Союз Кровавой Луны

Танец злобного гения На страницах произведения. Это — игра, без сомнения, Обреченных ждет поражение! (Танец злобного гения — Король и Шут)

Блеск от свечей, ламп и дамских платьев разливался мелкими мерцающими огоньками. Все было залито светом, черные фраки чиновников мелькали и ходили врознь и всюду собирались кучами, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета. Не успел Какузу осмотреться в наполненной гостями зале, дабы подобрать для себя наиболее знатный и выгодный круг, каких в этом обществе было множество, как за руку его утащил один из пришедших в залу актеров, хорошо, конечно, знакомый ему, однако именно в этот момент далеко не подходящий. Это был еще молодой человек, лет около двадцати, однако с виду всех даже двадцати пяти, крупного, но не широкого, а именно подтянутого телосложения, с белесыми волосами и глазами без блеску, словно даже цвета далекого от привычного цвета человеческих глаз. Такого рода светловолосые люди скверного происхождения обычно воспринимались более как существа забавные, услужливые и простые характером, однако здесь был человек характера абсолютно несносного и настырного, с изуродованными суждениями, но при том верный им безмерно. И даже волосы его, густо зачесанные к затылку, имели отлив не теплый, а словно с посеребрённым холодным блеском, а лицо — выражение грубое и отторгающее, отчего то был, пожалуй, единственный актер малочисленной труппы, вокруг которого не образовалось какого-нибудь кружка заинтересованных лиц. Он казался несколько рассеянным, говорил отрывисто и как-то не грамматически, как-то странно переставлял слова и путался, если приходилось составить фразу подлиннее. — Слухай, гнилая душонка, — громким басом начал мужчина, и ехидно рассмеялся, — вот-то я тебя и достал! Ты мне на седмице обещался полрубля на расход да на приодеяние выдать, и что же? Дожидаешься, небось, пока я Лазаря не запою? Так не дождешься, бес клюкавый, с тобою ватажиться себе дороже выходит. Министр хотел было поскорее удалиться и даже сделал шаг в сторону, однако, заслышав поступившие в свой адрес прескверные слова, уверенно обернулся всеми своими широкими плечами и тихо проговорил, чтобы никто из неподалеку стоявших чиновников не сумел услышать, о чем у него ведутся дела с подобным приземлённым человеком: — Хидан, я сотню раз объяснял, какие расходы на постановку ушли. Нам нужно для начала капитал скопить, а после и распоряжаться им на широкую ногу. — Так ты всё души скупаешь? — Конечно, не закончил я еще — в столице подобный оборот плохо выйдет, поэтому по губерниям приходится объезжать. Завтра еду в новый городок, поэтому вместо возмущений лучше бы тебе со мной отправиться, тем сподручнее будет. — строго проговорил министр, словно это было не приглашение, а некоторое обязательство. Хидан состроил недовольное и сердитое выражение и бросил ему: — Человеческая жизнь рублями не считается, и я в этом прогнившем мероприятии участвовать не умышляю. Бог покарает таких извилистых грешников, как вы. — Твоя воля, — самодовольно усмехнулся Какузу, словно то был комплимент, после чего вновь предпринял попытку уйти от разговора, — теперь ступай прочь от меня, если кто заметит, что я с актерами вожусь, возникнут проблемы. — Чего, греха испужался? — намеренно громче обычного рассмеялся Хидан, после чего вновь начал громко и вслух хлопотать о грехах своего приятеля. Какузу уже всерьез начинал волноваться, как бы кто чего не заподозрил, ведь известие о его причастности к труппе могло поставить под угрозу многие планируемые предприятия. Люди действительно начинали оборачиваться и бросать странные взгляды в сторону министра, однако внезапно подошедший английский посол вмиг спас положение. Множество внимания и вопросов высыпалось на англичанина, который уже после первого своего бала при дворе Императрицы стал крайне редко появляться на вечерах и встречах, а после чего оказался замечен на театральной сцене подле загадочных актеров, словно возникших из ниоткуда. Кисаме с большой честью и гордостью разъяснял все вопросы, рассказывал небылицы о том как в юношестве особенно увлекался театральными комедиями, а с наступлением годов полюбил и трагедии. После бала, по рассказам этим, он и познакомился с некоторыми нашими актерами, которые непременно разглядели в нем богатый талант и небывалую английскую утонченность, делавшую его едва ли не граненым алмазом. Дамы ахали и хихикали, а он лишь с еще большим азартом обвешивал свои истории собственного театрального становления новыми сюжетиками. Сегодняшним вечером лорд Хошигаке, с лишком час назад сошедший со сцены, приодетый дорого и роскошно, как говорят в обществе, как «денди лондонский», пользовался немалым вниманием в женском кокетливом обществе, несмотря на грубые черты лица и бегающие всюду маленькие глазки. Однако, приметив издалека еще, как Хидан безответственно выдает свои знакомства, Кисаме с особой любезностью и ласковыми обещаниями оставил общество прелестных дам, каждая из которых в мыслях своих уже составила четкую и выразительную мечту выгодной свадьбы с богатым английским послом. Посол этот отправился непременно к министру финансов, подхватил за руку его собеседника и с приятельской певучестью в голосе тихо проговорил ему: — Хидан, как ты смотришь на то, чтобы откупорить приличную бутылочку горелки в укрытом от всеобщих глаз помещении нашей прекрасной компании, где я ее давеча предусмотрительно и упрятал? — Не брешешь? — развеселился тот, с энтузиазмом отходя теперь от прежнего объекта своего внимания. — Чистейшая правда, даю мое верное слово. — проговорил Кисаме, уводя его к выходу из театра, и мельком кивнул министру, мол «за тобой должок». Какузу лишь пренебрежительно фыркнул, однако тоже кивнул в качестве проявления скупой благодарности, на которое было способно черствое чиновничье сердце, после чего победно проследовал к выгодному кругу, в котором теперь состояла и Императрица, и остальные министры, и некоторые другие представители знатных родов, относящие себя к государственной службе. Судя по всему, на задержку министра финансов никто внимания не обратил, да и это было довольно удачным стечением обстоятельств, так как в обратном случае непременно поползи бы всюду грязные слухи о низших знакомствах министра, имеющие цель облачить напыщенного чиновника, о казнокрадстве и хитрости которого уже давно не утихали споры и разговоры. Все-таки любят люди поискать чужих грехов, поговорить о них и вывести на самое виднейшие положение, обличить прилюдно. Однако весь парадокс этого увлечения нашего общества заключается в том, что за разговорами никаких решительных действий никогда и не следует: находится