти до того момента, как небо накроет вечерняя чернеющая мгла. Гвардеец нес в руках четыре тоненьких цветка красный камелий, которые едва заметно покачивались на ветру. Всюду витала жуткая оглушающая тишина, изредка прерываемая глухим свистом легкого летнего ветерка, будто нарочно то и дело сдувавшего шарф с лица мужчины. Ведь здесь можно не прятать более лицо. Даже погода в таких местах менялась: жаркий летний зной уступал место осенней прохладе, свойственной лишь окраинам столицы. Какаши аккуратно пробрался по узкой тропинке за лес, в середину старого кладбища, где его еженедельно ожидали две небольшие старые могилы, за которыми гвардеец соблюдал постоянный уход. Навстречу ему вышел странного вида рослый мужчина, в длинном плаще, более напоминающем черную кожаную мантию на средневековый манер. Он прошел мимо спешно, Какаши не успел разглядеть даже лица незнакомца, однако на миг почудилось, словно мужчина направлялся от той же самой могилы, которую посещал сам гвардеец, даже на дорожке в том месте было натоптано, выдавая то, что буквально минуту назад здесь кто-то побывал. Какаши отрывисто обернулся, однако незнакомец уже скрылся в тени деревьев, словно то был лишь призрак. Переступив хорошо знакомый ажурный заборчик, он почтительно наклонился у одного из невысоких крестов из дорогого лакированного дерева, протер его от капель недавнего дождя и несколько минут простоял так, наблюдая одну точку и не сдвигаясь с этого места. Затем он коснулся и второго креста, точно так же протер его, поцеловал и положил два цветка камелий, а два других цветка оставил рядом, у первой могилы. Цифры на надгробиях навеивали страшные щемящие воспоминания, вновь нахлынуло не угасающее с годами чувство вины, неисполненного долга, страха. Он посидел так немного в полнейшей тишине, ощущая лишь прохладное дуновение ветра и приторный запах сырой могильной земли и цветов. Спустя несколько минут Какаши вновь выпрямился во весь рост, будто прощаясь с могилой, хотел было что-то сказать, однако его заставили вздрогнуть кроткие шаги позади. Кто-то словно старался не нарушать кроткий момент его уединения, поэтому быстро и едва слышно прошел мимо гвардейца, однако от слуха Какаши не ускользнуло то, что этот человек на мгновение остановился за его спиной, прежде чем вновь направиться вперед. Какаши резко повернул голову в сторону и заметил по правую руку от себя тонкую светлую фигуру, облаченную в дымковое нежно-розовое платье, легким шагом направлявшуюся к одной из могил длинного ряда. Мужчина с интересом стал наблюдать за ней. Знакомая девушка, аккуратно подбирая уголок платья, с плетеной корзиной в руках, остановилась у немного заросшей скромной могилы, почти не заметной среди пестроты мраморных памятников и ажурных крестов. Она с трепетом оглядела покосившийся металлический крест, надела на руки плотные тканевые перчатки, лежавшие до этого в корзине и, нагнувшись над земляной насыпью, без единого оттенка брезгливости стала педантично выдергивать длинные колючие сорняки из могильной земли. Спустя несколько минут гвардеец все же тихо, не нарушая тяжелого уединения всего этого места, приблизился к дворянке и вежливо проговорил: — Вам нужна помощь? От неожиданности та вздрогнула и подняла на него яркий взгляд. Она любезно, однако с заметной тоской в лице, улыбнулась и ответила: — Благодарю, однако я почти закончила. — «Акасуна, но Чие», — Какаши прочитал выгравированные на кресте буквы, — ваша родственница? — ему было несколько неловко задавать столь личные вопросы, однако почему-то чувствовалось, что разговор в подобный нелегкий для души момент непременно облегчит тягостную атмосферу мрачного места. Большинству людей в такие моменты хочется выговориться, вспомнить своего близкого, однако говорить наедине с крестом они не решаются, поэтому здесь непременно требуется понимающий собеседник. Какаши не ошибся. Он разглядел в лице девушки легкую улыбку, вызванную далекими теплыми воспоминаниями. — Нет, но эта милая старушка была мне невероятно близка… Я так и не узнала от нее всего, что хотела, однако ее судьба обошлась с ней невероятно жестоко, порой я не понимаю, почему случается именно так, — на глазах Сакуры заблестели маленькие капельки слез, — вы не будете против, если я вам расскажу? Вы гвардеец, а эта несправедливость… Этой несправедливости столь много в нашем мире, я мечтаю о том, чтобы она когда-нибудь исчезла. — Я буду рад выслушать. — почтительно кивнул Какаши. Не отрывая глаз от креста, она неспешно начала свой рассказ: — Бабуля Чие была моей няней, с самых юных лет. Она всегда была невероятна добра и научила меня многому, что я знаю сейчас, в том числе и французскому — она приехала из Парижа вместе с сыном много лет назад на заработки. Бабуля была религиозна и набожна, однако я всегда любила ее слушать. Ее сын, он был обрусевший француз, тоже служил учителем у каких-то богатейших дворян, как