Союз Кровавой Луны

Выступление было назначено на вечер. Перед одним из крупнейших помпезных театров столицы съезжались дорогие повозки, многие значимые лица общества оказались крайне заинтересованы новой загадочной пьесой, о которой давно ходили по городу слухи и рассказы. Это было одно из интереснейших и наиболее ожидаемых светских событий. После пьесы в главной зале, располагавшейся на первом этаже величественного здания, ожидался большой вечер, который проводила лично Императрица. Оттуда вела к зрительному залу и сцене центральная лестница с позолоченными перилами и лепниной, покрытая красными коврами. Как и положено, на подобного рода событиях мужчины обсуждали политику и заводили полезные знакомства, дамы обменивались последними новостями и демонстрировали свои роскошные наряды. В большой зале здания, где и планировалось проводить вечер, собирались некоторые дворяне, другие уже проходили непосредственно к своим местам. Среди гостей были и многие известные нам личности. Среди них, однако, не присутствовали некоторые гимназисты, а именно Шикамару, который, в силу произошедших еще совсем недавно обстоятельств, на протяжении всей последовавшей за ними недели отказывался выходить из дома и принимать гостей. По этой же причине гимназистами было решено перенести знаменательное начало их расследования на неопределенный срок, пока друг не оправится полностью от тяжелой потери. Конечно, каждый посещал его все это время, Наруто однажды просидел несколько часов в доме Нара, после чего вернулся совершенно раздавленный и в ужасной тоске. В значительный день Шикамару просил гимназистов о том, чтобы они не пренебрегали своей возможностью посетить долгожданное мероприятие и послал друзьям записки, где уведомил каждого о том, что не нуждается в их излишних соболезнованиях и не желает знать, что его друзья пропустили значимое светское мероприятие из-за его собственной тоски. Впрочем, спустя неделю он в целом шел на поправку и обещался в течение ближайших дней разослать уведомления о встрече. Теперь в голове Шикамару еще более укрепилась мысль о том, что им необходимо разыскать не только виновника загадочных исчезновений, но и оппозиционеров, которые на вечере Хьюг разыграли всю эту ужасную сцену лишь ради того, чтобы запугать Императрицу. К тому же, юноша, в моменты своих долгих размышлений в одиночестве, начал догадываться о том, что два представленных выше фактора могут быть непосредственно связаны между собой. Однако, несмотря на предупреждения друга, Чоджи в этот вечер все же предпочел остаться с ним, дабы Шикамару не проводил очередной день в одиночестве, пока все другие веселятся в театре. Стоит упомянуть и о том, что произошло между Итачи и Дейдарой в прошедшую неделю — конечно, сумасшедшее событие, поразившее обоих и заставившее обоих винить непременно себя в случившемся, не могло не установить некоторых перемен в их взаимоотношениях. Впрочем, на счастье их, перемены эти оказались весьма незначительны. На следующий день после рокового вечера граф решился отправить князю записку, которая, на первый взгляд, все разрешила: «Не знаю, как начать, но ты просил меня писать менее формально, поэтому начну именно так. Я вновь хочу просить прощения за произошедшее давеча — думаю, мы оба понимаем, что то была случайность. Искренно надеюсь, что этот странный момент не изменит нашей дружбы, пожалуй, мною двигало некоторое сумасшествие. Я не хочу, чтобы ты воспринимал подобное оскорбление на личный счет — я ни в коем случае не подразумевал ничего низшего. Моя вина, к тому же, заключается и в том, что я столь трусливо сбежал. Что же, признаюсь честно — я был ужасно растерян, и то была единственная причина. Итачи». Ответное письмо не заставила себя долго ждать. Князь писал о том, что все прекрасно понимает и сам пребывает в некоторой растерянности, однако посчитал то как проявление лишь искренной благородной привязанности. Конечно, стороннему зрителю станет очевидно, что обе записки — полнейший вздор. Однако им действительно стоило недолго поразмыслить о случившемся, чтобы прийти к честному для себя выводу. Сложность ситуации заключалась именно в том, что инициатива к поцелую произошла одновременно, именно поэтому каждый подумал про себя, что именно он стал инициатором, из чего произошло много недопониманий. В особенности из-за того, что на собственное чувство человек не может повлиять и часто сам не может понять его, не говоря уже о том, чтобы разъяснить другому. А чувство, запретное в обществе, в природе невозможное и непринятое — еще сложнее, поэтому ни князь, ни граф теперь не понимали в действительности, что между ними происходит. Здесь присутствуют оба роковых фактора: «признаться себе» и «признаться другому». И в обоих случаях происходила сложность. Поэтому на нынешнем этапе они объяснились мельком друг с другом и, не желая прекращать общение, пришли к тому, чтобы оставаться все так же друзьями и забыть произошедшее. Переписка возобновилась с былой активностью. Конечно, оба сейчас много думали, Итачи просто подолгу запирался у себя, а Дейдара рисовал, и рисовал много. Это помогало ему чуть лучше понять себя посредствам искусства. Но на больший шаг никто не решался, хотя много раздумывали и об этом. Не покидал страх остаться отвергнутым, разрушить итак с трудом укрепившееся общение, поэтому они довольствовались лишь имевшейся сейчас связью. Впрочем, вернемся теперь к нашему вечеру. Когда вся семья уже проследовала в зрительный зал, Итачи оставался в предшествовавшей ему парадной зале, где уже через несколько минут послышался звонкий смех братьев Узумаки, как всегда эксцентрично появившихся в свете. — Добрый вечер, — улыбнулся им граф, — я ждал лишь вас. — Добрый, — ответил Дейдара, хватая его под локоть, — пройдем же к местам. Мне столько всего рассказывали про этот театр, былиц и небылиц, что я непременно заинтригован! — Даю слово, брат, ты увидишь новое для себя искусство. — отметил Наруто, уже бывавший несколько раз на театральных спектаклях. — Это мы еще посмотрим, хм, — фыркнул старший князь, — театр — это не мое. Наигранные чувства, маски — вздор. Я посещал Лондонский театр, меня не впечатлило ни в коей мере. Итачи, ты не против, если мы сядем рядом с вами? Готовься, я буду непременно смеяться над актерами, они, как правило, невероятно нелепы и смешны. Я слышал, там еще и музыка, хм. Ожидается нечто действительно забавное. — Я буду только рад. — сказал Итачи. Втроем они прошли в громадный зрительный зал, где уже располагались гости. Первый ряд в одном из богато украшенных партеров занимала Императрица с фаворитами — по одну руку от нее расположилась Сакура, по другую — Орочимару (обычно это место занимал Джирайя, однако сегодня, в его отсутствие, Цунаде позволила министру образования занять место своего друга). За ними сидели остальные министры, послы, в том числе и французский посол с детьми, и гвардейцы. Места в дальнейших рядах выкупали сановники дворянского происхождения. За ними сидели офицеры среднего ранга, банкиры и прочие иностранцы. В партере, занимаемом Ее Величеством, были и Учихи. Итачи сел рядом с отцом (с другой стороны от Фугаку расположилась жена и младший