новый чиновник, новая грязь на его башмаках, и вот о первом уже все забывают, и ни один так и не решается посетить соответствующие инстанции или принять другие необходимые меры, хотя на пике слухов множество обещаний раздается от каждого пылкого и смелого бродяги. В почтенном обществе не утихали самые разнообразные разговоры и споры, все находились под впечатлением от представленной на сцене смелой истории. — Конан, ma chère, ваша сцена была великолепна. Признаюсь честно и от всего сердца, я была поражена всеми струнами души едва ли не до слез, — Императрица была в приподнятом и взволнованном настроении, рекомендуя высокому кругу свою любимейшую фрейлину, — не представите нам вашего друга? Весьма смелый образ и весьма опасный в нашем обществе. — Я рада, что смогла произвести столь прекрасное впечатление, — сдержанно отвечала девушка, — мой почтенный приятель, Нагато, происходит из забытого княжеского рода. Красноволосый юноша, одетый весьма сдержанно и прилично, по всем правилам высшего света, почтительно поклонился и отрекомендовался перед Императрицей, чиновниками и гвардейцами. Он говорил сдержанно, в выражении мыслей и интонации голоса без труда различалась порядочная образованность. — Вы, случаем, не из Франции? К тому же, как подобного рода человек решился участвовать в театральной деятельности? — поинтересовался Шикаку. Яркий цвет волос многими признавался как признак французского происхождения. Волосы нового для общества мужчины спускались до плеч, и теперь были завязаны черной лентой за спиной так, что некоторые прямые пряди у лица все равно закрывали одну его сторону, однако не могли все же спрятать тонких, даже сухощавых, и бледных черт его. — Нет, — ответил Нагато, — а театр я воспринимаю, как и все мои коллеги, более не в качестве развлечения, а в качестве отражения, зеркала действительности, поэтому и решился поддержать эту философию. — К слову о Франции, — в разговор вмешался только что подошедший к кругу Орочимару, который в ходе дальнейшей беседы то и дело словно осекался и с осторожностью приглядывался всюду, что было крайне не свойственно его всегдашней спокойной манере, — Ваше Величество, не получили ли вы письмо от нашего почтеннейшего друга? — Oui, c'est un motif important de notre conversation. — (фр. — Да, это важный мотив нашего разговора.) поддержал французский посол. Лицо Императрицы приобрело заскучавший и обиженный оттенок, словно ее оторвали от интереснейшей игры и заставили принимать участие в совершенно скучном для нее занятии. Она кивнула министру внутренних дел, который о письме и о дальнейших планах правительницы был уже извещен, и наконец перешла к обсуждению вопросов государственных: — В письме от Джирайи я нашла много интересного о нынешней обстановке во Франции. Однако, не смотря на обострение конфликта с немцами, мы все же решились пойти на некоторые территориальные уступки и заключить конечный мир с нашим бывшим противником в Великой Войне и окончательный союз с Францией. — Действительно, пора ставить точку в этом конфликте. — поддержал ее Какаши. — Этот жест несколько несообразен с точки зрения национальной выгоды, — внезапно подал голос Нагато, до этого с интересом слушавший обсуждения чиновников. Все взгляды резко устремились к нему, после чего актер несколько помялся, однако уверенно продолжил: — Прошу простить мою дерзость, но думаю, Ее Величеству будет интересно выслушать некоторое мнение, скажем, «от народа». Вот как я рассуждаю: Франция ослаблена конфликтами, и заключать с ней союз, а тем более идти на попетую с контрибуциями и территориальными уступками несколько нерационально, так как во времена Великой Войны мы сражались и с французами, и, по сути, могли одержать победу. Впрочем, это лишь мое мнение. — Значит и сохраняйте свое мнение при себе. — строго проговорил французский посол, который во многом рассчитывал на мягкость и мирную политику Императрицы. — В некотором роде, ваши предложения действительно излишне радикальны, — задумчиво отозвался Какаши, — мы не хотим новой войны. И, даже если Франция слаба, война в любом случае ничего уже не решит, а лишь принесет новые потери. Думаю, вы, как человек, который застал фронт, меня понимаете. — он заметил, как Нагато отрывисто кивнул и покосился на Конан, — Ежели бы все воевали по своим убеждениям, войны бы не было. — Господин посол, — сказала Императрица, — после вечера мы с вами еще раз обговорим детали дела и обратимся к нужным документам. Вопрос на этом объявляю закрытым. На нашей сегодняшней встрече требуется веселиться и расти духовно, ведь мы находимся в столь прекрасном месте. Театр — символ искусства и жизни, — она словно вдруг вспомнила что-то и игриво прищурилась, обращаясь вновь к актерам, — друзья, не разъясните ли вы нам идею вашей пьески? Лично я здесь гротеск нашла и некоторые обличения. Ну, пьеска! Всем досталось, а мне — более всех! — она подхватила у пролетающего мимо официанта бокал шампанского и весело рассмеялась, уводя настроения строгой беседы в новое, более раскрепощенное русло. Как это принято в обществе, Императрица всегда задавала тон разговору. Конан сдержанно улыбнулась и кивнула, уводя взгляд куда-то в сторону. Этот взгляд тут же был пойман и понят, после чего к почтенной компании резво подскочил оживленный и активно взмахивающий руками человек, на своем пути едва ли не снося командира гвардейского полка. То ли этот жест был сделан случайно, то ли намеренно, дабы привнести в свое появление еще большей забавной иронии, однако впечатление было произведено самое полагающееся образу. — Дамы, дамы, господа и дамы! — весело говорил рассказчик прыгающим голосом. Каждое его слово звучало быстро и перепрыгивало на другое, словно он сыпал мелкими зернами из корзины, — Узнали меня, ваше почтение? Да ведь я — главная линия сей истории. Я, словно призрак, существую везде и всегда, за каждым слежу и о каждом знаю, каждому на ушко шепчу и поддакиваю, а иногда и поругиваю. — он сделал какой-то странный забавный жест руками, несколько преувеличенно демонстрируя собственную наигранную важность. Императрица еще более рассмеялась: — Господин, не вы ли рассказчик? Что же вы в маске, да на вечере, раскройте нам вашу тайну. — Нет-с, нет-с, Ваше Почтение, — напускно поклонился ей мужчина. За стенкой деревянной маски всюду бегал изучающий темный взгляд, — я есть облик нашего общества, я под каждого подхожу, а потому и лица у меня нет точного. Лицо мое всякому надень, и всякому оно в пору придется — это сродни тому как писатель в романе пишет, мол, «город N», при том каждый город бескрайних просторов наших подразумевая. — Сколь интересная метафора, — проговорил Шикаку, — а