X
15 ноября 2020 г., 15:30
Was ich liebe Das wird verderben Was ich liebe Das muss auch sterben, muss sterben (Was ich liebe — Rammstein)
Князь вышел в некотором смятении и направился машинально куда глаза глядят. Не обращая внимания на ночной осенний зной, он решился не идти прямой дорогой домой, а вместо этого некоторое время бродил без цели по узким улицам столицы, маленьким переулкам и полузакрытым дворикам, намеренно не выходя к большим улицам. Он с отвращением не хотел разрешать нахлынувших в его душу и сердце вопросов. «Что же, разве я виноват во всем этом?» — бормотал он про себя, почти не сознавая своих слов. Одиночество в этот нелегкий момент словно съедало его изнутри. Наруто подумывал вернуться к Шикамару, где оставил своих друзей, свернул уже было к большой улице, по которой налево, на противоположной стороне от чернеющей во тьме реки располагался хорошо знакомый дом. Однако на середине пути князю вдруг вспомнилось, что во время его хождений прошло уже, пожалуй, с лишком два или три часа (может больше, может меньше — он с трудом осознавал время, совсем не чувствовал его), и вся компания уже, должно быть, давно разошлась. Наруто остановился посредине улицы, полминуты смотрел непонятливо в одну какую-то точку в воздухе, развернулся и пошел в обратном от дома Шикамару направлении. К тому же, какое-то странное болезненное чувство не покидало его. Нужно было срочно возвращаться домой, где рядом находится прислуга и брат, чтобы в случае чего… Но только он заметил в себе это до сих пор совершенно бессознательное движение, так давно уже овладевшее им, как вдруг появился перед глазами новый спутанный образ. Самая главная деталь человека — глаза. В глазах сокрыто все. Ужасно невыносимо было смотреть в посеревшие, почти стеклянные глаза друга, видеть, как с каждым днем в них все более и более тускнеет маленькая острая искра света жизни. Нет, теперь у Саске совсем иные глаза. Как быстро произошла эта перемена? Князь прошел к парку через широкий мост, едва заметно покачиваясь на ходу. С одной стороны, эта перемена продолжалась на протяжении двух месяцев, а с другой — вот он глядит на графа давеча, и словно какое-то страшное предчувствие ледяной волной накрывает его спину. Как, как он упустил этот коварный щелчок? Зябко. Наруто упал на первую подвернувшуюся лавочку, крепко закутываясь в полы теплого фрака. Оставшись вновь в одиночестве в гостиной, Саске бросился на диван и целый час просидел без движения. Бархатные стены отблескивали желтоватым светом, исходившим от одного единственного канделябра, зажжённого в огромной комнате. От него было мало проку, но подниматься и зажигать еще свечей графу ужасно не хотелось. Да и не виделось нужды. Он никогда не мог припомнить: думал ли он о чем-нибудь в то время? Итачи все не возвращался. Однако впервые за долгое время младший граф почему-то радостно усмехнулся этой мысли. Его вмиг накрыла очевидная идея: сейчас. Сейчас, пока брат еще не вернулся и не застал его здесь. Сейчас, скорее, другого шанса не будет. Времени на раздумья он себе более не оставил. В голове все было давно решено. Необыкновенная лихорадочная и какая-то растерявшаяся суета охватила его вдруг, вместо сна и отупения. Приготовлений, впрочем, было немного. Он напрягал все усилия, чтобы всё сообразить и ничего не забыть. Во-первых, надо было петлю сделать и к пальто пришить — дело минуты. Саске в несколько шагов добрался до своих покоев, начал судорожно поднимать вещи вокруг. Разбудил спящего у ножки кровати Аматэрасу. Кот обеспокоенно взглянул на графа своими большими ярко-желтыми глазами, зрачки которых сузились до невозможности, недовольно завилял тонким хвостом, словно понимая предстоящее событие. Он спрыгнул с кровати и несколько раз будто намеренно попадался прямо под ноги хозяину, не желая позволить ему найти нужный предмет. Однако Саске не выдержал, выставил кота за дверь и в комоде среди рубашек нашел одну старую, помятую, всеми забытую широкую рубаху с пожелтевшим воротником. Из нее он выдрал тесьму, в вершок шириной и вершков в восемь длиной. Эту тесьму сложил вдвое, взял свое широкое черное пальто и стал пришивать оба конца тесьмы на одну из пол пальто изнутри. Руки его тряслись, пришивая, но он одолел и так, что снаружи ничего не было видно, когда он опять надел пальто. Иголка и черные тонкие нитки были у него уже давно приготовлены и лежали в столе, в маленькой скрученной вчетверо бумажке. Что же касается петли, то это была очень ловкая его собственная выдумка: петля назначалась для топора. Нельзя же было по улице нести топор в руках. А если под пальто спрятать, то все-таки надо было рукой придерживать, что было бы приметно. Теперь же, с петлей, стоит только вложить в нее лезвие топора, и он будет висеть спокойно, под мышкой изнутри, всю дорогу. Запустив же руку в боковой карман пальто, он мог и конец топорной ручки придерживать, чтоб она не болталась. По комнате Саске ступал тихо, будто боясь, что его заметит кто, хотя все домашние уже спали. Он расправил и смял одеяло, положил под него две мягкие пуховые подушки в ряд друг за другом так, что теперь казалось, словно на кровати кто-то спит, с головой накрытый одеялом. Движения графа были точные и словно в третий раз отрепетированные, он то и дело подходил к двери, приоткрывал ее на узенькую щель и прислушивался, нет ли кого в коридорах. У комнаты лишь мягкими подушечками лап недовольно топтал выгнанный кот, поблескивая в темноте желтыми кругами глаз. Собравши все, Саске потушил последнюю свечу, взялся за ручку, последний раз оглядел темную свою комнату с мыслью о том, что не вернется сюда более тем, кем он был до этого. Истинность силы совсем рядом. Он зачем-то перекрестил себя перед порогом, однако быстро одернул руку, не докончив крестное знамение. Предстояло самое важное дело — украсть из кухни топор. О том, что дело надо сделать топором, решено им было уже давно. Все его решения имели одно странное свойство: чем окончательнее они становились, тем безобразнее, нелепее, тотчас же становились и в его глазах. Несмотря на всю мучительную внутреннюю борьбу свою, он никогда, ни на одно мгновение не мог уверовать в исполнимость своих замыслов, во всё это время. Теперь действовать нужно было быстро и радикально. Если не сейчас, то совсем никогда. Но неразрешенных пунктов и сомнений оставалась еще целая бездна. Что же касается до того, где достать топор, то эта мелочь его нисколько не беспокоила, потому что не было ничего легче. Стоило только потихоньку войти, когда кухарка уже уйдет спать на лавках в другой комнате, в кухню и взять топор, а после войти и положить обратно. Конечно, и тут представлялось сомнение: что, если Итачи вот именно сейчас вернется и застанет, как младший граф уходит куда-то ночью или, того хуже, из дома не выпустит. Глупый