она рассказывала — она всегда гордилась им. Однако потом я узнала, что сына ее убили в том дворянском доме, где он преподавал, и, говорят, по какой-то совершенно глупой случайности… Бабуля мало говорила об этом, она больше любила вспоминать о хорошем, всегда только о хорошем и говорила. Она невероятно много рассказывала о своем внуке, единственном ей родном человеке, оставшемся в этом мире. Его мать умерла, как она однажды проболталась, вслед за отцом, почти сразу, от лихорадки. Однако знаете ли, в чем странность? Я так и не смогла узнать ничего, ровным счетом ничего о ее внуке, после ее смерти я сама пыталась его разыскать, однако ни единого следа, будто его и не существовало вовсе. Я знаю, что он навещал ее порой при жизни, но мне ни разу не удалось встретить его. Не знаю, известно ли ему об этой могиле или нет? Посещает ли он ее? Жив ли он вообще? Глядите, какая заросшая — я иногда прихожу, тут прибираю, навещаю ее, но в последнее время все реже стала успевать, и так стыдно мне от этого — ее ведь, видимо, кроме меня никто и не проведает. — А что же внук? Вы сказали, она рассказывала о нем. Быть может, возможно еще отыскать? Я бы поспособствовал… — О, нет, нет, она лишь говорила о его положительных одних чертах, однако ничего конкретного там не было. Помню, когда я была совсем маленькая, она мне рассказывала, сколь он талантлив, что они его к известному какому-то ремесленнику на обучение отдали, что он большой прогресс в этом деле имеет и весьма перспективные надежды подает, и с такой светлой теплотой она об этом говорила, всегда на французском, поэтому я иногда мало что понимала, однако слушать ее все равно очень любила. Бабуля всегда очень гордилась им. А потом, когда я старше стала, она совсем перестала про семью рассказывать. Когда она уж совсем стара и больна была и не работала у нас давно, я все равно к ней ходила, говорила с ней вечерами, ведь старикам-то надо, чтобы с ними по-человечески, искренне поговорили, они от этого в миг столь счастливы становятся, им и от жизни большего счастья не требуется. Однажды я ненароком про внука ее вспомнила, так она плакать начала, ничего не говорила, только плакала. Тогда-то мне и подумалось, что, быть может, он тоже мертв уж давно, а она просто рассказывать не хочет, тяжелая у нее судьба все-таки. У бабули Чие была большая, уютная семья, но в старости она все равно осталась совсем одна, наедине с собственным горем… — Сакура неожиданно подняла глаза и настороженно продолжила, тыльной стороной руки вытирая с глаз проступившие слезы, — Однако один разговор наш все не дает мне покоя, один из последних разговоров, когда она совсем в горячке лежала, а я за ней ухаживать приходила, не могла же я ее бросить, она мне совсем как родная была. Помню, заговорила совершенно неожиданно о внуке, вспоминала, какой он красивый был маленький, какая ясная улыбка у него была, искренняя, детская и чистая. После этого потускнела вся, омрачилась, сказала, мол «Душу ту более спасти невозможно, там лишь пепел от души остался, огарок, утопший в Содоме». Я тогда ничего совсем не поняла. А потом как схватит меня за руку, точно в бреду, посмотрит на меня так страшно, я того взгляд никогда не забуду, и скажет резко: «Ежели встретишь его когда-нибудь — беги!» Видно было, она что-то страшное знает, что-то сказать хочет, а не может, будто все равно оберегает его, и тайну эту с собой в могилу унесла. — Думаю тут причина простая — парень не навещал ее совсем, поэтому она и печалилась. — попытался успокоить девушку Какаши. — Быть может, — Сакура не поднимала взгляда от одинокого креста, — а теперь пойдемте, скоро совсем стемнеет. Когда они проходили вдоль ряда по узкой грязной тропинке, девушка ненадолго остановилась у парной могилы, над которой до этого стоял гвардеец. Она прочитала надписи на надгробиях и печально произнесла: — Столь молодые. — Война не щадит никого, — Какаши аккуратно коснулся ее плеча, — думаю, вы бы им очень понравились. — Я? — она удивленно обернулась. — Да, они были очень похожи на вас. Всегда любили жизнь и наслаждались ею, каждым мгновением. Однако они не пожалели расстаться с ней ради своей страны, в моих друзьях всегда ярким пламенем горела невероятная сила духа, которая есть далеко не у каждого. — Какаши говорил тихо и почтительно, будто они могли его действительно слышать. — И вы думаете, у меня она есть? — Да. — кратко ответил гвардеец, после чего они молча отправились ко входу на кладбище, где их ожидали повозки. Сакура не решилась спросить подробностей — в отличие от нее, мужчина был далеко не тем человеком, который любит много рассказывать о своих воспоминаниях. Он предпочитал слушать. Когда они подошли к своим повозкам, Сакура на прощание поклонилась и вежливо проговорила: — Большое спасибо, что выслушали. Мне это действительно помогло. Он аккуратно поцеловал ее тонкую ручку, бледную, словно мрамор. На этом и расстались.