главное, загадка! — Загадка в каждом есть и для того масок не требуется, — Какаши явно не желал доверять смешливым речам странного человека, — быть может, хотя бы представитесь Императрице? — Мое имя — совесть! — смеялся тот, однако затем приблизился еще на полшага к Цунаде, по ее позволению поцеловал ей руку и наивно добавил, — Приятели зовут меня просто Тоби. Без чинов, без званий, без родов. Просто Тоби. — Не будь столь строг, Какаши, — улыбалась Цунаде, — здесь же интереснейшее представление выходит. Значит вы, господин, безликий рассказчик? А кто же автор сей поэмы? Хотелось бы увидеть автора. Если я правильно понимаю суть — там заложено более, чем просто строки. Лица Тоби было не видно, поэтому о его действительных эмоциях, спрятанных за играючим голосом и манерными жестами, возможно было догадаться лишь по глазам, сверкающим из прорезей деревянной маски. Однако в светском обществе не принято смотреть в глаза. Здесь принято смотреть на имя, на чин, на звание. И по этим составляющим судить человека, подбирать под каждого особенное обращение и лицо. Аллегория Тоби была действительно на редкость злободневная, пускай ее и не каждый распознал. Дворяне носят маски. Перед каждым прислуживаются в зависимости от его положения, не многим открывают свое истинное лицо, лишь при близких друзьях или наедине с собой становятся теми, кто они есть на самом деле: громко искренно смеются или, наоборот, подолгу тоскуют. Существуют в обществе, конечно, и другие люди — люди без масок, которым подарен высший дар. Они не меняют лица и благодаря тому видят то, что у других спрятано под масками, видят искреннюю душу человека, а в этой душе распознают лишь свет. А если света нет, они пробираются в самую глубь темной неосвещенной души и зажигают его так, чтобы он всегда горел ярко и свежо. И среди наших героев есть такие редкие существа. Однако существует и другой тип человека. Тип, противопоставленный людям «без масок» — это те, кто свою маску не снимает никогда. Ни в компании знакомых, ни в светском обществе, ни даже рядом с самыми близкими друзьями. Они боятся ее снять даже наедине с собой. Лишь иногда, будучи совсем одни, им доводится содрать приросшую к лицу маску, но от того легче дышать не станет, а лишь еще более отяжелеет воздух так, что они поторопятся вновь надеть свое искусственное лицо. Эти люди тоже обладают особенной силой проницательности — в других они часто видят спрятанные под масками души, однако в душах этих замечают лишь мокрую, холодную грязь. Поразмыслив немного, оглядывая теперь огромную искрящуюся залу, мы находим, пожалуй, лишь одного такого человека (помимо самого Тоби) в приросшей к лицу маске. — Кто же автор? — наигранно переспросил Тоби, — Так автор Тоби! Кому же еще быть автором? Тоби сам взялся рассказать свою историю и историю каждого своего товарища. Недоверчивые взгляды вмиг обратились на него. — Признаюсь честно, — проговорил французский посол, — вы не похожи на того, кто написал бы подобное драматическое произведение. — Тоби лишь выглядит так, — в попытке успокоить всеобщее негодование Конан сделала шаг вперед, — Enfants et fous disent la vérité. (фр. — Глупый да малый всегда правду говорят.) — В «Тодде» я решился собрать в одну кучу все дурное, какое я знал, все несправедливости и за одним разом посмеяться над всем! — уверенно кивнул Тоби, после чего многие даже восхитились его внезапным мыслям, — Знаете ли, греховны все. И бесы, и благодетели, и жертвы. Думается, наш постановщик, который играл Тодда, непременно подтвердил бы мои слова. Гениальный актер, он сполна проникся своим персонажем и понял его. Императрица внимательно слушала каждое слово литератора. Она была крайне любознательна и обожала узнавать новые смыслы, новые истории и понимать их. Кроме того, здесь, в этом новаторском театре, ее, как и многих других зрителей, особенно впечатлили на редкость смелые и гениальные ходы и разговоры. Двое других стоящих рядом актеров то и дело кивали на слова литератора. Подали шампанское. Министры и гвардейцы не отказались, Императрица тем более не могла пропустить бокал шипучего. Заметив, как обстановка все более расслабляется, Орочимару мельком обвел вострым взглядом компанию и, отпив немного из бокала (более для виду), произнес: — Быть может, нам стоит позвать господина, сыгравшего Тодда? Ежели, конечно, мы не отвлечем его от собственной беседы. — Отличная идея! — улыбнулась Императрица, — Столь яркий юноша, я хочу с ним говорить. Конан, не могла бы ты пригласить вашего друга? Актеры несколько растерянно переглянулись между собой. Теперь Тоби понял, что совершил промах, упомянув в своей речи Сасори. Однако отступать уже было некуда, фрейлина, тихо шурша плотной синей юбкой, прошла к молодому кругу, где заводил знакомства Акасуна. На удивление, он с легкостью согласился пройти к Императрице и, любезно кивнув своим новым знакомым, откланялся к высокопоставленному кругу. С явным умением держать себя в обществе, Сасори почтительно поклонился Императрице, отрекомендовался перед министрами, многие даже пожали ему руку и отметили прекрасную постановку. Дойдя в ходе знакомств до Орочимару, актер резко отдернул руку, не касаясь его, забывая о всяких манерах, и прошел далее, кинув на министра полный презрения взгляд. Тот лишь скривил губы в странной улыбке. — Расскажите же нам про Тодда, — заинтригованно говорила Цунаде, — столь интересный, сложный и пугающий характер вышел. Порой по моему телу пробегали мурашки, в особенности в сцене с мясником — столь реалистична вышла кровь. — Большое спасибо, — сдержанно проговорил Сасори в полупоклоне, — я лично работал над реквизитом. С костюмами и гримом нам помогала ваша прекрасная фрейлина. Ну, а Тодд… Что же сказать, то ужасный персонаж. Жертва греховного мира, ставшая в итоге сама частью этого греха. В этом состоит замкнутый круг нашей реальности, — он самодовольно усмехнулся, — признаюсь честно, на редкость злободневный персонаж. Оставшись во тьме и одиночестве, он сам начинает творить свой миф. — Вышла истинная трагедия. — не скрывая ядовитой улыбки, добавил Орочимару. Актер лишь исподлобья покосился на него, а затем продолжил свою речь, вновь обращаясь к остальным своим слушателям и, в особенности, к Императрице. В отличие от Тоби, он говорил, словно резал хладным тонким лезвием ножа. Звучал спокойно, от этого спокойствия становилось жутко, однако хотелось продолжать слушать. — Наша пьеса — это портрет страны и павших ее жителей. Портрет со сдвинувшимися пропорциями, но бессмертно улавливающий черты оригинала. Мы сыграли на разных струнах эмоций: там есть и смех, и печаль, и безысходность, и шок. Осталось в ней и множество других