брат. Именно в эту ночь, когда все уважающие себя дворяне отдыхают после театра, ему в очередной раз понадобилось ехать к своему глупому князю. Точно. Итачи сейчас у князя дома. Саске шумно выдохнул собственную мысль: «Значит, здесь еще одна проблема стыкуется. Если брат уйдет от князя слишком рано, мы с ним разминёмся у дома. А если слишком поздно, то он заметит меня там. Черт. Требуется выждать такую минуту, чтобы все произошло правильно и согласно задумке. Вот эдакая какая-нибудь глупость, какая-нибудь пошлейшая мелочь, весь замысел может испортить… » Саске вышел в коридор. На нижних этажах не слышалось ни звука, лишь изредка поскрипывали половицы в проветриваемых на ночь комнатах. На секунду он промешкался, хотел было развернуться, все оставить, бросить… Но уже слишком поздно. Он вновь осадил себя. Нельзя, чтобы какие-нибудь глупые непредусмотренные мелочи помешали замыслу. Никак он не мог вообразить себе, что когда-нибудь он кончит думать, встанет и — просто пойдет туда… А между тем, казалось бы, весь анализ, в смысле нравственного разрешения вопроса, был уже им покончен: сам в себе граф более не находил сознательных возражений. Он еще было сомневался на протяжении всей недели, ставшей для него кошмаром, однако последний разговор с другом, внезапно наступивший и всё разом порешивший, подействовал на него почти совсем механически: как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественною силой, без возражений. Здесь главное не ошибиться, все просчитать так, чтоб самое трудное было разрешено мгновенно, чтоб рука его в неподходящий миг не дрогнула под весом тяжелой толстой ручки топора. Саске много читал об этом и много раздумывал. По убеждению его выходило, что затмение рассудка и упадок воли охватывают человека подобно болезни, развиваются постепенно и доходят до высшего своего момента незадолго до совершения преступления, но затем проходят так же, как проходит всякая болезнь. Дойдя до таких выводов, он решил, что с ним лично, в его деле, не может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и воля останутся при нем, неотъемлемо, во всё время исполнения задуманного, единственно по той причине, что задуманное им — «не преступление». Быстрыми мелкими шагами Саске сбежал по лестнице. Словно идеально к случаю, весь дом теперь окутывал чернеющий полумрак. Он осторожно заглянул в кухню, осмотрелся кругом — никого. Откуда-то из дальних комнат за кухней слышалось мерное сопение старухи-кухарки, иногда прерываемое тихим свистом глубокого сна. На цыпочках юноша прошел вглубь помещения, наощупь ориентируясь по клеенчатой скатерти широкого стола. Наконец зрение позволило разглядеть нужный инструмент, подвешенный у противоположной стены за ручку. Он бросился стремглав на топор и снял с тонкого металлического крючка. Тут же, не выходя, прикрепил его к петле, обе руки засунул в карманы и вышел быстро через коридор к парадной. Он шел дорогой тихо и степенно, не торопясь, окутываемый холодным, режущим горло воздухом. Вдруг на противоположной стороне узкого переулка, в котором, словно в маленьком укромном кармане центра города запрятывался особняк Учих, Саске приметил отдаленную высокую фигуру, уверенным шагом направлявшуюся навстречу ему. Фонарей в этой части дороги не было, улочку освещали лишь единичные огни из окон домов. Даже луна сегодняшней ночью покапризничала и не пожелала вылезать из-за облаков. В фигуре он быстро узнал Итачи. Катастрофа. Опасения оправдались. Благо, в отличие от младшего графа, чрезмерно в эту минуту осторожного, брат его совершенно не следил по сторонам, а шел погруженный в каких-то своих мыслях. Саске судорожно юркнул в первый попавшийся узкий дворик с непросохшими лужами на земле, спрятанный между двух массивных домов, и укрылся за трубой. Итачи прошел, не приметив его. Точнее, скорее всего, чутье жандарма не могло упустить какого-то странного движения на противоположной стороне дороги, однако в этом движении граф не распознал ничего опасного, приняв отдаленного от него человека за очередного уличного бродягу. Саске мысленно подумал, что ухудшение зрения графа, происходившее в последние полгода из-за постоянной бумажной работы по ночам, пришлось ему даже на руку. Листья над головой зашумели под сильными волнами ветра. Князь задумался о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень почти перед самым припадком, когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг, и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды, с которой начинался самый припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима. Отупение, душевный мрак, идиотизм стояли пред ним ярким последствием тех «высочайших секунд». Было около четырех часов. Однако князь того толком не сознавал. Каждая минута казалась ему словно одновременно часом и секундой, от головокружений совсем он то и дело терялся в пространстве и порой не понимал, где он находится и где находился минутой ранее. Порой ему казалось, словно он сейчас в Швейцарии, смотрит на излюбленный вид белеющих гор, непреодолимых выстроенных природой вершин, прячущих свои концы за густыми перьевыми облаками. Парк был пуст. Что-то мрачное вновь заволокло на мгновение его сознание. В теперешнем созерцательном состоянии князя была какая-то приманка. Оставалось не более, чем полверсты пройти от парка, чтобы встретить свой дом. Наруто поднялся со скамьи, мерно покачивая плечами: добраться до брата, сейчас самое главное добраться, а там уже можно упасть, иначе произойдет страшное, и прямо тут, в парке. Резкий неосязаемый удар заставил тело содрогнуться: на подступах к аллее, по другую сторону от себя, где-то в тени деревьев он распознал знакомую искру. Холодную, страшную искру черных глаз. Князь повернулся в другую сторону, однако через минуту, не выдержав собственной мысли, обернулся вновь. Позади него лишь шумели густыми черными кронами старые деревья, а пустынная дорожка аллеи уходила куда-то вдаль. Наруто ускорил шаг, старался думать об отвлеченном, о друзьях, о выходных… но для него уж слишком было довольно того, что он пошел и знал, куда идет. Обдумывать дальше «внезапную свою идею» ему тотчас стало ужасно противно и почти невозможно. Может быть, и эпилептическое состояние его все более и более усиливалось. «Разве решено, что убьет?» — вздрогнул вдруг князь. — «Не преступление ли, не низость ли с моей стороны так цинически-откровенно сделать такое предположение!» Крест Саске, который теперь на нем, последнее судорожное объятие, последнее отречение графа, давеча, на лестнице, — и после этого поймать себя на беспрерывном искании какой-то странной, навязчивой, совершенно идиотской с общепринятой точки зрения мысли! Отчаяние и раскаяние с новой захватили его. Нет, веру в людей, присущую одному лишь князю, потопить невозможно. Он опять шел