***

В воскресенье, ровно в девять часов поутру, Саске нервно ожидал своего покровителя в дворцовом саду, под широкой старой яблоней. В голове кружилось щемящее беспокойство — брат так и не вернулся утром, в мыслях уже возрождалось сдавливающее чувство стыда, и юноша уже хотел было уйти домой, проверить, не вернулся ли брат, однако через мгновение он, наконец, услышал крадущиеся тихие шаги за деревьями. Высокая темная фигура неспешно появилась из-за листьев яблони, широкой узкой улыбкой приветствуя Учиху. — Я рад, что вы пришли, юный граф. — прошелестел голос. Утро выдалось на редкость жаркое и солнечное. Здесь, в восточной части сада, зеленеющая листва отражала яркие желтые лучи, все вокруг цвело и будто заново перерождалось с наступлением нового дня. На ветках слетались маленькие птички, слышался всюду треск кузнечиков и шелест множества экзотических цветов и растений, с лепестков которых еще не сошла утренняя роса. Облаченный по своему обыкновению в черный фрак министр выглядел будто не к месту на фоне всего этого цветущего Эдема, переисполненного торжеством чистой природы. Саске поднял недоверчивый заинтересованный взгляд — бывают иные встречи, совершенно даже с малознакомыми нам людьми, которыми мы начинаем интересоваться с первого взгляда, как-то вдруг, внезапно, прежде чем скажем слово. Запутанный и совершенно потерянный граф непременно нуждался в ком-то, кто объяснит ему всю суть, кто направит на нужный путь, поэтому Орочимару не мог не воспользоваться столь удачным моментом и расположением молодого юноши. — Так что же вы хотели рассказать? Говорите же скорее, я тороплюсь домой. — граф гордо попытался создать мало заинтересованное впечатление и повел носом в сторону. — Вы совершенно запутались, граф. И никто кроме меня не сможет объяснить вам, что же в действительности есть «добро и справедливость», а что — «зло и бесчеловечность», — он неспешно прошел в тени дерева, манящим жестом приглашая юношу за собой, — willst du die Wahrheit wissen? Знание есть лучшее свойство человека, главнейшая и благороднейшая его потребность. — (нем. — Хотите ли вы узнать правду?) министр аккуратно обхватил налитое соком красное яблоко, свисающее с дерева, резким движением сорвал его, протер тыльной стороной кожаной перчатки и протянул юноше, не стирая с лица хитрой улыбки. Саске взглядывал в полупрозрачные ядовитые глаза мужчины, будто еще мгновение, последнее мгновение боролось в нем некое сомнение, призывающее остаться там, где он есть сейчас. Этот плод, который настойчиво протягивал ему Орочимару, будто стал символом страшного, сокрытого во тьме знания, которое вот-вот могло открыться перед юношей, однако сулило ему страшные последствия. Глубоко и незаметно вдохнув, Саске коснулся яблока. — Продолжай. — тихо проговорил он, подбрасывая спелый фрукт в руке. — Как думаешь, что же означает познание «добра и зла»? — приблизился к нему ликующий мужчина, на груди которого ослепительно отблескивала дорогая брошь в виде ползущего змея, — Это значит попытаться соединить несовместимые различия в одно целое. Потому познание добра и зла несёт в себе некий особый замысел, который спрятан от многих. Никто не желает дать волю человеку самостоятельно определять, что есть добро и что зло. Быть может, эти понятия крайне субъективны, а за оболочкой зла могут скрываться благие намерения, как и наоборот. — Не все люди способны понять? — Верно, не все, лишь особые люди, такие как, например, Наполеон, способный пойти на мелкие убийства ради великой цели. Ему это было дозволено, ведь он великий, особый человек, не находишь? Что же есть понятие «человекоубийца», что в нем заключается? — Может ли в нем заключаться верное, благородное намерение? — аккуратно поинтересовался Саске. — Поразмышляй над этим сам, — ядовито усмехнулся министр, — быть может то, что запретил Бог, на самом деле хорошо? Он, — Орочимару указал рукой вверх, — сковывает нас, Его заветы делают человека слабым, мухой. Ведь истина не есть добро. Истина, как и истинная сила, заключается где-то посередине. Смотри, «небо и земля» означают в совокупности всю вселенную, «день и ночь» составляют целые сутки, «жизнь и смерть» — совокупность любой жизни, — мужчина подошел еще ближе и едва ощутимо положил руку на плечо Саске, не отрывая