сын), подле Итачи на обитое красным бархатом кресло плюхнулся Дейдара, а по правую руку брата сел и Наруто. Ложи первого яруса занимали Хьюги, за ними расположились некоторые гимназисты с семьями. Считалось, однако, что уважающим себя дамам не дозволено появляться в партере — было принято мнение о том, что там они «слишком привлекают к себе внимание окружающих». Тем не менее, гордая и властная правительница, ужасно не любившая пренебрежительное отношение к женщине, гласно отменила это глупое правило и достойно восседала теперь в первом ряду. Впрочем, сегодняшняя пьеса и без того обещала быть безрассудной и «выходящей из ряда вон» — Императрицу заранее уведомили об этом, от чего она впала в еще больший азарт. Все дамы были одеты парадно, всюду сиял блеск бриллиантовых украшений и ярких платьев, многие подчеркивали изящные плечи пышными спадающими кудрями. К тому же, по этикету, высокие прически в театре были настрого запрещены. Зал освещался громадной бриллиантовой люстрой, а сама сцена была завешена плотной алой кулисой с золотыми подвесками. Среди зрителей пробегал взволнованный заинтригованный шепот. Расскажем и о том, что в это время происходило за кулисой, тем более подготовка там проходила полным ходом. Готовились музыканты, свечи и подсвечники, всюду ходила массовка и не утихала работа. Мадара тоже присутствовал за кулисами, дабы проследить, чтобы «все прошло ладом», однако гордо зарекся не помогать никому в ходе спектакля. — Ну, что там, в зале? — не унимался черноволосый мужчина, который минуту назад растерянно бегал по всей костюмерной в поисках своей деревянной маски. — А ты выгляни и проверь. — саркастично усмехнулся француз, готовивший для себя костюмы. Для него предстояла большая работа, многие в труппе исполняли сразу множество должностей и играли несколько ролей, однако именно Сасори предстояло за весь спектакль сменить несколько костюмов, реквизита и, ко всему прочему, принимать активное участие в большинстве сцен не только в качестве непосредственно исполнителя роли, но и в качестве ответственного за так называемые «живые декорации». — Издеваешься? — пробубнил литератор, — Я все еще маску не нашел. — Вот и откроешь личико, — смеялся француз, — ладно, не горячись, я только что выглядывал — там полный зал. Все в нетерпении. Поэтому ищи свою маску быстрее, выход через пять минут! — он наконец подготовил все костюмы и прошел дальше в закулисье, продолжая раздавать финальные указания, — Хидан, ты выучил слова?! Тросы и механику подготовили? Если я упаду, вы двое будете гореть в Аду, поняли? Реквизит на месте? Хорошо. Массовка где?! Пускай не мешаются под ногами и учат танец. Мадара, отойди, обещал не помогать, так хоть не мешай. — он громко хлопнул в ладоши, — Все готовы? Мы поразим их, это новое, это жуткое, а главное — правдивое. Так воплотим же истинное искусство на сцене, расскажем всю правду посредствам лжи. Люстру в зале погасили, шепот всюду утих, а за кулисами замелькал свет другой, менее пышной и помпезной люстры. Тяжелая кулиса медленно поднялась — все эти изменения проводились посредствам натянутых всюду под потолком тросов. Оркестровую яму наполнили музыканты, и несколько минут зал наполнялся интригующей тишиной, пустая высокая сцена была залита приглушенным светом, на ней стояла лишь тонкая громадная стена из дерева, явно выполняющая роль декорации. На этой стене был живописно выведен легко узнаваемый тусклый Лондонский пейзаж, с Биг-Беном и сияющими в синем небе звездами. Наконец на сцену вышли двое мужчин в мрачных темных костюмах на старинный манер. В одном из них многие без труда узнали английского посла, Хошигаке Кисаме, Императрица даже успела шепнуть сидевшему рядом Орочимару: — И как они уговорили посла в этом участвовать? Однако министр лишь рассеянно кивнул — он, словно пораженный, смотрел на второго человека, облаченного в черный закрытый костюм и с интересом рассматривавшего публику. — Этот город завёрнут, как в саван, в туман, — торжественно и поэтично начал свою речь Кисаме, вглядываясь в каждого зрителя. Он все еще говорил с едва заметным английским акцентом, однако каждое слово давалось ему с удивительной легкостью, — И царит в нём безумье, порок и обман. Город мрачных трущоб, весь изглоданный злом, По ночам его мгла накрывает крылом… И в роскошных дворцах вечный холод и тлен, И часы мертвецам отбивает Биг-Бен. — далее он словно обратился к своему напарнику: — Вы не бывали в Лондоне, сэр? Этот город безукоризненно сер… Вмиг заиграла динамичная музыка, Кисаме отбежал чуть в сторону от центра сцены, дабы открыть хороший вид на декорации. Тем временем красноволосый юноша сделал несколько уверенных шагов назад, позади него быстро спустилась на двух тросах горизонтальная перекладина, напоминающая качели, тот твердо сел на нее, после чего тросы так же быстро поднялись вверх, вместе с актером, под самый потолок. Зрители ахнули — столь опасный трюк на театральной сцене совершался впервые. К низу на тонких канатах спустились деревянные куклы в полный человеческий рост, с подвижными конечностями и в одеждах простых лондонских горожан семнадцатого века. Судя по всему, он снял их с массивных балок под потолком, скрываемых за кулисами. Всего этих кукол насчитывалось около шести, актер под потолком был едва различим из зрительного зала, и многим не верилось, что он один управляет шестью марионетками в полный человеческий рост — предполагали, что под потолком прячутся еще несколько людей. — Наш бренный мир задуман Им — вновь мелодично продолжил Кисаме, театрально взмахивая руками, — Как царство света и покоя. Наш мир и должен быть таким, Но где вы видели такое? — в момент его речи марионетки ритмично двигались на фоне мрачного лондонского пейзажа, сливаясь в едином буйственном танце, расходились и сходились вновь, пугающе поднимали руки, приближались к краю сцены и вновь отдалялись. Зрители восторженно наблюдали столь необычное представление, некоторые, особо любознательные, пытались разглядеть руки человека, управлявшего ими — действительно казалось, словно за всех кукол отвечает один единственный актер, что еще более поражало светские умы. — Любому в душу наплюют, Не пощадив заслуг и судеб. Тут и ограбят, и убьют, И оболгут, и обессудят. — особый акцент он сделал на нескольких строках, которые едва ли не пропел грубым голосом: — Люди, добрые люди, Пусть наш мир добром, Добром пребудет! Своих детей едят отцы, Творцы себя съедают сами, По свету бродят мертвецы — говорил жутко и как бы громким полушепотом, широко раскрывая глаза, — С такими добрыми глазами… — Люди, добрые люди, Пусть наш мир добром, Добром пребудет! После окончания речи Кисаме, марионетки словно сами «ушли» за стену декорации, а актер под потолком скрылся куда-то, не спускаясь даже на пол. Англичанин вновь прошел в центр сцены и громко, как бы подводя зрителя к самой истории, произнес: — Эта леденящая душу история произошла ровно 150 лет назад, или раньше, или позже, но до сих пор она будоражит воображение и кровь её нет-нет да и проступит на серых лондонских мостовых. — он манерно поклонился и проследовал за кулису. Зал вспыхнул восторженными аплодисментами. — Куклы… что за