секретов, но художник никогда не раскроет всех своих замыслов, ведь их нужно найти и понять. Поиск замыслов — это тоже своеобразная часть искусства. — Умом страну нам не понять, Аршином общим не измерить: У ней особенная стать — В страну нам можно только верить. — поэтично добавил Тоби. Императрица подняла вверх бокал, остальные последовали ее примеру. Пылкие речи загадочных актеров производили в обществе разнообразные впечатления: одних они вдохновляли, другим становилось не по себе, третьи и вовсе не находили ничего особенного в новаторских идеях, подозревая новых членов общества в излишнем вольнодумии. Вновь вспыхнули обжигающим пламенем обсуждения, говорили о многом — о стране и людях, о культуре и поэзии. Конан и Нагато отошли куда-то к другим дамам, которые в то время с тоской обсуждали произошедшие седьмого дня ужасные события и нынешнее плачевное состояние леди Куренай. Каждый актер, остававшийся еще на вечере, внимательно слушал всеобщие настроения, то и дело обмениваясь острыми мелкими взглядами с остальными своими товарищами. Они словно вели какую-то особенную игру, каждый делал свой ход и пробирался через всю шахматную доску извилистыми, незаметными остальным путями. Однако не только актеры играют на этой доске. Помимо безвольных пешек противника есть и слоны, ладьи, ферзи, которые ведут другие ходы и не желают столь просто считаться с этой партией. — Бесконечные исчезновения людей не оставляют никого в столице, — с деланной тоской отвечал Орочимару кому-то из коллег так, чтобы слышал и весь остальной круг, — к тому же, недавнее происшествие… Боюсь, теперь это касается каждого из нас. Нас словно окутывают прозрачными нитями паутины и, когда высшее общество будет окончательно замотано в плотный липкий кокон, паук наконец нападет на свою мушку, которой останется лишь безысходно дергать своими мелкими лапками, пока ей откусывают голову. — Ne dis pas des choses aussi horribles. — (фр. — Не говори столь ужасных вещей.) брезгливо сморщилась Императрица. — Non, non, я говорю лишь то, что и без того открыто пред нашими глазами, — Орочимару улыбнулся своей завсегдашней сладостно-хитрой улыбкой, демонтирующей ровный ряд белоснежных зубов с едва заостренными клыками, — каждому, кто связан с государственным аппаратом, стоит опасаться. К примеру, я уже подготовил свое завещание. Некоторые ахнули, но Цунаде лишь рассмеялась: — К чему тебе завещание, старый жук? Али боишься смерти? Столь несвойственно твоему характеру, Орочимару. — Действительно, — усмехнулся Хиаши, — не слишком ли категоричные меры вы принимаете? В ответ министр лишь окинул всех заинтересованных слушателей заискивающим взглядом, особенно остановив его на еще не отходившем от круга Сасори, который теперь тоже с недоверием приготовился узнать истинную причину слов мужчины. Орочимару никогда не роняет слов просто так, и он об этом прекрасно знал. — Знаете ли, — Орочимару словно начинал какой-то долгий и интригующий рассказ, — у всех у нас есть свои секреты. Некоторым известны и чужие тайны, отягощающие душу. В своем завещании я переписал все имение и капитал в пользу научной академии. Кроме того, там описаны все запрятанные по углам столицы темные тайны, известные мне. — он заметил, как актер вмиг побледнел и напоминал теперь более мраморную фигуру, нежели живого человека. Нужная реакция была произведена, а истинный смысл угрозы донесен — Орочимару хитро усмехнулся, — Не хотелось бы уносить все в могилу, поэтому я излил душу в этом незамысловатом письме потомкам. Любой из нас может отойти в мир иной со дня на день. К тому же, давеча мне приснился странный сон, после которого я окончательно укрепился в своих мыслях о том, что в нашем бушующем мире все столь быстротечно и жестоко, что за все грехи рано или поздно придет своя кара. Сасори едва заметно усмехнулся, а Цунаде заинтересованно глядела на своего старого друга: — Так расскажи же нам свой сон, не таи. Выйдет презабавное пети-же. — Да, просим, просим. — Просвятите нас. — раздавались голоса. Орочимару отпил еще шампанского и выдержал подобающую паузу. Все предугадывали, что он не откажется, да и рассказа его ждали с особенным любопытством. С необыкновенным достоинством, вполне соответствовавшим осанистой наружности, Орочимару наигранно любезным голосом начал свою историю. Сасори во все время его рассказа пристально рассматривал ажурную медную запонку на выступающем рукаве тонкой рубашки под фраком и щипал ее двумя пальцами левой руки, так что ни разу не успел и взглянуть на рассказчика. — Давеча мне приснилось вот что, — самоуверенно говорил министр, — словно просыпаюсь я ранним воскресным утром в своем поместье, и ничего, на первый взгляд, не предвещает дурного. Солнце било лучами очень ярко в окно, я поднялся в покоях и окликнул девку-служанку, которая каждое утро подает чай. Это обычай сложенный и привычный, каждый раз она по первому же оклику приносит в покои чаю, я своих крестьян держу в строгом порядке. Однако прошло с десяти минут, а девка не появлялась. Я окликнул вновь, в ответ лишь тишина. Так и быть, думаю, уснула, пожалуй где-то, негодяйка. Ежели бы подобное в реальной жизни повторилось — непременно бы высек, с ними по-другому нельзя, отлынивать начинают. Однако сон не о том вышел. Спускаюсь по лестницам на первый этаж, там у меня сразу виднеется арка в гостиную. Всюду тишина, ни одного не встретил по пути из прислуги. Прохожу в гостиную, и тут-то страшное открывается: передо мной вся комната в прежнем ее состоянии, мебель и драгоценности не тронуты, картины и золото на месте. Однако всюду лежат хладные окровавленные тела прислуги, на лицах у них застыли страшные гримасы, словно перекосило их, и многие были даже не узнаваемы, с перерезанными горлами и вспаренными животами. И в нос ударил смрад, глядеть на них не хотелось, но я заметил странный белеющий лист на столике близ входа. Пришлось переступить откинутую пожелтевшую руку девки, которая мне чай-то и носит, и к столику я пробрался. Лежала записка, и почерк такой, знаете, ужасно знакомый, а вспомнить не могу, чей именно, давно я этих букв не видел. В записке было: «Теперь мы с тобой в расчете». И ни слова больше. Вот тут-то то меня и продрала дрожь, тут-то я понял, что наша игра никогда не заканчивается. А на столе, рядом с листком, лежал крупный крест на золотой цепочке, явно дорогой, и тридцать серебряных монет. Мол, вот он, долг возвращенный. Долго я потом не мог этот сон забыть, все мне воспоминания приходили. Эти лица, застывшие в ужасе и изляпанные кровью, в голову лезли. Судя по всему, недавнее известие об убийстве столь странное впечатление произвело. Однако в тот же день я и написал завещание, где