бледный. Смутная потерянная улыбка бродила на губах: «внезапная идея» его вдруг подтвердилась и оправдалась, и он опять поверил своему демону! Да, это были те самые глаза, которые сверкнули на него давеча, когда он присаживался в кресле в мрачном, но уже хорошо знакомом доме. Странный и ужасный демон привязался к Наруто окончательно и уже не хотел оставлять его более, словно острыми клыками вонзаясь в шею, когтистыми длинными руками перекрывая горло и девятью мохнатыми хвостами сдавливая дыханье. Князь еще более ускорил шаг. Нечто такое, что видится само собой, но что трудно анализировать и рассказать, невозможно оправдать достаточными причинами, но что производит, несмотря на всю трудность и невозможность свою, совершенно цельное и неотразимое впечатление, невольно переходящее в само убеждение?.. Как мучила Наруто чудовищность, унизительность этого убеждения, этого низкого предчувствия, и как обвинял он себя самого! Но стоял он уже у ворот дома. Внутри оказалось ужасно душно, предстояло еще подняться на квартиру, не задохнувшись. Полутемная лестница вела ко второму этажу, занимаемому двухэтажной квартирой семьи Узумаки. Эта лестница, как и во всех давно строенных домах, была каменная, темная, узкая и вилась около толстого каменного столба. Ни единого звука не раздавалось в коридоре, звенящую тишину нарушали лишь тяжелые, нетвердые шаги Наруто. «Брат, пожалуй, спит, — пришла внезапная мысль, совершенно не похожая на все остальные его мысли в эту ночь, — кабы не разбудить». На первой забежной площадке, в столбце располагалось углубление, вроде ниши, не более одного шага ширины и полшага глубины. Как ни было темно, но, поднявшись на площадку, князь тотчас различил, что тут, в этой нише, прячется зачем-то человек. Наруто вдруг захотелось пройти мимо и не глядеть направо. Он ступил уже один шаг, но не выдержал и обернулся. Два давешних глаза, те же самые, вдруг встретились с его взглядом. Глаза засверкали, и бешеная улыбка исказила бледное лицо. «Сейчас!» Ни одного мига нельзя было терять более. Он вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил у самой головы, зацепляя острием пшеничные пряди растрепанных волос. Силы его тут как бы не было. Князь не думал останавливать. Он помнил только, что, кажется, крикнул: — Саске, не верю!.. Вдруг как бы что-то разверзлось перед ним: необычайный внутренний свет озарил его душу. Это мгновение продолжалось, может быть, полсекунды. Но князь, однако же, ясно видел начало, самый первый звук своего страшного вопля, резанувший уши. Затем сознание угасло мгновенно, и наступил полный мрак. Рука графа дрогнула. Пришлась не туда. Он ударил в плечо. С Наруто случился припадок эпилепсии. Монстр окончательно стиснул свои острые когти, стянул горло и, казалось, длинными клыками врезался в плечо. Известно, что припадки падучей приходят мгновенно. В эту секунду вдруг искажается лицо, особенно взгляд. Конвульсии и судороги овладевают всем телом и всеми чертами лица. Страшный и ни на что не похожий вопль вырывается из груди. В этом крике как бы исчезает все человеческое, представляется даже, что кричит не человек, а кто-то другой, находящийся внутри самого человека. Впечатление внезапного ужаса, сопряженное со всеми другими эмоциями той страшной минуты, вдруг оцепили Саске на месте и тем спасли князя от повторного, более точного удара, на него уже падавшего. Мучительная темная мысль поднималась в голове Саске — мысль о том, что все-таки это не то, что эта болезнь заберет теперь и его самого. Он не произнес ни слова, вместо этого лишь с трясущимися руками пригнулся к телу князя в бессмысленной и глупой попытке что-то предпринять. Пальцы его не слушались, словно сведенные судорогой. За дверью квартиры Узумаки уже раздавались взволнованные голоса и топот у дверей. Саске выбежал на улицу, судорожно оглядывался по сторонам, никем не замеченный. Он плохо теперь помнил себя, чем дальше, тем хуже. Он не знал, как идти домой, куда бежать. Топор оказался спрятан в одном из одинаковых мокрых дворов столицы, где у поребрика под домом отрывалась кладка. Граф трясущимися от холода и ужаса руками проделал крупную выемку, куда уложил свое орудие. На руках с кровью смешались в отвратительной липкой массе клочки сырой земли. Он плохо сознавал тот момент и не мог даже вспомнить после, в какой из дворов забрел в ту ночь, находясь в состоянии дикого оцепенения. Запомнил только как в соседнем дворе, через низкую арку смежным с тем местом, ярким противно-желтым окрасом сверкала вывеска какого-то полуподземного кабака. Никого, ни единой души, не встретил он потом до самой своей комнаты. Первой мыслью было бежать к Итачи, он точно все решит, что-то предпримет и со своей холодной рассудительностью в очередной раз выйдет сухим из воды. Однако эти мысли пришлось отбросить почти сразу. Вышло бы много вопросов. На пальцах все еще горели ало-коричневатые капельки засохшей крови. Что дальше? Требуется срочно все отмыть. Войдя к себе, граф бросился на диван так, как был. Он не спал, но был в забытьи. Если бы кто вошел тогда в его комнату, он бы тотчас же вскочил и закричал. Клочки и отрывки каких-то мыслей так и кишели в его голове. Но он ни одной не мог схватить, ни на одной не мог остановиться, несмотря даже на усилия, словно с ним случился точно тот же припадок, которому он стал свидетелем… Очень скоро, не более как через минуты три, дверь из квартиры Узумаки с хлопком распахнулась, оттуда в два шага выбежал полуодетый старший князь. Перебудили всю прислугу, Дейдара не кричал от ужаса, а срывал более голос на лакея и остальных окруживших его людей. В доме поднялась суматоха. Тотчас же были приняты надлежащие меры. Наруто перенесли в квартиру. Конохамару в одной рубахе побежал через улицу за врачом, мысленно молясь, как бы старший князь вслед за младшим не отошел к Богу в приступе разгоряченной паники. Спустя четверть часа Наруто хоть и очнулся, но в полное сознание довольно долго не приходил. Доктор дал примочку и объявил, что опасности для жизни нет, сделал нужную обработку и перевязку в правом плече. Когда же, через час, под самое утро, князь довольно хорошо стал понимать окружающее, Дейдара мысленно успокаивал себя тем, что Наруто хотя бы не довелось лицезреть истерику своего старшего брата, который, однако, все это время метался вокруг тела и старался оказать всю помощь, с его стороны возможную, хоть и прока от него, кроме и без того очевидных указаний, было мало.***