вздор. — фыркнул Дейдара на ухо приятелю. Итачи лишь тихо усмехнулся в ответ, его самого не малость поразила эта сцена, хоть это и был лишь пролог истории — марионетки танцевали, словно живые люди, в руках одного человека. По завершению первой сцены Сасори перепрыгнул на толстую широкую балку под потолком, на которой до этого стояли куклы, быстро и незаметно пробежал по ней в сторону кулис и спустился по тросу на пол, где его уже ждали другие актеры и смена костюма. — Почему правая сторона провисала? — раздраженным шепотом прошипел он, когда на сцену уже выходил другой актер. Оказалось, что во время выступления с левой стороны трос, на котором крепилась импровизированная качель, держал Хидан, а с правой — другой актер, с физической точки зрения на порядок слабее его. В конечном счете, уже в конце арии, Мадара не выдержал, замечая, что вот-вот, и правая сторона заметно просядет, отчего Сасори покатится вниз, и перехватил трос на себя, с возмущенным видом удерживая его до конца выступления марионеточника. Узнав из уст Конан эту историю, Сасори злорадно хихикал в сторону гордого графа, пока та помогала ему надеть на руки реквизит. Тем временем на сцену уже вышел следующий актер — перед зрителями предстал высокий мужчина, облаченный в черную мантию с длинным плащом, в некоторых местах мешковатую. Однако главной отличительной чертой его была деревянная маска на лице, с прорезями в глазах и у рта, чтобы голос его из зрительного зала было идеально слышно. Маска была объемная и изображала, будто с некоторой иронией, грустное лицо с черными глазами. Он быстро проскочил к середине сцены и веселым голосом, в такт ритмичной быстрой музыке со средневековыми мотивами, начал свой монолог, активно при этом жестикулируя и резко двигаясь по всей сцене, словно вырисовывая геометрические фигуры на полу. Оказалось, что маска ничуть не сковывала его забавной харизмы, подкрепляемой звучным веселым голосом и театральными жестами рук: — Ужасней истории вы не найдете, И нету баллады печальней на свете, Чем эта о бедном цирюльнике Тодде, И юной прекрасной жене его — Бетти. С малюткою дочкой и Бетти прекрасной Жил в доме уютном цирюльник счастливый. Но раз, возвращаясь домой после казни, Красавицу встретил судья похотливый! Красавицу встретил судья похотливый! — он вышел в самый центр сцены и громко ударил ногой в такт музыке. Веселый голос рассказчика создавал внутри каждого странные смешанные чувства, что, без сомнений положительно влияло на зрителя, — Расчет у судьи был безжалостно точный, Он дело состряпал по ложным доносам. И вот, разлученный с женою и дочкой, Был бедный цирюльник на каторгу сослан! Был бедный цирюльник на каторгу сослан! Мерзавец-судья домогался до Бетти, Пока ее муж был закован в железе. И бросилась в реку она на рассвете, И юное тело поплыло по Темзе! И юное тело поплыло по Темзе! — после этого он сместился в правую сторону сцены, к самому ее краю, и, наклоняясь ближе к публике, словно ловя на себе пораженные взгляды, загадочно и уже более серьезно, таинственно разводя руки в стороны, прозаично продолжил: — С надеждою в сердце и бритвой в кармане невинно осужденный Суинни Тодд после двадцатилетней каторги возвращается в родной город. И что же? Он узнает, что его жена покончила с собой, а малютка-дочь бесследно пропала. — рассказчик сел на самый край сцены, и манерным жестом руки указал зрителю наблюдать за происходящим в центре сцены. Декорация сменилась: кто-то спустил с потолка длинное черное полотно, перекрывающее полностью лондонский пейзаж. На сцену медленно вышел красноволосый юноша, облаченный теперь в потрепанный костюм каторжника, с кандалами и оборванными цепями на тонких руках. Он встал в самый центр, выждал с полминуты, заиграла тихая трагичная мелодия. — До судорог, до бреда, до рыдания, до порванных от напряжения жил… — он читал громко и звучно, вглядываясь холодным взглядом в зал так, что у некоторых пробежали мурашки по коже, — Я сохранял свои воспоминания, Которыми все эти годы жил. Я их хранил на сумрачной вершине, Во тьме бездонной пропасти хранил. На самом дне хрустального кувшина, Как каплю высохших чернил! — голос словно оборвался, актер в несколько шагов приблизился ближе к черному полотну, поднимая вверх руки, на которых зазвенели кандалы. За полотном засверкали огни свечей, придавая его лицу и волосам еще более огненно-красный оттенок, юноша быстро и с точной расстановкой продолжил: — Удавкою тугой — сжимает горло ворот мне! Напасти мои превращаются в змей! Кровью памяти моей обрызган город. — он крепко сжал руку перед собой в кулак, не отрывая от зрителей пронзительного взгляда, — Кровью памяти моей, Кровью памяти моей! После завершения монолога актер вновь медленно скрылся за кулисой, оставляя после себя восторженное впечатление: голос, мимика, жесты — все это сливалось в нем в единое и составляло холодящий душу и до ужаса пугающий образ. Цунаде заметила, как ошарашенно взглядывал на сцену Орочимару, словно увидел ужас во плоти. Однако после секундного удивления, министр ядовито усмехнулся каким-то собственным мыслям. — Никем не узнанный, Суинни Тодд поселяется на улице Флит-стрит. — вновь подал голос рассказчик, — В том доме, где жил когда-то с молодой женой, где царили когда-то любовь и счастье, а теперь его дом принадлежит соседу-мяснику. В нем Торгует пирожками из тухлого мяса племянница мясника Ловетт… Сасори в это время предстояло переодеться в очередной костюм за несколько минут, пока литератор рассказывает свою историю. — Как там публика? — шепнула ему Конан, подавая в потемках закулисья коричневый тканевый жилет. — В ужасе — все, как и полагается. — усмехнулся он. Пока рассказчик в маске продолжал читать историю, на сцену выехал громадный деревянный эшафот, около которого в правой части, где до этого скрылся Тодд, столпилась массовка в старинных британских костюмах. — …А сластолюбивый судья, разрушивший жизнь Суинни Тодда, стал тем временем главным лондонским судьей. Самым главным лондонским судьей! Он совращал женщин и казнил мужчин, он не щадил стариков и детей… А публичные казни превратил в кровавые шоу! Раздалась барабанная дробь, на сцену вновь выскочил Кисаме, переодетый теперь в костюм возрастного мужчины, и громким ликующим голосом крикнул как бы в толпу: — Все сюда, кто хочет справедливого законного суда? Скорей сюда, да! Сюда, сюда! — он громко рассмеялся и убежал в противоположную кулису. На сцене появился широкоплечий мужчина, облаченный в дорогой костюм, состоявший из рубашки, камзола и верхнего кафтана — это и был судья. Его отблескивающие серебром волосы сверкали в свете люстры над сценой, а лицо исказила безумная гримаса. Он в два шага приблизился к краю сцены и резко крикнул: — Нет добра! — судья громко и безумно рассмеялся, — Без петли и топора! Справедливость торжествует Сегодня больше, чем вчера. — он отрывисто развернулся на месте, подбежал краю высокого эшафота, на ходу расталкивая толпу, и вскричал: — Эй, палач, пора! Это настоящий праздник — казни, казни, казни, казни! Все на свете серо, кроме крови, крови, крови, крови! — мужчина взбежал по ступеням на эшафот, где в такт резкой и пышной музыке двигал плечами и грубым