пронизывающего взгляда от его глаз, — что можно сказать о самом слове «познание» — в Библии есть выражение: «Адам познал Еву, жену свою». Муж познает свою жену не в том смысле, что он узнает о ней нечто новое, а в том, что «и станут двое одна плоть» то есть сольются в одно целое, и оттуда рождается истина, мой юный друг. Мелкая дрожь прошла по телу юноши, когда он почувствовал у самого своего лица холодное дыхание Орочимару. Тот заметил это и лишь располагающе усмехнулся, опасаясь спугнуть графа. — …что же мне делать? — будто про себя прошептал Саске. — В жизни нет никакого смысла, смысл в том, чтобы найти, чем себя занять. Но вы, юный граф, вы ведь хотите того, чего достиг ваш брат, верно? Жандармерия всецело окутана тьмой. Не став ее частью, там невозможно чего-то добиться, не всякая душа на такое способна, лишь особая. — Und wenn meine Seele nicht unter diese Definition passt? Даже если змея мечтает летать на небе, всё равно ей суждено ползать на земле. (нем. — А что, если моя душа не подходит под это определение?) Орочимару деланно рассмеялся: — О, конечно же не подходит, граф! — заметив неподдельный интерес в глазах юноши, министр едва заметно кивнул каким-то собственным мыслям. Его план был пущен и осуществлялся в лучшем виде — потерянный юный граф, в отличие от своего старшего брата, без труда увлекся провокацией, — Вас сковывает ваша связь. Замечали ли вы, как, находясь в компании своих беззаботных приятелей, вас словно окутывает та же беззаботность, нежелание познать истинную природу мира, расширить границы собственных представлений? Молодость — это, безусловно, весело, однако в этом юношеском веселье заключается и слабость. Подумайте, ведь им-то потом не требуется уходить во тьму, ломать себя, что непременно требуется от вашей семьи. У них подготовлены места в секретарских, в армии или, быть может, в гвардии, которая в мирное время не делает ровным счетом ничего серьезного. Они заключены в этом комфорте, и большего от них не требуется, а даже если бы и требовалось — эти маленькие люди, разве смогли бы они сделать что-то из ряда вон, пойти на ужасное ради собственной силы? Нет, они слабы и их это совершенно устраивает. — Gott weiß ich will kein Engel sein… — (нем. — Бог знает, мне не быть ангелом.) отрывисто кивнул граф. — Разорвав эти бессмысленные связи, которые тянут вас вниз, — Орочимару резким движением ударил по твердой коре старой яблони, после чего из-под его руки выпала мертвая муха, — вы сможете понять, насколько сильна ваша душа. Wer zu Lebzeit gut auf Erden Wird nach dem Tod ein Engel werden Den Blick gen Himmel fragst du dann Warum man sie nicht sehen kann? (нем. — Кто был добрым и приличным, Будет ангелом отличным. Но глядя в небо, спросишь ты Где их присутствия следы?) Листья над их головами шумно зашелестели. Саске вновь оглядел сад: он будто весь пожелтел, зелень приобрела какой-то болезненно-желтоватый оттенок, весь мир вокруг более не был безмятежным царством природы. — Все в руках человека, и все-то он мимо носу проносит, единственно от одной трусости… — задумчиво проговорил юноша себе под нос, — Это уж аксиома… Любопытно, чего люди больше боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся… — Вы быстро улавливаете суть, граф! — торжественно воскликнул министр. С лица его на миг даже ненадолго прошла всегдашняя мертвенная бледность, а на щеках проступил слегка заметный румянец, — Я знал, что не ошибся, избрав именно вас. Этакое богатое тело! Хоть сейчас в анатомический театр! — он ядовито рассмеялся, — Непременно приходите ко мне в любое время, в особенности буду ожидать вас по вечерам в своем поместье, приходите, я вам в любом вопросе рад поспособствовать. Что ж, вся ваша слабость сейчас лишь в ваших узах заключается. — Обратная сторона любых уз — это боль, и вы не представляете боль, которой они рвутся. — проговорил Саске, рассматривая красное блестящее яблоко в своих руках. Он видел собственное отражение в гладкой поверхности фрукта и с интересом всматривался в свои глаза, приобретающие теперь новый, особый блеск. — Я вам более скажу, — поклонился Орочимару, словно прощаясь с графом и как бы напоследок объясняя: — В этой боли и заключается сила. Я уверен, вы ее непременно обнаружите. И обнаружив, станете даже сильнее брата своего.