все и изложил. Когда смерть в действительности постучится, буду я покоен, что тайны важные наружу вскроются. — И не страшно ль свои тайны вскрывать? — Императрица вскинула бровь. — Там не мои, там многие другие имеются. — Орочимару вновь прищурился. Он заметил, как у Сасори как-то особенно засверкали глаза, и даже губы вздрогнули в странном, едва сдерживаемом безумном смехе. Подавившись ядовитым смешком, актер все же не выдержал и тихо проговорил: — Такими глупостями не отделаться. На его счастье, никто не обратил на это внимание, однако Орочимару в лице резко изменился и кинул лишь озлобленный взгляд. Императрица завела разговор о снах, уводя тем самым всеобщую беседу в какое-нибудь более благоприятное русло. Рассказывала, как с четверга на пятницу вещие сны снятся, а ей вот ничего и не снилось давеча. Тоби вновь вступил в разговор, то и дело с веселой простодушной игривостью подшучивая над каждым. При том почти никто и не обижался, а гвардейцы вообще отделились от общей беседы, что-то настороженно обсуждая между собой. Единственный человек догадался заглянуть в чернеющие прорези деревянной маски литератора-шута и встретил там какой-то страшный блеск, не сопоставимый со словами, льющимися из его уст. Этим человеком был Какаши. Единожды поймав на себе этот обжигающий холодом блеск, он не мог дальше смотреть на весьма странного человека, поэтому решился не принимать более участия в беседе, организованной Императрицей. Однако и с приятелями разговор у него не шел — черные глаза, накрытые тяжелой тенью, то и дело вновь всплывали в памяти. В мыслях он пытался соединить их с чем-то, подобрать им лицо, но ничего ровным счетом не складывалось. Казалось, словно смотришь на картину, ранее тебе известную, однако художник в ней уже что-то переменил, совсем маленькую деталь, которая постоянно ускользает от взора. И вот она вроде целиком сохраняет свой прежний вид, но при этом выглядит совершенно иначе, что ее даже узнать теперь становится невозможно. — Все в порядке, друг мой любезный? — с нескрываемой сверкающей улыбкой подался вперед Гай, заслоняя его мысли. — Oui… — странно отвечал Какаши, — все веселятся сегодня, однако это столь странно. Ведь мы действительно все в опасности, и дело не до веселья. Гвардеец на мгновение поник, однако через секунду его лицо вновь приобрело привычное оптимистичное выражение. Он хлопнул приятеля по плечу и сказал: — Настоящая победа кроется не в том, чтобы победить кого-то сильного. Она кроется в стремлении защищать то, что тебе дорого. Пущай нам остается лишь строить догадки и слепо надеяться на то, что принятые во дворце меры помогут сберечь наши жизни и, главное, жизнь Ее Величества, но время все за собою унесет… И новая жизнь когда-нибудь и к нашему порогу постучится! Гляди, гляди, что за ангел к нам идет? — Гай хитро захихикал и лишь кивнул растерянному другу, отводя глаза в сторону, — Ну-с, оставлю, оставлю, Какаши. Кажется, вот и минута подходит, чтобы вспомнить о том, как жить. Он вновь напоследок многозначительно улыбнулся и подмигнул, всучил в руки Какаши свой бокал шампанского и, неумело состроив вид, словно увлекся каким-то разговором с проходящим мимо Генмой, быстро отошел за ним в сторону. Гай на минуту раньше обратил внимание на приближающуюся к ним рыжую девушку в парящем, словно неосязаемое облако, платье шелковой материи. С непонятливо раскрытым взглядом и полуспитым бокалом в руках, Какаши было хотел предпринять попытку к бегству, сам не зная, от чего растерявшись. Однако зрительный контакт был уже пойман, поэтому он принял свое прежнее статное положение, состроив вид такой, будто минутной растерянности в его глазах и не было. Девушка действительно словно парила в бесконечных мерцающих волнах огней вокруг, а легонькое платье нежного кремового цвета особенно подчеркивало завитые в тонкие, отблескивающие розоватым светом локоны. — Bonsoir, — (фр. — Добрый вечер) учтиво поздоровалась она, опуская взгляд. Когда Сакура подошла к гвардейцу совсем близко, вся ее прежняя уверенность, собранная минутой ранее, вмиг испарилась, и даже голос принимал какой-то особенный тоненький оттенок, совсем иной, нежели в будничном обороте. — Добрый вечер. — Какаши почтительно поцеловал маленькую в его грубых пальцах ручку и выжидающе осмотрел знакомую. Она явно была послана сюда не для простого приветствия, об этом говорили и оглядывающиеся позади заинтригованные гимназисты. Девушка помялась. Вся она напоминала экзотический цветок, изображаемый на гравюрах в Азии, с тонкими розовыми лепестками, полупрозрачными в лучах солнца, и таким же тонким, но острым стебельком. Этот образ в точности дополняли листья и цветы на атласной юбке, с искусством вырезанные, переплетенные ветвями, которые держатся, словно очарованные, на газе, прозрачнейшем самого тюля. — Вы что-то хотели или лишь для приветствия покинули своих друзей? — натолкнул ее на разговор Какаши. — Лишь для приветствия, то есть… да, и что-то хотела, — Сакура запнулась, после чего сама же тихо рассмеялась своей глупой запинке, — вам, должно быть, известно о наших планах по поводу… расследований. Ребята послали меня разузнать, возможно ли нам узнать о действиях и информации, которую получала гвардия в последний месяц? Простите, если вопрос излишне резко поставлен. — И почему же именно вас? — перебил ее неловкую речь гвардеец, заметив в очередной раз обернувшегося к ним Наруто, смеющегося одними глазами. — Решились, что так вернее будет договориться. Какаши обреченно выдохнул: — Значится, хитрые гимназисты таким способом уговорить меня решили? — он нервно усмехнулся собственным словам, — Мое отношение к вашей авантюре прекрасно им известно. Однако… хорошо, на ближайшей неделе договоримся. Приезжайте во дворец, время нашего караула им известно, а там увидим, что с вами делать. — он заметил, как глаза девушки с благодарностью засверкали. Сакура почтительно кивнула и проговорила что-то себе под нос, желая уже было вернуться к своему кругу, однако мужчина едва осязаемо коснулся ее запястья в попытке задержать еще на одну минутку и добавил: — Прошу вас прислушаться… дело крайне опасное, вам недавнее происшествие хорошо известно. Интерес к подобным историям может погубить и вас, и ваших друзей. Поверьте, участие девушки в таких разбирательствах ни к чему благополучному не приведет. — Если мы умрем… то лучше умереть, сражаясь, чем ничего не делать! — резко отрезала она, а в глазах заблестели опасные огоньки. Нет, все-таки она другая… Вроде как и копия того, прошлого, а вроде и совершенно другая. Неожиданно для себя Какаши несколько облегчённо выдохнул: — Пожалуй, в вас действительно есть та сила, которой нет даже во