злобным голосом, словно то была и не игра вовсе, продолжил: — Казним жестоко, но справедлив приговор! Зуб — за зуб, за око — око, За все решит топор. Палача, топор! — вновь он прокричал куда-то в толпу, после чего выхватил из рук одного из мужчин длинную остро заточенную косу, набожно перекрестился и продолжил с азартом и безумным блеском в глазах: — Мы накажем зло порока, Зуб — за зуб, за око — око. Нету в мире платы, кроме Крови, крови, крови, крови! Громко рассмеявшись, судья оставался еще на эшафоте, с некоторым сумасшествием и острой улыбкой оглядывая толпу. В этот момент на сцену, близ массовки, резкими шагами прошел красноволосый Тодд, в его руках сверкало острое лезвие, он попытался приблизиться к судье, однако внезапно за руку схватила его скрывавшаяся до этого в толпе брюнетка, волосы которой были заколоты в высокую прическу с белым цветком. Она одернула юношу и насилу утащила вновь в толпу. Рассказчик тем временем говорил: — Во время казни Суинни приходит на площадь. Он хочет прорваться к судье. Он достает из кармана бритву, но кто-то останавливает его. Это Ловетт… Когда-то маленькой девочкой Ловетт была влюблена в прекрасного молодого цирюльника. Она единственная узнала его и не хочет, чтобы он снова попал за решетку. — актеры вновь скрылись за кулисами, оставляя рассказчика одного на сцене, пока деревянный эшафот медленно переезжал за занавес, — В каморке над пирожковой Ловетт Суинни открывает парикмахерскую и до поры до времени просто бреет клиентов. Но вот в один прекрасный день появляется мясник — дядя Ловетт — с огромной мясорубкой, в которую можно запихнуть целого барана! Пока декорации сменялись, Сасори, находившийся в противоположной от Хидана кулисе, вслух возмущался каждым недочетом: — Просил же я его не креститься на сцене. Придурок, это могут не так воспринять. — По-моему, пока что все идет прекрасно, — спокойным шепотом проговорил Мадара, успевший мельком оглядеть зрительный зал из-за плотной шторы. — публика шокирована и в неподдельном восторге. По залу действительно пробежал мелкий шепот: — Невероятно. Ты видела, что они устроили с марионетками? — проговорил Канкуро сестре, — и то все был один человек. Декорации здесь — отдельное представление. — Ужасно, — тихо шептала себе под нос Хината, — Неджи, они столь странно играют… — Почему же? — так же тихо переспросил барон. — Актеры так не играют. Я не знаю… я не могу понять. — не унималась обеспокоенная девушка. Ее глаза действительно словно видели более, чем все остальные в зале, однако она все еще не могла различить, что же странного в этих актерах. На сцену выдвинули еще две деревянные стены, изображавшие интерьер старенькой британской цирюльни, так, что между ними оставалось пространство, в которое мог пройти человек. Из-за кулис вышел Кисаме в костюме мясника, он с трудом двигал перед собой большую тяжелую машину прямоугольной формы с открытой верхней крышкой. Вновь заиграла музыка. — Новая эпоха! Век машин! Он достиг невиданных вершин… — Технический прогресс! — из-за декораций вышел Тодд, с интересом оглядывая со всех сторон загадочную машину. — Ну-ка, ну-ка! Что это за штука? — выбежала за ним девушка в старомодном простеньком платье с коричневым фартуком. — Новая покупка! Это мясорубка! — отвечал мясник, самодовольно указывая на машину, — Рубит мясо, режет жилы, мелет кость. Вот такая вот производи-тель-ность… Рубит, режет, мелет… Мы поставим агрегат на кухне! — Толку мало, если мясо снова стухнет… — вкрикнула девушка. — Химический процесс! — добавил Тодд. — Наука и прогресс приносят капитал! Рубит мясо, режет жилы, мелет кость. Вот такая вот производи-тель-ность… — с хитрой улыбкой мелодично произнес мясник, вскидывая указательный палец вверх. — Вы слышали? «Прогресс?!» А мне крутить шарманку! Тогда уж сразу к ней купите обезьянку! — добавила девушка, вновь скрываясь за декорациями, куда за ней мясник толкнул и мясорубку, спрятав ее за одной из деревянных стен, после чего вновь вернулся к зрителю, вынося за собой небольшой стул, на который он сел посередине сцены, пока литератор продолжал свою историю: — Мясник заходит к Суинни побриться. Разумеется, бесплатно, ведь он хозяин дома. Расслабившись в парикмахерском кресле, мясник хвастает, что получил этот дом практически даром благодаря дружбе с судьей, — на этом моменте Тодд замер позади мясника с ножом в руке и широко распахнутыми глазами, — и тут Суинни понимает, кто написал на него когда-то ложный донос. Бритва замирает у горла мясника. — рассказчик вновь поворачивается лицом к сцене, где Тодд резко схватил мясника за волосы, с силой откинул его голову назад, оголяя шею, и приставил клинок прямо к тонкой коже. — Что ты вспомнишь перед тем Как покинешь этот мир совсем? — обезумившим громким шепотом говорил актер, — Может хоть кого-то ты любил? Или сам любимым был? — он громко и злобно рассмеялся: — Или помнят мясники Лишь кровавые куски? Или снятся палачам Только жертвы по ночам? — Умоляю… Я не знаю… — Может вспомнишь детский сон, Где взлетаешь в небо, невесом, Или цвет любимых глаз Ты припомнишь в свой последний час? — Ради Бога, все возьми что хочешь! — кричал мясник. — А вернешь ли мне жену и дочку? — так же громко и с пугающим содроганием в голосе крикнул Тодд, после чего резким движением перерезал горло, из которого брызнула алая кровь. Руки актера так же запачкались кровью, он в судорожном недоумении коснулся пальцами лица, оставляя и на нем кровавые пятна, в цвет растрепанных алых волос. Вся эта сцена выглядела настолько жутко и правдоподобно, что многие дамы в зале вскрикивали и закрывали глаза. Императрица с интересом наблюдала за происходящим. — Gott, что за актера они взяли… — с отвращением прошептал Итачи. — Будто действительно прирезал. — кивнул ему князь, внимательно всматриваясь в сцену. Одна из деревянных декораций позади актеров прокрутилась вокруг собственной оси на механическом кругу, открывая за собой стоявшую у стены мясорубку. — Не зная, куда спрятать труп мясника, Суинни тащит его в подвал и укладывает в мясорубку! — взволнованно жестикулировал рассказчик. Из-за второй декорации на сцену выбежала ошарашенная девушка, — За этим занятием его застигает Ловетт. Суинни снова берется за бритву, но… Молодая женщина спокойно подходит к мясорубке и начинает крутить ручку. Актеры застыли в немой сцене: Ловетт стояла близ мясорубки, а Тодд навис над ней с поднятым вверх сверкающим клинком. Заиграла мелодичная трагичная музыка. — Волнующий миг, сладкий миг. Свершилась детская мечта: Что мы с тобой в мире одни: Лишь ты, и я, и темнота. — пропела девушка, приближаясь к Тодду и касаясь его руки, — Мне хочется плакать и петь: И быть с тобой, во тьме с тобой, А если вдруг явится смерть, То пусть ее зовут Любовь. Я столько лет тебя ждала, Что мне уже не страшно… — она обратилась лицом к зрителю, вскинув руки. Цунаде с опечаленным выражением лица глядела на свою фрейлину. Она играла столь искренно, что даже на глазах Императрицы засверкали слезы. — Пусть любовь — убийца, Сердце не боится, Если ждет любви оно. Все равно! От нее не скрыться, Что должно случиться То случится все равно. Раз оно. Суждено! — девушка упала на колени перед