***

Саске вернулся домой после полудня, приказал принести обед в свои покои, не желая ни с кем пересекаться и говорить. Спустя час он услышал, как хлопнула дверь в соседней комнате, выглянул в коридор и не нашел там обеспокоенного Цукиеми. Итачи наконец вернулся домой. Младший граф раздраженно усмехнулся себе под нос: брат опять ночевал на работе, несмотря на все их споры, пожалуй, Итачи безразличны были его слова. Тем временем в соседней комнате с плотно занавешенными портьерами, через которые все равно пробивался яркий солнечный свет, Итачи, не переменив фрака, лежал прямо на своей кровати, устремив глаза в потолок. На животе его уже удобно устраивался и шумно мурлыкал пушистый рыжий кот. Граф пытался уснуть, голова его звенела, а ноги ныли от долгой прогулки по запутанным уголкам столицы. Скоро он уже крепко задремал, совершенно измотанный ночным приключением, однако с лица его все еще не сходила легкая улыбка: «Так вот, что значит свобода». Его сны были неопределённые, совершенно спутанные — скорее всего, некоторое влияние оказало испитое ночью вино. Однако значительным здесь было то, что впервые за долгое время граф заснул быстро и безмятежно, ему не пришлось долго ворочаться в постели, пить очередную дозу таблеток от бессонницы, пытаться убежать от страшных воспоминаний и криков в голове. Во сне он слышал смех и видел яркий синий свет, какие-то горы и свежий прохладный воздух, который хотелось сполна вдохнуть его полной грудью. Проснувшись, граф быстро поднялся и прошел к письменному столу. За окном уже садилось солнце, судя по всему, Итачи проспал до самого вечера. Внезапное желание овладело им — взяв в руки перо и чистый лист, он наскоро написал несколько строк, свернул лист в конверт и так же быстро, чтобы дать себе возможности передумать передумать, подозвал служанку и приказал передать письмо с курьером. Затем Итачи вновь упал на кровать. После непродолжительного сна его не покидали мысли о собственных словах, сказанных князю. Он мог без труда признаться самому себе в том, что любил ту хрупкую девушку, с которой познакомился впервые на императорском балу, ему навсегда заполнился тот чистый образ, оказавшийся, в конечном счете, лишь сладкой сказкой, которой в действительности никогда не существовало. Однако Итачи не мог ответить на один единственный главный вопрос: «Почему теперь это чувство не проходит?» Порой мысли любого человека посещают совершеннейшие глупости и сумасшествия, граф прекрасно понимал это и списывал все свои ночные ощущения, с которыми он сталкивался впервые в своей жизни, на действие дорого вина из погреба их дома. Тем не менее, несмотря на то, что действие алкоголя уже давно отступило, ему почему-то вновь хотелось встретить князя, будто теперь, когда он находился в привычной для себя обстановке родного особняка, в собственных покоях, ему все равно чего-то не хватало. В доме Узумаки князья сидели вдвоем в гостиной: Наруто внимательно вчитывался в учебник по французскому, силясь запомнить хотя бы одно какое-нибудь выражение перед экзаменом, а недавно проснувшийся Дейдара сидел в кресле, поджав под себя ноги, и пил горячий чай с сахаром, пытаясь тем самым избавиться от не проходившего звона в голове. Приказали зажечь камин, после чего комната озарилась теплым мягким светом огня, наполняющего ее особенной вечерней атмосферой. В гостиную вошел Конохамару с конвертом в руках и громко объявил (от чего оба князя вздрогнули): — Письмо из дома Учих! — он показательно поднял вверх конверт. — Кому?! — в один голос воскликнули князья и оживленно подскочили со своих мест. Прищурившись, лакей внимательно вчитался в строки на конверте: — Князю Дейдаре Узумаки… Наруто с досадой выдохнул, лениво возвращаясь к своему прежнему занятию. Старший князь, в свою