Утром следующего дня еще никто не знал о произошедшем. Жизнь во всех домах шла своим чередом, не предвещая очередной страшной новости. В седьмом часу Дейдара отправил лакея со срочным посланием в дом Учих. На словах князь объяснил Конохамару, что так как младший брат считает Саске самым близким для себя человеком, именно Учихи непременно должны первыми узнать о ночном происшествии. Дейдара не хотел даже для самого себя признавать, что надеется более даже на то, что старший граф тоже прибудет сразу после того, как им обо всем доложат. Страшная дрожь не покидала все еще тело князя, и ему ужасно хотелось, чтобы кто-то сейчас оказался рядом помимо брата, находящегося в странном полусонно-бредовом состоянии. Смотреть на него в таком виде было невыносимо. Тем временем в других дворянских домах утро начиналось совершенно обыденно. За завтраком стол накрыли белоснежной тканевой скатертью с цветочной вышивкой, искорками поблескивающей на золотых лучах, которые пробирались в столовую ранним солнечным утром. Дни еще были длинные, солнце вставало рано, и неделя начиналась на редкость теплой. Тоненький слуга-лакей с острыми длинными руками и маленькими глазками подавал к столу чай и фруктовую, Сакура с маленькой книгой в плетеной обложке сидела подле матери, которая вела о чем-то неспешную ленивую беседу с мужем. Родители Харуно редко баловали себя выходами в свет, они предпочитали тихое уединение, отец даже мечтал о том, чтобы поскорее и повыгоднее выдать замуж дочь, после чего отойти к спокойной помещичьей жизни за городом. Он был далеко не самым богатым человеком в высших кругах, однако в обществе весьма почитался за свои заслуги перед государством во времена Великой Войны. На себе особенно любил носить орден Анны, полученный лично из рук Императора за весьма удачный штурм вражеской крепости. Тем не менее, военных дел отец Сакуры не любил и сразу же по окончании войны отошел от должности, хоть и не переставал гордо блестеть Анной на груди. Мать ее, малоизвестная дворянка, приезжая из отдаленного губернского городка, была на редкость гостеприимной, но при том строгой и статной дамой. Бывало, с отцом они ссорились по каким-нибудь совершенно бытовым мелочам и, в силу быстро отходчивого характера обоих, быстро после этого мирились и возвращали дому прежнюю тихую и легкую обстановку. Как и любые родители, они желали единственной своей дочери наилучшей судьбы. А счастливая жизнь им виделась в достатке, приличном положении и важной фамилии. Таков круг счастья иных поколений: важнее не то, что внутри человека, не то, как устроены его мысли; важнее статус, жизнь человека в глазах окружающих, внешняя красивая упаковочка, сверкающая золотистой фольгой и скрывающая за собой невкусную дурную конфету. Лакей отворил на небольшую щель окна. В столовую мелкой рябью хлынул слегка прохладный свежий воздух. Отец, причмокивая усами, отхлебнул еще не остывшего чаю и как бы в ходе беседы добавил: — …да ведь завтра договорились, свататься поедем. — Не рано ль? — беспокоилась мать. — Не рано, душа моя, совсем не рано. Я бы даже сказал, самое время. Сейчас вот замуж выскочит, и мы, старики, дело свое выполнивши, уедем наконец из этого душного города. Тяготит меня здешний воздух, хочется природы. Вон, видала как барон-то поживает, который министр внутренних дел? — Который, который? — переспрашивала женщина, едва ли знавшая поименно столичных особ. — Ну, которого сын секретарем служит. Тоже, говорят, жених вырос, а я его еще таким видал, — он показал рукой где-то на уровне столешницы, рассмеялся громким басистым смехом и продолжил, — ну наш-то жених тоже не хуже будет. Видала, каков? Без пяти минут жандарм! Поначалу думали мы с графом за старшенького выдать, а потом махнули — тот совсем, говорят, до женщины не охотник, весь в работе, да и лицо у него что-то мне не понравилось, кислый больно. — отец вновь залился грубым смехом так, что даже усы его начали подпрыгивать над верхней губой. Сакура уже давно отвлеклась от запутанных кружевных предложений в книге и настороженно вслушивалась в слова отца. Давно тяготевшая ее тревога пробудилась с новой силой, ведь теперь дело уже принимает серьезный оборот, а сбежать от планов родителей казалось все труднее. До недавнего времени она никогда и не противоречила этим планам, ведь с детства любую дворянку растят с вложенной в голову мыслью о том, что наивысшая кульминация жизни — удачный брак. Здесь всегда использовалось именно слово «удачный», но не «счастливый». Только в последние месяцы Сакура заметила эту особенность родительских выражений. Достигнув цветущих годов, она начала всерьез задумываться о том, действительно ли удачный брак — главная цель? Сакура всегда интересовалась наукой, культурой, самой сутью жизни и не понимала, почему именно женский пол должен жертвовать познанием, развитием души ради любви? Ради какого-то странного, эфемерного и никем не объясненного ощущения, которое в светском обществе совсем свелось к минимуму, обросло такими понятиями как «выгода», «уважение» и «статус». — Отец, как ты сказал? — как бы невзначай уточнила она, — Завтра? — Верно, верно, ангел мой, завтра едем к почтенному графу, подготовься. Рюшки, кудряшки, все эти ваши дамские примочки. — Не лучше ли повременить, отложить этот вопрос еще на несколько годов? — Сакура начинала едва заметно хмурить тонкие рыжие бровки у переносицы, от чего лицо ее принимало хорошо знакомый родителям вид предстоящей бури. — Ежели отложим, твой граф другую себе девку найдет, а ты так и останешься старой девой, как… — он нагнулся и заискивающим шепотом продолжил, — как Императрица наша, дай ей Бог здоровья. Этого хочешь? — К чему припираешься, дорогая? — спокойным голосом поддерживала мать, — Вы с графом с детства в одной люльке растились, а с господином Фугаку давно все дело обговорено. Этот брак для вас обоих совершенно удачно выходит: друг друга хорошо знаете и даже в очень хороших отношениях состоите, фамилии небезызвестные, капитал обе семьи приличный скопили. — И что же, что капитал?! — Сакура еще на полтона повысила голос, ударив корешком книги по столу, — Быть может, мне лучше быть одной, чем в чужой семье? Что за мода такая, где женщина собственной жизнью распоряжаться права не имеет? Тонкий лакей с длинными руками опасливо пробежал из комнаты в кухню, где уже столпилась остальная немногочисленная прислуга, большими глазами наблюдавшая очередную семейную перепалку, в которой на этот раз катализатором стала юная леди. — К чему пошли подобные разговоры?! — отец широкой ладонью ударил по столешнице, от чего чашки в маленьких блюдцах загремели, — Слушай родителей, мы тебе зла не желаем. — Вы меня и слушать не желаете. — Сакура рывком поднялась из-за стола, оставляя там же и книгу, и неоконченный завтрак. — Сакура, завтра же едем к графу. Вопрос на этом закрыт. Каким тоном ты смеешь говорить с отцом? Глянь-ка, воспитали цветок, а что из него взросло? Вот приживешься у графа, там тебя быстро научат. У этих немцев нравы совсем иные, все по струнке ходят! — мужчина не умел ругаться, а в особенности на дочь, однако когда его строгий басистый голос заливал все комнаты в доме, противоречия