Тоддом, она действительно словно и не играла. Никогда до этого она не пела столь трагично и искренне на репетициях, от чего даже Сасори стоял словно пораженный. Однако он заметил ее взгляд: она смотрела прямо на него, однако взгляд ее был рассеян, будто перед собой она видела кого-то совершенно иного. На глазах актрисы засияли слезы, а голос обрывался. Никто никогда не видел, чтобы Конан играла настолько правдиво, однако собственные воспоминания помогали ей пробудить это искреннее чувство, в котором нуждается театральная сцена. — Я жду этот нежный удар И не боюсь, я не боюсь: Достанется мне щедрый дар — На шее нить кровавых бус. Я столько лет тебя ждала, Что мне уже не страшно… Тодд выронил лезвие, которое со звоном ударилось о пол, нежным и трепетным движением руки поднял ее с колен и тепло обнял. Этот момент изначально планировался в сюжете, однако на этот раз Сасори обнял девушку по-настоящему и тихо, так, чтобы не слышно было со сцены, шепнул ей: — Боль пройдет. — Так любовники становятся сообщниками. — заглушил его голос звучный литератор, — Как жить, когда душу сжигает огонь мести? Деревянные декорации вновь убрали со сцены, оставляя позади актеров лишь черное полотно. Ловетт мягким шагом вернулась за кулисы, откуда за ней вышел худощавый мужчина с большим деревянным крестом и книгой в руках, все его тело окутывала черная ряса священника в пол, а половину лица закрывали длинные красные волосы. — Суинни идет в храм, но священник лишь подливает в огонь масло. — Мясник? — грозно рассмеялся священник, — Один жалкий толстый мясник? Смешно! Виновны все! И богатые, и бедные, и сытые, и голодные. Все, кто из трусости или корысти дали втоптать в зловонную грязь любовь, веру и справедливость! — Священник не только отпускает грехи, но и благословляет Суинии на новые убийства. — словно обеспокоенно констатировал рассказчик, после чего оркестр начал играть новую мелодию. — Яд настоятеля глубоко проник в его душу. — Вот наконец-то прорвалась с этой первой кровью Боль моя, боль моя. — тихо произнес Тодд, сдавливая трясущимися руками собственную грудь. Однако через мгновение он вновь расплылся в хищной безумной улыбке, сверкая темными карими глазами, а звуки музыки стали громче: — Но кто сказал, что Он не сможет мне простить? — юноша вскинул вверх указательный палец, — Он слишком слаб, он сам не в силах отомстить! Он слишком добр, он слишком слаб. — Как ты быстро смог заучить урок. — Он сам своих заветов — враг! — Скажи, а кто сегодня без греха? — злобным грубым голосом начал свою арию священник, выходя в центр сцены, — И что сегодня надлежит у нас считать грехом? Когда потоки зла и пену лжи несёт река, Все сходит с рук, когда вокруг Гоморра и Содом, Кругом темно, И даже днем в твое окно Уже не светит солнце. И вокруг всем давно Стало все равно. — Я буду рад стоять у врат. Пусть стоит у врат мой заклятый враг! — подбежал к нему Тодд, безумно оглядывая зрителей. Его взгляд рассеивался, от того каждому казалось, будто актер смотрим прямо ему в лицо, — Что в ад, что в рай, что в рай, что в ад, что в рай, что в ад! — По всей земле змеей ползет разврат, — торжественно вскричал священник, отбрасывая в сторону волосы у лица, — Ты, как солдат, бесстрашно вставший на его пути, И каждый, кто перед тобой хоть чем-то виноват. Кем бы он не был, должен, должен кару понести! Тут виноват и прокурор, и адвокат, и судья продажный Виноват, виноват! Каждый виноват! — он на театральный манер вскинул вверх руки и пронзительно рассмеялся. — В Лондоне стали бесследно пропадать люди. По темным улицам ползут чудовищные слухи, а из мясорубки — человеческий фарш… Пирожки Ловетт стали пользоваться большим спросом, тем более, что порой посетители находят в них то серебряную пуговицу, то золотую запонку. — рассказчик ядовито усмехнулся, — Да-а, жизнь полна сюрпризов! Но судья! Судья — как до него добраться? И тут фортуна решила улыбнуться Суинни. Как Денди лондонский одет, в цирюльню заходит франт. Ему повезло: он выиграл в лотерею счастливый билет. Билет на бал-маскарад к судье. Тем временем на сцене шла активная смена декораций: выдвинулись вновь два деревянных полотна, засиявших теперь яркими огнями придворного бала. Их расположили с небольшим расстоянием между друг другом, образовывая тем самым невидимый коридор. — О-о, это действительно счастливый билет! — поднялся со своего места рассказчик, проходя в центр сцены, — Взмах бритвы, и — окровавленное тело франта следует привычным маршрутом из кресла в мясорубку. Облачившись в костюм смерти, сменив бритву на косу, Суинни отправляется на бал к судье! В одно мгновение мужчина сорвал с себя плащ, под которым оказался пышный маскарадный костюм. Это была удивительно драгоценная одежда из травчатой серебряной парчи, густо протканной золотом. Литератор одним шагом заглянул за кулису, где схватил небольшой деревянный и покрытый лаком столик, на который выставили за тем позолоченный канделябр и бокал вина. В заигравшей музыке звучали таинственные пугающие нотки, сопровождавшие атмосферу всей мрачной сцены. — Старый замок сверкает Огнями в ночи. — мелодично и весело продолжал рассказчик, подхватив для виду бокал вина, — Там вина и шампанского Льются ручьи. Королевский судья Пригласил всех на бал. — из-за декораций начали выходить люди, пышно и торжественно одетые, в отливающих золотым и серебряным блеском масках, среди которых танцевал и богато одетый судья. Они по парам исполняли вальс, кружились всюду по сцене, пока рассказчик подходил все ближе к проему между двух деревянных полотен позади. Он как бы для приглашения приклонил голову и вскинул ладонь, на которую через мгновение положила руку вышедшая в проем смерть, облаченная в длинный черный плащ с капюшоном, закрывающим полностью лицо. — Только смерть почему-то Судья не позвал. — литератор подвел свою спутницу сквозь танцующих людей к самому краю сцены. — Но разве смерти нужен Пригласительный билет? Нет! — хриплым голосом вскрикнула смерть, после чего одним взмахом руки смахнула перед зрителями капюшон, за которым скрывалось лицо обезумевшего Тодда. Рассказчик подвел его к левой стороне сцены, после чего присоединился к танцующим дамам в пышных платьях, под руку с ними отплясывая минуэты. — Веселился, сверкая, при блеске свечей. Хоровод из шутов, королей, палачей. И звучал менуэт, и звучал контрданс, И сатиры пускались с пастушками в пляс. И стояла она одна, — он вновь указал рукой с бокалом в сторону стоявшего неподалеку Тодда, — И как мрамор была бледна. Среди юных принцесс и фей, Странный гость из царства теней. А на башне пробило двенадцать часов, И послышалось дальнее уханье сов, И тогда распахнулось от ветра окно, И погасли все свечи, и стало темно! В следующее мгновение музыка резко остановилась, Тодд приблизился к стоявшему на столике канделябру и задул свечи, а люстра под потолком в одно мгновение погасла. Весь зал наполнился тьмой, но уже через мгновение на сцене среди толпы вновь зажгли несколько канделябров, однако актеры теперь были освещены лишь огнями свечей, отчего все это выглядело еще более жутко. Люди в маскарадных костюмах столпились вокруг лежавшего в луже крови судьи. — Свет зажгли и