многих стариках, видевших своими глазами войну. Жаль, что вы были рождены для других, для другого поколения. — Сакура внимательно слушала, отчего Какаши даже впервые повеселел, предаваясь собственным воспоминаниям, — Вы бы очень понравились моему другу. Есть люди, излучающие собой какой-то особенный свет. Хотя… не буду излишне философствовать, это не к месту, верно? — Другу? — девушка рассмеялась, — господину Майто? Мы и без того знакомы, и очень даже хорошо сходимся, несмотря на все его странности. Гвардия и гимназисты словно одной семьей становятся. За плотным шарфом скрывалась сдержанная, однако истинно искренняя и теплая улыбка: — Нет, я говорил не о Гае. К сожалению, некоторых наших товарищей уже нет с нами, однако они кроются где-то рядом, словно и не уходили, и от того спокойнее становится на душе. Быть может, все-таки удастся спасти страну, ради которой было отдано столько жизней. Впрочем, я излишне пессимистичен. — Конечно удастся! Те, о ком вы говорите, еще будут гордиться нами, я уверенна… — Какой цветок! — резкий мелодичный голос вклинился в диалог, не позволив девушке окончить свою мысль, — Господин гвардеец… Позвольте, запамятовал ваше имя, столько знакомств сегодня. Впрочем, неважно, — мужчина в маске весело обернулся к Сакуре и заговорил прыгающим голосом, — Ах, какой цветок! Как ваше имя, миледи? Знаете, в Англии принято говорить «миледи», но к вам бы я применил определение какой-нибудь «графини» или «княжны», право сколь величественный стан, истинно литературному взору не наглядеться. Чудная, трепетная палитра красок, благородных определений и звонких строк. Не смущайтесь! — девушка в ответ лишь весело хихикала, в то время как гвардеец недоверчиво наблюдал за этим знакомством, — Право, не смущайтесь! Ах, Тоби смутил прекрасную леди? Или графиню, или княжну, или царевну? Что же, не стану на вас выливать весь поток моего слога, дабы излишне вас не обескуражить, лучше скажите мне ваше имя. Полагаю, оно звучит словно песня канарейки в утренней заре. — Харуно Сакура. — тихо проговорила девушка, которую действительно несколько смутил и позабавил внезапный поток щегольских комплиментов. — И точно, Тоби был прав! — мужчина протанцевал на месте, и игривым шепотом продолжил, словно близкая подруга дворянки за чашкой чая, — А этот щеголь? Хорошее, должно быть, за ним состояньице. Вы, мой цветок, не обручены ли с кем? — Сакура махнула головой в ответ, — Ба! Я, было, думал, что нашелся уже счастливец, право, не верю, не верю. Что же гвардия? Статные мужчины в форме, чем не мечта? Впрочем, — Тоби театрально повернулся к Какаши. Его голос переменился лишь на едва заметную одну ноту, что не ускользнуло от гвардейца, — с некоторыми гвардейцами юному цветку и водиться опасно. Прибьет, и глазом не поведет. Это звучало словно одна мелодичная шутка или странная игра. Щеки Сакуры наполнились заливистым розовым румянцем, хоть она старалась и не предавать значения словам внезапного гостя, игравшего более из себя шута, нежели серьезного представителя общества. Однако Какаши передернуло в плечах. Все это было более похоже не на добрый юмор, а на наглую сатиру. В ушах вновь раздался звон. Он быстро отогнал его и заглянул в чернеющие прорези маски, хотел было что-то сказать, но Тоби лишь раскланялся и неспешно удалился к своим приятелям, звонким полушепотом напевая себе под нос: — Проныра, озорник, Любитель книг, Ловкач, игрок, Жизнь между строк… — …И потому Открыт ему Незримый путь В любую суть. — с хитрой победной улыбкой добавил Сасори, когда Тоби уже совсем подошел к нему. Некоторые гости начинали разъезжаться, а актеры сходились между собой. Сасори самоуверенно щелкнул пальцами и шепнул литератору, — Эта партия за нами. Осталось уладить пару вопросов, и куклы будут готовы к своей игре, нам останется лишь дернуть за ниточки. — Итачи или Саске? — тихо отвечал Тоби своим истинным низким голосом. — К ним просто так не подойти. Саске трогать не буду, и вам запрещаю — там лишь с мерзостью водиться придется. Старший самодовольный, но есть хорошая лазейка, пойдем через посредника. — К чему нам посредники? — недовольно шепнул Нагато. Сасори лишь раздраженно отмахнулся: — Вы своей работой занимайтесь, господа, мы — своей. Я это дело хорошо знаю, там есть очень крепкая ниточка, за которую надо правильно дернуть, и тогда… тогда вся конструкция легко сломается.

***

За полночь гости стали поочередно расходиться, напоследок раскланиваясь с актерами, подарившими им столь интересный вечер. В начале сентября столичные морозные ветры уже не щадили тонких плечиков молодых дам, плотно кутавшихся в шерстяные рединготы и мягкие шали в каретах. Некоторые перебегали быстрыми мелкими шажками до бричек, скрываясь от подступавшего ночного зноя, другие гордо ступали в утепленных фраках и прятались в дорогих своих повозках. Императрица в сопровождении гвардии, несколько веселая благодаря выпитому на вечере шампанскому, чинно распрощалась с министрами и последовала во дворец. Дворянские семьи направлялись к своим домам, некоторые, однако решились ехать порознь друг от друга. Граф Учиха довольно быстро поддался уговорам назойливого князя и согласился заглянуть в дом Узумаки на чашку чая, в то время как младшие братья их разъехались в совершенно иных направлениях. Саске, на протяжении вечера особенно угрюмый и неразговорчивый, отправился вместе с родителями домой, не желая даже слушать предложения гимназистов составить им компанию. Наруто вместе со своими молодыми друзьями согласился завершить вечер в доме Шикамару — месте их прежних сборов, дабы рассказать ему все свежие новости и развеселить тоскливую в последнее время обстановку дома Нара. Шумная повозка, переполненная компанией веселых и, за некоторыми исключениями, несколько хмельных молодых друзей, одна из последних отъехала от громоздкого и белеющего в ночной тьме здания театра, сопровождаемая веселыми возгласами и песнями. Пойманный на дороге кучер был даже несколько рад вести молодых гимназистов, положительно проводивших вечер — они то и дело рассказывали в пути забавные истории, громко смеялись, нарушая мрачную тишину спящей столицы, а в конце пути подкинули старику лишний двугривенный: «Пропей, брат, за благополучие Ее Величества». Вслед за гимназистами от театра отъехала повозка князей Узумаки, которую Наруто уступил старшему брату, попутно чему-то хихикая и исподлобья поглядывая на графа. Дорога лежала недолгая, однако, запрыгнув с одного шагу в поскрипывавшую повозку, Дейдара начал заметно мелко дрожать в плечах. Итачи на это лишь обыкновенно выдохнул и возмутился тому, что гордый князь не подумал даже о том, как жестока бывает столичная осень. Сам граф был