очередь, победно усмехнулся, выхватил из рук Конохамару тонкий конверт и едва ли не бегом поднялся в свои покои. Прикрыв за собой тонкую дверь из светлого дерева, Дейдара с азартным интересом сел за письменный стол и распечатал конверт небольшим хорошо заточенным резаком. Он зажег свечу на столе и с жадностью прочитал каждую строчку записки. «Искренно верю, что это письмо доставят в тот же вечер, как я его отправлю тебе, князь. Что же, надеюсь самочувствие твое после нашей прогулки не столь ужасно, как мое. Однако, несмотря на болезненные последствия алкоголя, я непременно хочу благодарить тебя за этот вечер, для меня это было нечто совершенно новое и в некоторой степени неприемлемо эксцентрическое, но, пожалуй, я давно так не веселился, признаюсь честно. Не окажись тебя тогда в том парке, я бы в действительности задохнулся в собственной тоске, не зная, что делать со всем тем, что происходит сейчас в моей жизни. Впрочем, я уже рассказывал об этом. Вспоминается хорошее и крайне точное выражение, которое произнес однажды Wolfgang von Goethe: «Das Leben ist kurz, um schlechten Wein zu trinken». Это значит «Жизнь слишком коротка, чтобы пить плохие вина», думаю, ты непременно с этим согласишься, и сейчас даже улыбаюсь этой своей мысли. Ты подарил мне прекрасные воспоминания, и, несмотря на все наше несоответствие, теперь, после стольких слов и часов, я без прикрас хотел бы звать тебя своим близким другом. Соглашусь, быть может, это звучит смешно и наивно, тем не менее, я готов сказать прямо — более своей жизни без твоего света я не представляю, и представить не желаю. Забавно, я не умею быть откровенным. Учиха Итачи, 17.06». Князь усмехнулся этой до крайности смешной и неловкой манере письма: несмотря на то, что адресовано оно было человеку близкому, «своему» человеку, Учиха все равно не мог отделаться от собственной привычки официального стиля в письме, хотя, очевидно, очень старался. Дейдара аккуратно сложил тонкий листок в ящик, где он хранил собственные важные бумаги и документы, после чего взял в руки перо. Поздним вечером, уже ближе к полуночи, Итачи передали записку. Он непонятливо взглянул на служанку, однако, прочитав имя адресанта, быстро кивнул и притворил дверь в собственную комнату, на ходу распечатывая конверт, который, на старинный манер, закреплялся сургучной печатью. Подчерк князя позабавил Итачи — он был, как это свойственно многим художникам, невероятно размашистый и кривой, буквы то и дело «скакали» по строке, а в некоторых местах разобрать слова удавалось с большим трудом. «Дорогой мой граф, признаюсь честно, ваше письмо меня крайне позабавило. Не подумал бы ни в коем разе, что о дружбе, словно о романе, требуется признаваться в столь сентиментальных строках. А ещё называешь себя моим верным другом… Разве верные друзья нуждаются в том, чтобы столь трепетно и нежно обнимать за плечи спящего рядом человека? Ай, ай, ай! Как не стыдно! Ладно, не пугайся, я уже знаю, как ты напугался, читая эти строки — я лишь смеюсь, но смеюсь по-дружески, без издевки, даю мое честно слово. Мне и без того было очевидно, что наши с тобой взаимоотношения, граф мой, стали в разы ближе уже тогда, когда ты столь забавно и чинно пытался допрашивать меня в участке жандармерии. (А после все же составил мне компанию в распитии бутылочки полусладкого сегодняшней ночью, где ваши манеры, граф??!) Хотя, буду откровенен с тобой так же, как и ты со мной — меня радует твое расположение. Я знаю, я вижу по твоим глазам, Итачи, ты еще крайне далек от моего искусства, однако есть что-то особое в твоих наивных попытках его познать. Возможно, когда-нибудь тебе это даже удастся, а я буду непременно счастлив в этот момент. Желаю искренно тебе терпения, граф мой, ежели ты желаешь дружбы со мной!»