казались бесполезными, а прислуга пряталась по углам (лишь для вида, между собой хихикая над старым воякой). Усмирить его разгоряченный попусту пыл могла лишь жена, которая умела в действительности быть строгой и приструнить любого недовольного резким словцом. Однако в этот раз и мать оказалась не на стороне Сакуры. На глазах девушки заблестели слезы от обиды и безвыходности. Действительно, всю жизнь родители ее готовили выдать за Саске, а теперь она им высказывает совершенно иные речи. Жгучий стыд наполнился в груди, она от бессилия резко развернулась и выбежала из столовой, не разбирая на пути, куда ступает. Не хотелось, чтобы отец видел ее слез. Тонкая полупрозрачная дымка юбки выскользнула из комнаты, оставляя родителей размышлять о том, какое же будущее предстоит их дочери с подобным своевольным характером. Накинув наспех узкий редингот из светлой шерстяной ткани, Сакура выбежала из дома и направилась во дворец. К Императрице, единственному идолу, который ее понимал и непременно помогал мудрым советом любимейшей фаворитке. Девушка на ходу стирала тонкими перчатками спадающие на щеки слезы. У главного входа по своему обыкновению дежурили статные гвардейцы Измайловского полка в одинаковых темно-зеленых мундирах с золотым шитьем. Сакура обыденно им поклонилась и хотела было пройти во дворец, как один из мужчин в форме перегородил ей дорогу. — Не положено. — Почему? Я к Ее Величеству. Харуно Сакура. Пропустите. — она старалась говорить спокойно и почтительно, как и всегда, однако покрасневшие глаза выдавали взволнованное состояние. — Особое положение. — отчеканил второй гвардеец, не меняя безэмоционального выражения лица, — Пускаем только по специальному разрешению. Неспокойная обстановка в столице значительно сказывалась не только на людях, но и на законах. После смерти Асумы и загадочной записки на его теле угроза была ясно понята, и Императрица принимала наиболее осторожные меры, чтобы обезопасить и себя, и других состоящих при дворе людей. Напряжение в обществе возрастало, в полной безопасности себя не чувствовал никто, поэтому императорские указания четко соблюдались. — Я фаворитка, — не выдержав, Сакура обессиленно и неловко ударила мужчину по плечу. Тот даже не опустил на нее взгляда, — Пропустите! Донесите Императрице, она вам скажет! — Не положено. Ее Величество на собрании Комитета. — поступал однозначный ответ. Сакура еще несколько минут в исступлении пыталась кричать на гвардейцев, глаза с новой силой обжигали слезы. Казалось, будто последний человек в этом мире отвернулся от нее. Домой идти не хотелось, стыдно. — Изумо, Котецу, что за тряска у ворот? — послышался из-за дверей строгий голос. — Дама пытается пройти во дворец. — отчеканил первый гвардеец. — Не допускаем, офицер. — добавил второй. В массивных полуоткрытых дверях Сакура разглядела знакомую высокую фигуру. Какаши встретился с ней взглядом и мигом разглядел в них то самое исступление, с которым девушка бежала на руки к Императрице. Он вышел из-за облепленных золотом дверей, кинул что-то служащим и подошел к ней, по-свойски подхватывая за тонкие локти. — Что-то случилось? — с явным беспокойством в голосе поинтересовался он. Девушка лишь неоднозначно мотнула головой, — Пройдемте к саду, там и поговорим. Вам стоит прийти в себя. В наши помещенья отвести вас не могу, извольте. Там гвардейцы в карты играют. Она обессиленно подхватила его руки и последовала в сад. Остановились у первой же скамейки, недалеко от начала густой, еще зеленой растительности. Утреннее солнце несколько ослепляло взгляд, словно напоследок переполняя весь город оставшимися по-летнему теплыми лучами. Какаши смотрел на нее, не торопил с разговором. Девушка тыльной ладонью руки убрала с лица последние капельки проходящей обиды и с некоторой усталостью вдохнула свежий воздух утренней росы и прохладной сырости, которым были переполнены пышные дворцовые сады. Вокруг никого не было, садовники уже окончили ранние работы, и теперь молчание нарушалось лишь бурным шелестом листьев, в некоторых местах начинающих желтеть. — Pardonnez-moi pour mon apparence. — (фр. — Простите меня за мой вид.) растерянно проговорила себе под нос девушка, когда прежняя волна нахлынувших эмоций наконец отступила. Все это время гвардеец лишь сидел рядом, старался не смущать ее собственным взглядом и смирно дожидался, когда она оправится. Только теперь он аккуратно отпустил ее ладонь. — Не стоит извиняться, в эмоциях нет ничего постыдного. — спокойно отвечал он, — Боюсь, Императрица не освободится до раннего вечера. На повестке дня слишком много тяжелых вопросов. — Да, да… я понимаю. — Сакура опустила глаза. Ей ужасно захотелось, чтобы он вновь взял ее руку. Так было спокойнее. Словно все прежние глупые переживания уходили куда-то на второй план. — Вы, конечно, не станете со мной говорить о причинах внезапного своего появления у дворца. Но, если от того вам будет спокойнее, я готов выслушать. — Я не хочу идти замуж. — неожиданно для себя призналась девушка. Долгое время она не могла произнести эту фразу даже в своих мыслях. Казалось страшным и необычайно безумным осознание, что все прежние наивные цели с возрастом стали ей противны. В юные годы Сакура действительно искренне верила, что замужество с графом Учихой непременно составит ее счастье. Теперь в этой идеалистической картине словно чего-то не хватало, какой-то важной детали, без которой все рассыпалось по кусочкам и становилось абсолютно бессмысленным. Страшно было признать это разрушение при друзьях, при родителях, даже в собственной голове, наедине с собой. — К чему столь радикальные речи? — глаза Какаши на миг округлились от неожиданности. Сакура даже тихонько усмехнулась. Невероятно странно общаться с человеком, от которого видишь только глаза, — Разве вас выдают? — Выдают! — тонкие бровки вновь сужались к переносице, — Выдают за графа! Что же с того, что он богат, я не пойму? К чему такая спешка? Я хочу пожить еще, пожить в свободе. — Разве брак ограничит вас в свободе? — резонно заметил Какаши, — Не думаю, что Саске стал бы вас ограничивать в каких-нибудь действиях. К тому же, в наше время столичные замужние дамы вполне свободно и весело живут. Действительно. Сакура только сейчас это поняла, острое осознание пронзило мысли. Да, она хочет стать личностью, познать и узнать в полной жизнь и науку, но что ей мешает сделать это в браке? Ведь с Саске они знакомы с детства, он бы не стал препятствовать свободе ее выбора. Она с полминуты помолчала, переворачивая новую свою мысль. Нет, все равно что-то мешает послушать родителей, все равно в этой задумке что-то приходится не по душе. «Как же глупо я обманывала себя все это время…» — Дело не только в этом. — Сакура несколько помедлила, — Кажется, я… его не люблю. Я не могу так. Гвардеец лишь