одет в алый фрак с шерстяной подкладкой и завязанный плотным узлом на шее шарф — Итачи всегда заранее разумно догадывался о приближающейся хмурой погоде, в отличие от своего друга, после жизни в Англии едва ли знавшего о том, как недружелюбна в родной стране ранняя осень. Спустя минуту граф более не выдержал и, с напускной досадой негодуя о безответственности Дейдары, тонкими длинными пальцами развязал на шее мягкий шарф и отрывисто накинул на длинные светлые волосы. — Что ты меня как даму укутываешь? — возмутился князь. — А ты как дама дрожишь. — Не правда, хм. — однако холод победил гордость, и Дейдара, самодовольно усмехнувшись, стянул широкий шарф с головы на шею, мелко пряча в его концах озябшие пальцы. Они недолго помолчали, слушали лишь мерный стук колес о каменную кладку дороги. Изо рта выходил полупрозрачный белесый пар, и князь уже не мог дождаться момента, когда можно будет расплыться в мягком кресле гостиной, согревая руки о кружку неостуженного крепкого чая. — Что же, пойдешь ты к нему? — внезапно прервал молчание Итачи. — К кому? А, к этому… God, what a stupid thing to do. — (англ. — Боже, что за глупость.) отстраненно проговорил князь. Итачи в ответ с флегматичным спокойствием прикрыл глаза. Его несколько успокоил тот факт, что блондин успел позабыть даже о деталях своего разговора с тем человеком. Значит, ему это действительно не интересно, а следовательно, опасаться здесь нечего. — А ты к чему вспомнил? — вновь обернулся к нему князь, — Не обращал бы ты внимания на таких людей, Итачи, имеющих столь раздробленные и приземленные понятия о великом. Соглашусь, играет хорошо, но при всем при этом мнит себя едва ли не Аристотелем, аж тошно глядеть. — Да, ни к чему… — спокойно отвечал граф, — Просто подумалось, что не стоит тебе на подобные приглашения соглашаться, как-то все это темно и лживо выглядит. — он недолго подумал, а затем добавил, когда повозка подъезжала уже совсем близко к знакомому невысокому дому, — Глаза у этих актеров странные. Не смейся, я тебе серьезно говорю. Особенно у того, который с нами общался, вот у него они будто такие же, но совершенно другие. Я такой взгляд в последний раз видел, когда несколько лет назад на службу только записался и с низов полиции практику свою начинал. — И у кого же такие глаза ты видел? — смеялся князь. — К нам однажды девочку привезли, совсем ребенка, всю оборванную. Потом еще другой ребенок был, по тому же делу потерпевшим проходил… Впрочем, это жуткие вещи, не стоит мне о подобном много распространяться, но я совсем скоро из того отделения перевелся, потому что не хотел подобными делами заниматься, слишком уж тяжело на этих детей смотреть. Пускай и звучит это несколько не этично, но одно дело, когда это человек взрослый, думающий, а другое — когда ребенок, который даже и не понимает толком-то, что люди сотворили. Вот у таких детей взгляд очень тяжелый, повзрослевший, и словно через мутное стекло они смотрят. Страшно это, когда в глазах жизни не видно. А ты ничем помочь даже не можешь — что сделано, того уже не воротить. Что-то мы заговорили о грустном, пройдем в квартиру и прикажи подать чаю. Холодно совсем. — повозка медленно останавливалась у парадной, разгоняя громким скрипам стаю ворон, осевших на навесах. Черные птицы всегда кружились вокруг дома Узумаки, когда Итачи в очередной раз оставался на вечер у князя, словно сопровождая запоздалого гостя. — Согласен. Я сейчас из мастерской тебе новую картину принесу посмотреть. — кивнул Дейдара, ужасно не любивший тяжелые для души разговоры. Даже о родителях своих он никогда не распространялся, несмотря на то, что печальный след прошедшей войны в значительной мере сказался на его семье. Однако художник — существо высшее, выше горести и долгой тоски — так рассуждал князь — искусство создается из светлого, из яркой вспышки чувства, из душевной красоты и в то же время сумасбродной вакханалии, таящейся в каждом человеке.

***

Что-то неспокойно нашептывало на душе и заставляло то и дело отвлекаться от громких рассказов. Да, болезнь возвращается, это несомненно. Наруто не высидел в компании приятелей и часа. Осведомившись, что Шикамару несколько раз уже навестил бедную вдову и теперь сам понемногу возвращается в состояние стабильное, князь решился оставить друзей и навестить еще в эту ночь забытого всеми за пеленой веселого смеха Саске. Вспоминалось его недавнее поведение, все последние их краткие перемолвки, словно в душе его что-то переменилось и стало уже совсем не свое. Наруто не стал брать повозку, а вместо этого плотно укутался в теплый фрак и пошел пешком к дому Учих. Хотелось еще раз все поразмыслить по дороге. Да, надо, чтобы теперь все было ясно поставлено, чтобы они вновь могли все ясно читать друг в друге, чтобы не было этих мрачных недомолвок. И пусть все совершится свободно и… светло. Разве Саске не способен к свету? Жгучее, мучительно воспоминание вдруг пришло по сердцу князя. Он вспомнил, как еще недавно он мучился, когда в первый раз стал замечать в нем признаки безумия. «Безумие» — сколь категоричное слово пришлось к мысли. Однако другого, казалось, подобрать невозможно. Тогда он испытал почти отчаяние. Князь вдруг покраснел, и что-то как будто дрогнуло в его сердце. Когда-то, совсем недавно, когда шли еще уроки в Гимназии, когда не началась вся эта кутерьма с преступностью… Тогда Саске еще называл его своим другом, а сейчас? «Но это болезнь и бред! — в своей привычной оптимистичной манере успокаивал себя князь, — Это все разрешится!» Как мрачно сказал седьмого дня граф, что у него «пропадает вера». Этот человек, должно быть, сильно страдает. В доме Учих почти уже не горело света. Он весь как бы нависал своим монолитным чернеющим фасадом над мелкой светлой фигурой Наруто, когда тот неспешно взобрался по лестнице и уверенно постучал в тяжелую дверь, не решаясь звонить в колокольчик. Дверь отворил Саске. Увидев на пороге князя, он вмиг побледнел и остолбенел на месте, смотря своим неподвижным испуганным взглядом и скривив рот в какую-то недоумевающую улыбку. Наруто хоть и ожидал чего-нибудь в этом роде, но даже удивился. Судя по всему, граф минуту назад тоже долго пребывал в своих мыслях, которые уводили его куда-то в прошлое. — Саске… Может, я некстати… — проговорил он наконец в некотором смущении. — Кстати, — мрачно отвечал граф, пропуская вперед ночного гостя, — проходи. Родители спят, останемся в гостиной. Бледность и как бы мелкая, беглая судорога все еще не покидали лица Саске. Пока он подводил князя к креслам и усаживал его к столу, тот случайно обернулся к нему и остановился под впечатлением чрезвычайно странного и тяжелого взгляда. Что-то как бы пронзило