увидели тело судьи, И кровавый листок у него на груди: — рассказчик со свечой в руке нагнулся к телу и поднял с него окровавленную записку, — «Сотни раз ты к невинным На казнь меня звал, Но забыл пригласить Ты старуху на бал» — И я тебя с собою Заберу на тот свет! — послышался откуда-то яростный голос Тодда, после чего тот скрылся за кулисой. — И звеня порвалась струна. И разбился бокал вина. — мужчина нарочито отбросил бокал в сторону так, что он в осколках разлетелся по сцене, зрители вновь ахнули, — Скрылась в тучах луна, а с ней Странный гость из царства теней… Актеры покинули сцену, оставляя все вокруг в полнейшем мраке. Люстру более не зажигали. Слышно было, как на сцене вновь сменяют декорации и убирают осколки стекла. Даже рассказчик, сопровождавший зрителя на протяжении всей истории, скрылся куда-то во тьме. Тем временем за кулисами, пока сменялись декорации, Сасори готовился к своему последнему выходу. — Сможешь отыграть финальный монолог? — с некоторым недоверием и вызовом подошел к нему запыхавшийся литератор. — Мне и не надо играть. — усмехнулся юноша, подхватывая в руки свечу. С минуту все молча вглядывались в чернеющую тьму, в нетерпении ожидая, чем закончится эта история. По двум сторонам сцены установили ажурные канделябры — теперь она освещалась лишь теплыми огнями свечей. Тодд, с зажжённой свечой в руке, медленными твердыми шагами вышел на середину сцены. Зрители с замиранием сердца смотрели на него. Вновь заиграла печальная лиричная музыка. — Мечтать о счастье — так смешно, Когда всё в жизни решено, Когда как воду вновь и вновь, Ты проливаешь чью-то кровь. — он медленно взмахивал руками, в которых трепетал тусклый огонек, — И снизу дно, и сверху дно, кругом темно. И даже днём в твоё окно, не светит солнце. И ночью беззвёздно в твоей душе! — юноша подошел к самому краю, безумным взглядом всматриваясь в зрителей. Этот взгляд: дикий, злобный и беспросветно темный, пробирал до самой души. В момент паузы между репликами он успел разглядеть первый ряд. Орочимару встретил его глаза с самодовольной усмешкой. В следующий миг он заметил, как бледные руки красноволосого актера покрылись мелкой дрожью, а в глазах с новой силой запылала ненависть. — Счастье, счастье, что это слово значит? — срывающимся голосом вскричал он, отрывая от первого ряда застывший взгляд. Ничто не должно помешать игре, а этот миг лишь еще более разгорячил его. Счастье, счастье, а так нужна удача! Конечно каждый виноват: и прокурор и адвокат, Конечно должен кто-нибудь Их отправлять в последний путь. Но не уснуть и не вернуть Жену и дочку. Тут лишь судья и в этом суть, Поставить точку. Но где он, мой демон, неуловим! И снизу дно, и сверху дно, кругом темно. И даже днём в твоё окно, не светит солнце. Счастье, счастье, что это слово значит? Счастье, счастье, а так нужна удача! Мое, мое счастье! — он крикнул, взмахнув свечей, от чего та погасла, упал на колени, словно от адской боли склонил голову и сжал руками волосы. Занавес медленно опустился. — Это… искусство. — ошеломленно прошептал Дейдара. Итачи лишь кинул на него обеспокоенный взгляд, однако ничего не произнес. В этих темных глазах главного актера он разглядел ужасно много боли и ярости. — Я поняла, что не так, — Хината все так же тихо наклонилась к брату, — они… они не играют. Это так страшно. Они совершенно не играют. — Что за глупости? — вскинул бровь Неджи, — Как они могут не играть? Однако баронесса ничего не отвечала, а вместо этого лишь со страхом глядела на сцену. Перед опущенной кулисой вышел вновь человек в маске и загадочно проговорил: — Так закончилась эта жестокая история — правдивая история Суинни Тодда, цирюльника с Флит-Стрит. История, отголоски которой до сих пор слышны под Вестминстерским мостом и под сводами Ковент-Гардена. Вы не бывали в Лондоне, сэр? — обратился он к залу, — Этот город безукоризненно сер. Вечно серые дни, Вечно серый рассвет, Ветер рвёт как клочки Прошлогодних газет. От сгоревших судеб поднимается дым, И нигде и нигде, нету места живым. И течёт в его жилах, как ржавчина, кровь, Этот город безукоризненно мёртв! Рассказчик выдержал непродолжительную паузу, поклонился, торжественно вскинул руки и произнес: — Всем спасибо, дамы и господа! Зал вновь залился восторженными аплодисментами. Всюду новым пламенем разгорелись разговоры и возгласы, пышную люстру вновь зажгли, и зрители начали подниматься со своих мест в ожидании продолжения вечера. — Я в восторге и поражении. — проговорила Императрица, приближаясь к выходу из зрительного зала, где ее ожидал один из множества придворных лакеев, — Проследуйте за кулисы и пригласите актеров на вечер, они проделали невероятную работу, какая эмоция, какая смелость… Хочу непременно видеть их еще раз лично. — Вы уверены? — шепнула ей Сакура, — Приглашение театральных актеров на светское мероприятие может показаться дурным тоном. — Непременно уверенна. А правила тона здесь устанавливаю я, поэтому передайте мои слова за кулисы как можно скорее. Лакей быстрым шагом направился за сцену. Богато одетые представители высшего общества размеренно переходили в большую залу, где уже были приготовлены напитки и закуска, между собой все бурно и с новой силой обсуждали пьесу, многие с трепетом вспоминали лица актеров, других поразили декорации и новаторское для классического театра освещение, а самые любознательные пытались понять, в чем же заключалась главная мысль и символизм сюжета. Сверкающий золотом зал, как и до начала представления, наполнился оживленными голосами, смехом, стуком бокалов с игристым вином и музыкой. Находились новые и старые знакомые, дворяне вновь сходились по компаниям или подходили с поклоном к Императрице, которая, как и следует, пребывала в кругу почтеннейших государственных лиц. После того, как громадная штора кулисы опустилась на сцену, Сасори едва сумел дойти до костюмерной, где без сил упал в кресло, не переменив даже костюма. Руки дрожали. — Этот ублюдок… он сдохнет. — прошипел он сквозь зубы. Схватившись за виски, юноша все еще мелко дрожал, по телу бежал холод, словно его вновь окутал ледяной дождь, стекающий по щекам, ночная улица, полнейшее одиночество и безысходность. Иные люди в момент самой кризисной точки своей жизни обращается к Богу, но человек, от которого отвернулся Бог, обратится к искусству. Через минуту в комнате уже столпилась вся труппа, которая точно так же, как и зрители, бурно обсуждала столь долго ожидаемое выступление. — Мы их поразили, — проговорил Нагато, снимая с плеч черную накидку священника, — и, судя по шуму и смеху из парадной залы, никто в действительности и не догадался об истинной задумке. Конан, твоя сцена была великолепна, столько эмоции в одном монологе, ты прекрасно справилась. — Принесите воды! — крикнул литератор одному из мелких работников театра, — Всю пьесу просидеть на сцене, друзья, весьма непросто — я едва ли не сорвал голос. В следующую минуту в костюмерную постучал императорский лакей, с величественным и торжественным видом передал актерам слова Цунаде, поклонился и покинул помещение. — Ха! — в яростном торжестве вскричал Мадара, — Мы все сделали верно! А теперь быстрее переодевайтесь и отправляйтесь к