печально усмехнулся: — L’amour ne se commande pas. Я вам вот что скажу: не в деньгах и не в статусе счастье. Живите для себя, пока не встретите такого, кого в действительности полюбите. Иначе, если дела так обстоят, погибните вы в этом браке. (фр. — Насильно мил не будешь.) Даже Императрица всегда говорила о другом. Говорила, что в браке с графом Сакура найдет свое счастье и расцветет по-новому. Каждый раз девушка слушала ее и вновь пыталась убедить себя в том, что это в действительности так, все дальше закрывалась в этом убеждении, стараясь не вылезать из него. Потому что пойти наперекор — значит очень долго и трудно сражаться, для этого нужно иметь великую силу, без поддержки здесь невозможно. Закрываться в общественных убеждениях куда проще, пускай они и губят изнутри, словно в душе селится длинная шипящая змея, которая понемножку, медленно, но верно съедает тело по кусочкам. Сакура повернулась гвардейцу и настойчиво посмотрела прямо в его глаза. Это был первый человек, который перерубил змею, который четко сказал то, что она столь долго боялась признать. Пускай придется бороться, но лучше погибнуть в борьбе, чем в бездействии. Она благодарно улыбнулась. На глазах вновь засверкали слезы. — Эе-й, что опять стряслось? — Какаши обеспокоенно взглянул в блестящие зелеными искрами большие глаза. — Спасибо вам. — тихо проговорила Сакура, а затем добавила, — С вами спокойнее. Какаши вновь охватил мелкий холодок. Такие знакомые слезы благодарности и такие знакомые слова. Однако теперь от этих воспоминаний становилось теплее, не кололось резкой болью сердце. — Как вы думаете, любовь вообще существует? — внезапный вопрос вырвал его из минутного размышления. Сакура улыбалась краешками губ. — Любовь? Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. — И кого же вы любите, если не секрет? — несколько взволнованно продолжала интересоваться девушка. — Я уже и сам не знаю. — Какаши печально усмехнулся. Тонкая холодная рука коснулась его широкой ладони, словно пряталась от холода. Он не стал уводить руки, а вместо этого лишь сплел ее пальцы со своими.***
Младший граф не явился на завтрак. Итачи нашел его в полубредовом состоянии и лихорадке. Вокруг то и дело бегала прислуга с водой и чаем, Саске всех отгонял от себя, с братом и ужасно обеспокоенной матерью почти не разговаривал, лишь бросал им какие-то обрывки фраз, не содержащие в себе абсолютно никакого смысла, и отворачивался к стене. Итачи не отходил от кровати младшего брата, Микото послала за врачом. Было очевидно, что в прошлый вечер он куда-то выходил. Насилу граф заставил его переодеться, попутно заметив признаки горячки. Температура его явно поднялась, у висков прилипали мокрые от пота пряди растрепанных волос, ни на один вопрос Саске так и не дал определенного ответа. Ему все казалось, что что-то всплывет, что-то он не спрятал или забыл отмыть в приступах нахлынувшей паники. Казалось, что Итачи знает. В обеспокоенных его глазах Саске различал какую-то странную презрительную насмешку над собой, скрываемую правду и ненависть. Конечно, все это лишь миражом стояло перед его глазами. Младший граф не мог толком уснуть — проваливался в сон лишь на несколько минут, после чего в каком-то исступленном беспокойстве поднимал недоверчивый взгляд и оглядывал узкие стены своей комнаты, словно ожидал, что вот-вот что-то в них должно перемениться. Приходил и князь. Несвязно бормотал у кровати, кричал и улыбался острой жуткой улыбкой, приговаривая, что заберет Саске с собой. Граф поднял голову и оглядел ладони — руки в крови. В еще большей, чем было давеча, словно он опустил пальцы в бочку с кровью, которая никак не смывалась. Сны приходили несвязными обрывками каких-то воспоминаний, где-то далеко, в другом мире, слышался взволнованный голос матери. Вновь пришел Наруто. Итачи рядом уже не было. С блестящими глазами и гневной усмешкой князь, правое плечо которого было рассечено до самой груди, молча стоял перед Саске и пристально глядел прямо в глаза, не произнося ни слова. Из глубокой раны стекала запекшаяся бордовая кровь, местами виднелись куски содранной кожи, а правая рука болталась как у тряпичной куклы. Наруто резко приблизился, прохрипел: «Ты себя убил!» и с силой ударил графа в живот так, что дыхание сперло. В этой секунде хотелось задохнуться, чтобы больше никогда не открывать глаз. Реальность смешалась с иллюзией. Саске резко открыл глаза. У кровати на полу сидел Итачи и странным измученным взглядом смотрел на брата. — Где князь? — всполошился Саске. Хотел было поднять голову, но какая-то тяжелая и грузная сила опустила его вновь на подушку. Итачи непонятливо переспросил: — Наруто? — Да. — Он не приходил. Ты к чему? Это был очередной сон. Как оказалось, по словам Итачи, Саске проспал до полудня, не открывая глаз. Пятнадцать минут назад ему на живот запрыгнул Аматэрасу. — Лихорадка, — лениво заключил доктор, — простудился он у вас, пока по улицам ночью ходил. Осень все-таки. Вы бы приучили сына, как надо в холода одеваться. — Все будет в порядке? — трепетала графиня. — Я не гадалка, — все так же нехотя доктор записывал в тетрадь мелкие неразборчивые закорючки, — но скорее всего отлежится пару дней и придет в норму. Не беспокойтесь. — Oh, danke! — (нем. — Спасибо!) в голосе Микото различались подступающие к горлу слезы. — Mama, Sie müssen sich ausruhen. Ich werde aufpassen, gehen Sie bitte in Ihre Gemächer. — (нем. — Мама, вам нужно отдохнуть. Я присмотрю, ступайте, пожалуйста, в свои покои.) слышался из туманной дымки сознания голос старшего графа. — Не хотелось бы, чтобы и вы тоже получили лихорадку. Саске вновь прикрыл глаза. Прогнал с колен кота, ужасно сдавливающего ноги. В комнате слышался приглушенный шорох и топот, перешептывающиеся о чем-то голоса. Итачи выпроваживал из комнаты мать и врача, тихо говорил служанке проводить графиню и присмотреть за ней по дороге — Микото с самого утра не покидало нервозное состояние. Признаться, Итачи и сам пребывал в чрезвычайном напряжении, однако старался того не демонстрировать, ведь лишняя паника делу никак не поможет. В комнате сперло воздух, толстые бархатные шторы не пропускали солнечные лучи, вместо этого преломляли их свет, делали его каким-то отвратительно желтым. Саске отрывисто дышал, но сам даже не примечал признаков физической болезни. Его мысли путались вокруг одной доведенной до безумного пика идеи: «Надо срочно приходить в себя. Иначе Итачи точно поймет. Он уже понял. Он слышал, как я бормочу во сне. Что я говорил во сне? Он точно понял, просто притворяется». На лоб внезапно легла чья-то холодная тяжелая рука. Граф вздрогнул и вновь обернулся от стены. — Жар не сходит. — обеспокоенно констатировал Итачи. — Оставь меня. — пробормотал младший граф. Итачи пропускал все мимо ушей. Он словно намеренно не слушал