князя и вместе с тем что-то ему припомнилось: недавнее, тяжелое, мрачное. Не садясь и остановившись неподвижно он некоторое время смотрел другу прямо в глаза — они еще как бы сильнее блеснули в первое мгновение. Наконец Саске усмехнулся, но несколько смутившись и как бы потерявшись: — Что ты так смотришь пристально? — пробормотал он, — Садись. Чего пожаловал-то? Князь сел. — Саске, — сказал он, — признайся, что у тебя на душе? Почему ты нас всех сторонишься? Почему ты меня сторонишься? — С чего бы тебе такие загадки в голову приходили? — холодно проговорил граф, уводя вновь взгляд куда-то в сторону, — Веселись, радуйся молодости, к чему ты за мной таскаешься? — Как же мне веселиться, когда ты от нас совсем отходишь? — Наруто пытался поймать его взгляд, — Я ненавижу людей, которые лгут сами себе. У тебя в мыслях неспокойно, у тебя даже вон, глаза путаются, а ты все нос задираешь. К чему вся эта холодная гордость? Ведь человеку нужен человек. Расскажи мне, что у тебя на душе творится, давай вместе что-то придумаем. Саске лишь усмехнулся, опираясь локтями на острые колени: — Не зря ты зовешься «идиотом», mein Bester. Что же тебе от того, что у меня делается? — (нем. — друг мой) его голос на мгновение дрогнул, однако затем вновь приобрёл привычный звучный темп, — Легко жить, взглядывая на мир сквозь розовые стеклышки, различая четко, где «черное», а где «белое»; кто прав, а кто нет; кто право имеет, а кто не имеет. А ты их сними, да взгляни получше. Знаешь ли, чем занимается почтенный и благородный корпус жандармерии? Знаешь ли ты дело моей семьи? Знаешь ли, как убил себя Итачи? — Итачи сейчас пьет чай с моим братом, пока ты винишь и его, и себя, и семью в глупых слухах о жандармах! — не выдержал князь, — твой брат нашел в себе силы идти дальше. Да, этот путь покрыт тьмой, но тебе его не пройти в одиночку, Саске. — Пройти его можно только разорвав узы. — отрезал граф, — Итачи лишь слабеет, поэтому я займу его место, и это к лучшему. Неужто ты и впрямь, князь, не спохватился, в чем тут дело? — Не понимаю тебя. — Ты должен оставить меня, иначе я сделаю это сам. Таковы жандармы — люди, возвышаемые над остальными, которым требуется приобрести истинную силу, а иначе наша страна рухнет и разорвется на мелкие лоскуты. Ради этого погиб твой отец? — граф уже заметно горячился, однако старался спрятать содрогание голоса за внешней холодностью. — Саске, не переходи грань! — Наруто резко поднялся с кресла, однако затем осекся и медленно приблизился к другу, как бы боясь вспугнуть его, — Мне все это чуждо, вся твоя тьма… Однако я все равно всегда буду следовать за тобой, — он положил руку на плечо графа, улыбаясь одними глазами в его растерянное лицо, — запомни это. Что бы ни случилось, близкие всегда будут рядом. Тогда ты не пропадешь. Не дай тьме поглотить тебя. Ведь вся эта мнимая сила, все эти слухи о допросах, это лишь пыль в сравнении с важностью человеческой души. Так почему ты позволяешь силе забрать твою душу? Разве в этом состоит счастье? — Тебя не вразумить. — холодно бросил граф, стряхивая его руку с плеча. От чего-то в глазах Наруто помутнело. — Извини, у меня голова совсем тяжела, словно вновь болезнь… — князь попятился. Действительно что-то обжигало его в этом взгляде напротив. Это было одно из тех странных чувств, предвещавших скорый приступ. Наруто заметно занервничал. — Я совсем становлюсь такой смешной и рассеянный, извини… Я о чем-то еще спросить хотел… не помню, о чем. Прощай… — он направился к одному из коридоров, выходящих из полутемной гостиной. — Не сюда. — заметил граф. — Забыл! От этой неловкой рассеянности на лице графа промелькнул едва заметный смешок, словно бы осколок того прошлого его лица, которое было столь близко Наруто, и по которому он ужасно скучал. Однако этот светлый осколок быстро пропал, вновь растаял в новой мысли Саске, омрачившей его. Он тоже что-то хотел сказать, словно напоследок, как бы в память о том своем прошлом, но не решался. Рука не хотела дрогнуть. Клеткой тьмы закрыло ему проход, от чего слова на язык не ложились. — Сюда, пойдем, я укажу. — пробормотал он, уводя князя вновь к парадному входу. Шли молча. Саске шел немного впереди, князь за ним. У парадной он как-то отрывисто кивнул Наруто, когда тот отворял дверь. Князь удивился, но вышел. Внезапно для себя граф вышел за ним на площадку лестницы и притворил дверь за собой. Оба стояли друг перед другом с таким видом, что, казалось, оба забыли, куда пришли и что теперь надо делать. — Прощай же. — сказал Наруто, подавая руку. — Прощай. — проговорил Саске, крепко, но совершенно машинально сжимая протянутую ему руку. Князь сошел одну ступень, когда друг внезапно окликнул его, совершенно неожиданно для самого себя: — Наруто!.. Спасибо. — он как-то странно опустил взгляд. Лицо князя вмиг просветлело и озарилось солнечной улыбкой: — Дай же я все-таки обниму тебя! — вскричал Наруто, с нежным упреком смотря на графа, и вновь приблизился. Но Саске едва только поднял руки, как тотчас вновь опустил их. Он не решался, что-то словно мешало. Он отвертывался, чтобы не глядеть на князя. Однако, когда Наруто оказался уже совсем около него, губы графа задрожали и он крепко обнял его, и вновь вырвалась совершенно странная вещь: — Наруто, послушай… Впрочем, не важно. Скажи лучше, крест при тебе? — Да, на мне. — растерянно проговорил князь. — Покажи-ка сюда. Наруто подумал немного и, не замечая пробегавшего по телу холода, выставил из-за рубашки свой медный крест на тонкой черной веревочке, не снимая его с себя. — Отдай мне. — сказал Саске. — Зачем? — Носить при себе буду, а свой сниму, ты носи. — Поменяться крестами хочешь? — улыбнулся князь, — Коли так, я рад, побратаемся! Он снял свой медный крест, Саске свой золотой, и поменялись. Граф молчал. С тяжелым удивлением заметил Наруто, что прежняя недоверчивость, прежняя тоска и отстраненность словно не слезала с лица его друга, по крайней мере, мгновениями сильно высказывалась. «Еще пару дней, еще совсем немного, и все изменится, — думал Саске. — и мы изменимся. Смогу ли я переступить или не смогу? Главное, что никто не узнает». Холодный ветерок засвистел в переулке, срывая с деревьев первые засохшие листья. Промозглая осень подступала уверенными шагами. Осень — загадочное время, когда все словно впадает в бесконечную тоскливую спячку. Для кого-то подступает время перемен — время, когда наконец вырвется наружу долго томящийся огонь и поглотит своим черным, неугасаемым пламенем узкие улочки столицы, эхом раздаваясь по всей стране. Другим остается только сражаться и верить. Верить, потому что в природе не существует такого пламени, которое было бы невозможно потушить.