гостям, вас ждут. Главное — не забывайте своей истинной цели и ведите себя так, как и подобает в обществе, дабы укрепиться в нем. Schneller, schneller. (нем. — Скорее, скорее.) Сборы ускорились, все переодевались в свои парадные костюмы, заранее заготовленные. Литератор вновь раздражал всех поисками очередной маски, Нагато объяснял Хидану, что ни в коем случае нельзя упоминать в высшем обществе, а Сасори у зеркала педантично стирал с лица жидкую алую краску, имитирующую на сцене кровь. Когда все приготовления были завершены, вся труппа, за исключением Мадары, с немалым нетерпением направилась к гостям. В дверях пышной шумной залы наконец появились долгожданные актеры. Все взгляды тут же устремились к ним, некоторые представители знати подходили, расспрашивали их о чем-то и вновь возвращались к своим компаниям. Императрица тоже не могла не поприветствовать лично столь знаменательную труппу, особенно она восхищалась своей фрейлиной, которая скромно принимала все комплименты, и главным героем, который так же любезно поклонился и представился Ее Величеству, после чего та увела Конан к своему кругу, где теперь, помимо лиц государственных, вокруг прекрасной девушки столпились и многие придворные дамы. Актеры разделились по зале, у каждого из них здесь уже была своя задуманная роль. Близ входа Сасори остановился на несколько минут, для виду принял бокал вина и в нетерпении ожидал теперь запоздавшего литератора, изучающим взглядом оглядывая толпы веселящихся представителей высшего света. Этот человек в истинном своем лице был угрюм и неразговорчив, однако в нужной ситуации умел правильно преподнести себя и сказать правильное слово, дабы из ситуации этой вывести все положительные для себя моменты. Изредка, когда затрагивали его убеждения, раздражался болезненно и был очень не воздержан на язык. Старался он одеваться чисто, несмотря на чрезвычайную свою бедность. Трудно представить себе, как нищету свою способен он был переносить, даже и не думая о ней вовсе. В своей компании говорили о нем как о чрезвычайно гордом молодом человеке, впрочем, лет уже двадцати восьми, со значительным образованием, но по большей мере самоучка. Казалось бы, писаный красавец, с чарующе-необычным ярким цветом волос, а в то же время и говорили, что лицо его напоминает маску. Впрочем, многое говорили и о его чрезвычайной телесной силе, несмотря на невысокий рост и худощавое телосложение. Наконец, в дверях появился уже немалоизвестный всем мужчина с весьма эксцентрическими манерами. Одет он был прилично, даже, можно сказать, весьма дорого: в черном фраке немецкого покроя большим воротником и лацканами, за которым виднелся такой же темный жилет и галстук, а крупные руки прятали черные кожаные перчатки. Однако странной особенностью его стройной вытянутой фигуры (заметно было, что человек умеет держать себя в обществе) была бессменная деревянная маска, скрывающая лицо. Это была другая маска, нежели на сцене: теперь это было более нечто абстрактное, с объемным носом и прорезью для глаз, сама маска овальной формы украшалась незамысловатым округлым узором. Многие обратили внимание на столь странный эксцентрический вид человека, ведь все остальные актеры, конечно, при выходе в общество переменили свои костюмы. В первую очередь мужчина приблизился к Сасори, заметив, как тот многозначительно взглядывает на него. — Где Учихи? — шепнул ему актер. Человек в маске за полминуты оглядел зал, даже приподнимаясь на цыпочки, чтобы лучше увидеть лицо каждого из присутствующих, а затем быстрым шепотом проговорил: — Рядом с Императрицей черноволосый с противным видом, генерал-майор, он точно опасен. Вон, там, у стены по левую сторону, Учиха Саске, этот уже интересней. В дальнем углу в компании, рядом с блондинкой, Итачи, тут посложнее, но может тоже что-то выйти, если с младшим не получится. — Понял. — с хитрой улыбкой кивнул ему Сасори и они разошлись в разные стороны, словно этого разговора и не было. Актер уверенным шагом направился через всю залу к левой ее части, не отрывая сосредоточенного взгляда от младшего графа. План с каждым шагом все более формировался в его голове, однако внезапно прямо перед ним, словно из ниоткуда, появился министр образования, наотрез перекрывая собою путь. Он с ядовитой усмешкой приблизился к ошарашенному и вмиг побледневшему актеру, после чего любезно и торжественно протянул: — Сасори, mon cher ami, сколько же лет мы не видались! — министр все ближе подходил к юноше, с каждым шагом намеренно сокращая дистанцию, он видел, как мелкая дрожь вновь прошла по рукам Сасори, лицо которого при этом сохраняло отстраненный и грубый вид, — Лет эдак… пятнадцать прошло или четырнадцать, и не вспомню уже. А ты совсем не изменился, ни капли, я весьма рад, и даже взглядываешь все так же. Я был весьма поражен увидеть тебя на сцене, да еще и в такой роли, в положительном, конечно, смысле… Кто же знал, что ты столь прекрасный актер, никогда бы и не пришло мне подобное в голову. — У меня был лучший учитель. — безэмоционально отрезал юноша. — Благодарю, — Орочимару расплылся в приторно-сладкой хитрой улыбке, — «Я сохранял свои воспоминания, которыми все эти годы жил. Кровью памяти моей»… Какие строки, а как сыграно! Это непременно твоя роль, и судьба, и герой, и жизнь его столь подходит, однако… — Однако моя жизнь хуже, а память, как и смерть, неистребима. — прищурился Сасори, вновь поднимая взгляд на министра. Однако, юноша то и дело осекался, не в силах долго сохранять зрительный контакт с эти человеком. — Что же ты такой хмурый? Впрочем, ты всегда был таким, признаюсь честно, я думал, ты умер уж где-то, замерз на суровых столичных улицах или все же принял презренную профессию. Bon repas doit commencer par la faim. — (фр. — Лучшая приправа к пище — голод.) все с той же улыбкой говорил Орочимару, едва ли не переходя на шипение, — А я все-таки стал министром образования, многое поменялось за эти пятнадцать лет… — Если ты — министр образования, эту страну уже не спасти от порока. — раздраженно проговорил актер, и хотел уже было уйти, однако мужчина крепко схватил его за локоть и тихо проговорил, едва ли не над самым его ухом: — Не стоит так говорить, ведь грехи-то у меня с тобой одни, — он вновь взглянул в потемневшие карие глаза, и расплылся в острой напускной усмешке, — слышал, ремесленник твой тоже пропал? Я как только узнал о том, тут же и про тебя вспомнил, и все ниточки у меня в один миг сошлись. Хотел за мной следующим явиться, верно? — он крепче сжал тонкую руку, — Я вижу, куда ты направляешься. Тронете Саске, и вся страна узнает, куда пропадают люди. Сасори ошарашенно выдохнул: — Значит, он следующий?.. Министр лишь ядовито усмехнулся и отпустил его руку, с напускной манерностью кивнул и прошел в сторону круга других государственных лиц, не отрывая при этом своего пристального взгляда. Сасори мельком обернулся на него, выпрямился, однако гордо продолжил свой путь в сторону младшего графа. — Граф Учиха? — он быстро подошел к Саске, который успел лишь кинуть непонятливый взгляд на актера, — Рациональный разум в Бога не верует, однако есть Библейская цитата, которую тебе непременно стоит