спутанных и несвязных между собой фраз. Спать больше не хотелось. Заметив, что взгляд брата стал несколько проясняться, Итачи тихо проговорил: — Выздоравливай скорее. Сейчас не время болеть. Утром прибежал лакей из дома Наруто. — на этом месте Саске еще более побледнел, стал теперь более похож на мертвого, — Докладывают, у князя ночью случился припадок. Лакей говорит, Дейдара в панике… — Князь умер. — прервал его слова Саске дрожащим голосом. В ответ граф непонятливо вкинул бровь: — С чего ты решил? Нет, говорят, очнулся, но в бреду. Сейчас не знаю, что там у них. Я с тобой остался. Мать бы не выдержала тут одна сидеть. Как поправишься, поеду узнавать. Хотя, думаю, Дейдара письмом сегодня пришлет последние новости, так что не беспокойся. Голова Саске обессиленно упала на подушку. Смешанные чувства боролись в нем: Наруто жив. Если он жив, значит все хорошо, значит, ошибки не произошло… Руки похолодели. Если он жив, значит все расскажет. Все узнают, теперь не избежать наказания. — Итачи, почему ты здесь? — в раздраженном исступлении вдруг вскричал граф. Ему вспомнился какой-то кошмар, приснившийся в минуту панического бреда. С каждым словом в его голосе все больше различалось яростное шипение, — Почему ты здесь, когда там, у них, страшное?.. Ради меня?! Я могу лежать один, к чему ты мне сдался? Только раздражаешь своими глазами! — Саске, — он попытался успокоить вновь начинавшийся приступ, — я не могу оставить тебя в таком состоянии. Вечером придет отец, сменит меня… — Нет! — перебил его Саске. Что-то в душе не давало покоя, какое-то страшное предчувствие, — Итачи, иди к князю, срочно! Прямо сейчас. Мне что-то снилось в бреду… Не могу разобрать. Но это было странное, оно выбивалось из моих кошмаров, словно то был и не мой кошмар вовсе. Если ты не пойдешь туда прямо сейчас, ты все потеряешь, мы все потеряем… Письмо, там было письмо. Итачи, пожалуйста, останови письмо. Письмо, ты его узнаешь, — граф говорил совершеннейший бред, однако ему казалось, что вот-вот он объяснит, и брат его точно поймет. Хотя Саске сам толком и не понимал, что объясняет, — Письмо, Итачи, на конверте, там печать. Печать, печать, как же ее… Скорпион! Письмо со скорпионом, останови его, иначе он пойдет, он в Ад пойдет… — Какое письмо? — Итачи держал его руку и делал вид, что внимательно вслушивается в бред брата. Если сказать ему сейчас, какую околесицу он несет, выйдет только хуже, — Нам не приходило писем со скорпионами. — Не глупи! — не унимался Саске. Говорить становилось тяжело. Казалось вот-вот, и он вновь провалится в сон, — Не нам, им… будь там, пожалуйста. Итачи лишь понимающе кивал. Спустя несколько минут младший граф вновь уснул. Сны его перемешивались между собой. Местами казалось, словно он вновь в том переулке, заглядывает под отломанный поребрик, а топора нет. По шее пробегают мурашки, все тело сводит неконтролируемый приступ паники. И князь смеется над ним. Смеется не так, как всегда, а каким-то совершенно другим смехом. Это была лишь оболочка князя, лишь его лицо, а жуткий гортанный смех издавал кто-то совершенно другой. Страшный монстр когтями прорывался из тела Наруто, окутывал все вокруг своими длинными бесконечными хвостами, связывал руки и шептал: «Я-то жив остался. А ты?..»***
Мелкий стук каблуков о ступени. Дверь в комнату рывком распахнулась, прервав послеобеденный урок французского. — Там… князь… припадок, — задыхаясь, успела выговорить Ханаби. Неджи подскочил со стула, — Скорее. Ночью… я только что от них… Не дожидаясь окончания фразы, барон вместе с сестрой выбежали из комнаты. Хината успела подхватить со стола образок. — Карету! Быстрее, запрягайте! — кричал Неджи у ворот, поднимая на ноги всю прислугу, — Хината, ты уверена, что хочешь ехать? Девушка настойчиво кивнула, закутывая подрагивающие плечи в шерстяную шаль. В суматохе они не успели найти верхнюю одежду. — Шевелись, лентяй! — барон торопил минуту назад дремавшего конюха, — Едем, едем. Приехали быстро, намного быстрее, чем обычно занимает дорога от дома Хьюг. Испуганный кучер гнал лошадей так, что к концу пути начали беспокоиться, как бы они не выдохлись. Неджи быстро взбежал по лестнице к квартире князя, за ним мелкими шажками поспевала сестра. В пути они успели вообразить себе наистрашнейшие картины, следовавшие за эпилептическим припадком. Барон то и дело успокаивал девушку, хотя сам мысленно молился о том, чтобы исход не оказался страшнейшим. Дверь в квартиру оказалась приоткрыта. За ней, где-то в глубине помещения, слышались голоса и громкие разговоры. Не постучавшись, Неджи и Хината прошли в дальние комнаты, где обнаружили полусидевшего на кровати князя в окружении небольшой толпы хорошо знакомых ему лиц, в числе которых были брат, гимназисты, Сакура и Какаши. Барон оглядел всех присутствующих и шумно выдохнул: — Значит, все в порядке. — Мы ужасно перепугались, — тихо проговорила Хината, опуская глаза, за тоненькой пеленой еще не остывших слез казавшиеся теперь еще более большими, — Наруто, как хорошо, что ты жив… — А я и не собирался умирать. — хрипло смеялся князь. — Еще бы он не собирался! — аккуратно стукнул его по лбу Дейдара, — Признавайся, мерзавец, кто тебя так? Заканчивай свои сказки про то, что сам упал, ни за что не поверю. Теперь, спустя почти полдня после страшного происшествия, обстановка в доме несколько сбавила свою прежнюю напряженность. Наруто полностью пришел в себя, хоть и скрывал за солнечной улыбкой ужасную слабость и ноющую боль в правой стороне тела. Часом ранее, когда новость уже успела разлететься в кругах всех знакомых, приехали его друзья, среди них был и Шикамару, который тоже ожидал было увидеть князя в едва живом состоянии. Однако обошлось. Наруто клялся, что ненароком оступился на лестнице и ударился о каменные ступени, зацепился воротом, пуговицей и много чего еще рассказывал… но правды не выдавал. Необыкновенным чудом для него было за несколько часов прийти в себя после столь страшного происшествия, во многом сказалось и постоянное внимание и беготня вокруг, приехавшие по первому известию друзья быстро насмешили князя разговорами и заставили на время забыть о ноющей боли в груди. — Доигрались, молодые люди. Судя по всему, сказались в совокупности все события последнего месяца. Князь, вам прекрасно известно, что нервы ваши не в порядке и трепетать их излишними потрясениями не стоит. — проговорил Какаши. — Всего лишь перенапряжение сказалось, — Наруто здоровой рукой неловко почесал затылок, — Неджи, Хината, присаживайтесь, не стойте в дверях. Сейчас принесут чаю. — он указал на единственный в комнате свободный диван, на котором как раз могли поместиться двое. Остальные кресла, стулья, диванчики были заняты приехавшими в беспокойстве гостями. Киба засыпал на одном из мягко обитых подлокотников — он не привык вставать