запомнить: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Не давай никому воспользоваться твоей болью. — Сасори вновь обернулся и, заметив на себе неприязненный взгляд Орочимару, с победной улыбкой невинно вскинул руки, и отошел от Саске, кинув ему. — А теперь извольте, мне нужно откланяться. Теперь его совесть была чиста — он хотя бы предпринял искреннюю попытку спасти обреченного ребенка. — Глядите, это же он! — радостный голос окликнул Сасори, и притянул его к веселой шумной компании неподалеку, где до этого шли бурные споры, — Господин актер, мы ждали вас! Весьма, весьма приятно познакомиться. — Акасуна но Сасори. — представился юноша с любезной улыбкой оглядывая молодых людей. Смешливый брюнет в черном фраке пылко пожал его руку и продолжил: — Vous venez donc aussi de France? Да, цвет волос выдает вас, как я сразу не догадался. Мое имя Сабаку но Канкуро, весьма восхищен вашим мастерством, эти «живые декорации»… Это нечто невозможное! — (фр. — Так вы тоже из Франции?) Канкуро любезно проводил актера к остальным приятелям, — Рассудите же наш спор, только вас и ждали. Скажите, остался ли Тодд счастлив? — Такие люди не бывают счастливыми. — проговорил Сасори, взглядом высматривая графа Учиху. — Почему же? — из толпы выскочил эксцентричный блондин с бокалом шампанского в руке, — К чему тогда была последняя сцена, хм? То была эмоция, я видел! Искусство являет собой искреннее, чистое чувство, разве же это было не оно? — Вы правы, но искусство многозначно, за одной эмоцией может скрываться другая, в этом и заключается трагедия, рожденная от Диониса. Нельзя судить искусство посредствам морали — мораль убила трагедию. Я имею большой опыт в этой сфере, поэтому вам невозможно мне противоречить. Стоявший позади князя Итачи в очередной раз закатил глаза в ожидании новых философских споров. — Большой опыт? — рассмеялся Дейдара, — В таком случае, я имею полное право говорить так же. О каком опыте может идти речь в наших годах? — Позвольте? — кивнул ему актер. — Князь Дейдара Узумаки. — И сколько же вам лет, князь? — усмехнулся Сасори. — Девятнадцать. — он недоверчиво прищурился. — В таком случае, права «говорить так же» вы не имеете, ведь ваш опыт не сравним с моим, а я был рожден десятью годами ранее. — юноша расплылся в самодовольной улыбке. Вся компания с недоверием взглянула на него, послышались перешептывания и тихие ошарашенные вздохи. — Резюмируя всеобщее волнение, — проговорил Итачи, — вы выглядите не старше всех нас. — Должно быть, пьет девичью кровь. — фыркнул Дейдара, скрещивая на груди руки. Они с Итачи о чем-то тихо переговорили, после чего князь вновь вернулся к общему разговору, пока Учиха проницательно взглядывал на нового знакомого. Что-то в его глазах заставляло кровь стынуть, а за любезной маской, очевидно, скрывался острозубый зверь. К оживленному кругу приблизился младший барон с сестрами. Ханаби весело смеялась о чем-то с Хинатой, поправляя ее ажурное жемчужное ожерелье. Неджи, сохраняя свою завсегдашнюю строгую осанку, приветливо пожал руки гимназистам и подошел к центру круга, где и разгорались новые споры: — Моя сестра сказала мне, словно вы не играли. Не знаю, что бы значила эта аллегория, однако я непременно доверяю ее чистому взгляду — она видит в людях более, чем открыто многим. — Сочту за комплимент, — любезно отвечал Сасори, не скрывая своей хитрой улыбки, — ваша сестра весьма проницательна. Она одна из не многих, кто не судит искусство с точки зрения научности, ведь научность — это лишь самооборона против истины, нечто вроде даже трусости и лживости. Несмотря на невысокий статус в обществе, он мог судить и о насущных, весьма интересных темах, и, что всего драгоценнее, с замечательною рассудительностью. Многие при первой же встрече нашли Сасори весьма рассудительным человеком. В особенности те, кто многого не понимал в его речах, однако с особенным интересом и внимательностью слушал каждое слово. Впрочем, наши гимназисты не заинтересовались особенно этими философскими исканиями, ведь мыли их были, во многом, о другом. — Вот, о чем я тебе толковал, Итачи! — обратился князь к приятелю, — Столько слов было сказано, а ты все не можешь отречься от рационализма. — Не каждому дано толковать истинное искусство. — вмешался в их разговор Сасори. Его странная манера не нравилась графу, поэтому в полемику он старался не вступать, а более слушать, хотя актер то и дело пытался вывести Учиху на диалог. Но почти каждый раз вместо графа в спор вступал пылкий художник. Голос актера хорошо ему запомнился в тот вечер: он был изящен без изысканности, скромен и в то же время смел и самоуверен. Многие молодые люди смотрели на него с завистью и совершенно пред ним стушевывались. — Все же театр не имеет в себе истинной чувственности, положенной искусству, — князь то и дело продолжал его раздражать, — это все эмоции, сотворенные искусственно, напускно, без искренности. Настоящий гений проявляется в искренном взаимодействии творца со зрителем, хм! То должен быть единый пылкий момент, одно мгновение, резкое, буйное, сумасшедшее! — Актер играет роль, но, исходя из сути этой роли, он представляет на сцене самого себя. Взаимодействие необязательно, важна сама вечность, в которую погружено чувство, вечность, навсегда застывшая в душе. Дуалистический принцип, слышали? Художник — это человек, который противопоставлен миру и строит свою жизнь по закону искусства. К тому же, театр — не только игра, théâtre представляет собой целый синтез искусств. Например, все декорации, полотна, марионетки, все это сделано лично мною. — Марионетки тоже? — удивился Канкуро, — И как вы в одиночку управляли шестью куклами? Или же там был еще человек? — Я многому научился в творчестве, меня обучал искусный мастер, — Сасори говорил спокойно и сосредоточенно, однако слышно было, как голос его содрогнулся, — я понимаю не только саму трагедию, но и живопись, и ремесло. — Живопись? — еще более заинтересовался князь. — Верно. Знаете ли, князь, ваш разум рассеян, вы еще не обрели истинной цели своего искусства. А без цели и философии художник никчемен. Ежели хотите, можете приходить в мою мастерскую, там собран весь этот пылкий синтез, накопленный мною годами. — Я не нуждаюсь в помощи. — вновь фыркнул Дейдара, мельком взглядывая на графа. — Ваша воля, — усмехнулся Сасори, — однако я вышлю вам записку с адресом. А далее — как пожелаете. Он знал, что князь непременно придет. Молодой и наивный художник, находящийся в поисках собственного гения. Сасори быстро прочитал его, словно открытую книгу. Он улыбался собственным мыслям: от проницательного взгляда актера не ускользнула крепкая связь графа с этим эксцентричным юношей, и, если граф совершенно не заинтересован в поисках истины, то князь определенно на редкость любознателен. Это было одно из тех идеальных существ, которых вдруг поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом придавит их собою, иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а веруют страстно. Даже наружностью князь вполне соответствовал своим убеждениям: неуклюж, белокур, низкого роста, без педантичной строгости во внешнем виде. Одним словом, марионетка в руках собственного бессознательного.