столь рано; Шикамару задумчиво расположился в кресле рядом с чайным столиком; Ли и Чоджи, сидевшие подле Кибы, о чем-то буднично переговаривались и подтрунивали над засопевшим приятелем; Какаши и Сакура сидели на тонком диване неподалеку от кровати, куда уложили князя (этот дополнительный диван был специально принесен лакеем из гостиной); старший князь упал прямо на полу у изголовья кровати брата. С трех часов ночи он не ложился спать. После того, как Наруто пришел в себя, он то и дело подшучивал над ним и напускно ругался: «Идиот, я из-за тебя всю ночь не спал. Угораздило же, хотел меня одного оставить?» По-другому свое беспокойство Дейдара выражать не умел. Да и не надо было. Наруто прекрасно это понимал и лишь виновато посмеивался. Будучи еще в полусознательном состоянии затуманенного рассудка и мрака, он слышал, как брат метался вокруг и в исступлении бранил всех, кто попадется под руку. В эту ночь им обоим пришлось многое пережить. — Вечером пойду к Саске, — отвечал Наруто на вопросы друзей, — надо с ним поговорить. Потом, нам скорее нужно преступить к расследованию. Кто знает, вдруг завтра вновь что-нибудь произойдет. Откладывать более нельзя, я давеча в газете читал, что опять кто-то пропал. — Говорят, сын какого-то знатного дворянина. Опять идут по верхам. Есть у меня одна теория, я много думал об этом на прошедшей неделе… — протянул Шикамару. — Какое расследование, хм?! — вмешался старший князь, — Какой к черту Саске? Наруто, ты в своем уме? — он запнулся, — То есть… вы поняли, о чем я. Давеча случился припадок, а ты вновь собираешься в это болото? Запомни мое слово, если ты помрешь, я тебя с того света достану и второй раз прибью. Все тихо рассмеялись. Всеобщее напряжение еще более спадало. — Но Саске… — Никакого Саске! — отрезал Дейдара, — Захочет — придет сам. К слову, я к ним еще утром Конохамару отправил, Учихам уже давно обо всем известно. Единственные не пришли. Он говорил с некоторой обидой в голосе. Ожидалось, что если не Саске, то хотя бы старший граф непременно прибудет по первейшему срочному извещению. Однако в течение дня от него не пришло никакого послания. Князьям еще было не известно о том, что сейчас происходит в доме Учих. Когда утром Конохамару вернулся один, Дейдара с обидой поджал губы и бросил: «Ну и пошли они к черту. Друзьями еще называются», вновь удаляясь в комнату к брату. — Я полностью согласна. — добавила Сакура, — Наруто, тебе необходим отдых. — Я требую начать расследование! — не унимался князь, — если не завтра, то послезавтра. Не хотите, я пойду сам. — Далеко ль пойдешь? — усмехнулся Неджи, — все дела записаны на Шикамару. Он официально числится следователем, без него вас никуда не допустят. Младший князь заметно поник. — Быть может, если Наруто того желает, стоит прислушаться? — сказал Ли, — Меня тоже обеспокоило то, что давеча был обнаружен новый случай. Что если они возобновятся? — Возобновятся определенно, — кивнул Шикамару, — у меня есть одна мысль. Суть вот в чем: помните слухи об оппозиции? И то послание, которое они оставили, когда убили… Асуму. Там определенно что-то затевается. Возможно, они собирают людей. Не знаю, что с ними делают — убивают, продают на черных рынках или заставляют работать на них, но, быть может, пропажи эти не случайны? — Думаешь, есть связь? — Скорее всего. Вернее, среди первых точно. Потом, по моей теории, они поняли, что нужно спутать след. И начали похищать вразброс, по случайности. Но, если сопоставить первых пропавших, возможно, найдется нить, по которой они связаны. — Кто-нибудь помнит, кто первый исчез? — с новым оживлением поднял голову князь. Все молчали. — Дворянин, занимавший какую-то государственную должность, точно не вспомню, но имя у него небезызвестное было. Потом его дочь. Еще судья, самый известный в столице, прокурор, адвокат… Потом юноша молодой, не из богатых, а за ним уже такие же тоже, молодые люди. Последний случай, до вчерашнего, старик ремесленник, я про него слышала. Многие наши дворяне у него заказы делали. — скромно перечислила Хината и заметно покраснела под грузом недоуменных взглядов, — Я… я просто… смотрела в документах у брата… И свечи за них ставила, за каждого, я очень переживаю, такие ужасы творятся… Прости, Неджи. Барон аккуратно приобнял ее за плечи: — Ничего. Но в расследование с этими негодяями не лезь, опасно слишком все это. Я тебе документы буду показывать, но сама не ходи. Сакура, сидевшая неподалеку от баронессы, тоже успокаивающим жестом коснулась ее плеча. — Я уверен, что если поискать, мы определенно найдем какую-нибудь тонкую красную нить, которая связывает этих людей. Не просто так ведь все это, не может быть, чтобы просто так. — рассуждал Шикамару. — «Конечно каждый виноват: и прокурор и адвокат, Конечно должен кто-нибудь их отправлять в последний путь…» — внезапно вспомнил Дейдара, — Помните, это было в театре? — Действительно злободневная история. — хихикнул Наруто, после чего в очередной раз прошипел от ноющей боли в перевязанном плече. — Проверим этих людей, — отозвался Неджи, — идиоты, во что вы меня втягиваете? Так уж и быть, посодействуем еще немного. Можете рассчитывать на помощь мою и моего дяди. — …и гвардии. — решительно подал голос Какаши. Лицо князя засветилось, переполняемое новым жизненным светом и играющими в стеклышках глаз огоньками: — Спасибо вам! В начале всей своей авантюры, еще на этапе одной лишь задумки, новой мысли, князь и подумать бы не смог, сколько людей в конечном счете поддержит его идею. Без сомнения, им пришлось много бороться и долго добиваться того, чтобы их заметили, а впереди лежит еще много борьбы и раздумий. Однако первый шаг бесповоротно сделан. Настала пора брать эту историю в свои руки, раз жандармерия усилий не прилагает — люди сами спасут других людей. Одна маленькая амбиция одного маленького идиота привела к тому, что часть министерства, гвардия, все его друзья теперь рядом и готовы с новыми силами вступить в бой. Новая волна вдохновения переполняла князя. Он уже и совсем позабыл об обжигающей боли в плече, лишь изредка маленькими укусами напоминавшей о себе. — Князь, вам письмо. — постучался Конохамару. — Мне? — подскочил Дейдара, — Давай сюда. — Да-с. — От Учих? — Нет. Из глаз князя вновь пропали промелькнувшие на секунду искры. Он вышел к лакею, со скучающим видом взял в руки письмо в аккуратном желтоватом конверте. Не от Итачи. Дейдара с досадой покрутил в руках шершавую бумагу. На протяжении всего этого нелегкого дня он ждал хотя бы какого-нибудь ответа от графа. — От кого? — вместе с лакеем он прошел в коридор, оставляя занятую оживленным разговором компанию брата. — Не отчитались. Какой-то странный мужчина передал. Просил лично в руки. Не разглядел, кто — лицо было замотано. — Понял, иди. — разочарованно процедил Дейдара, оставаясь в полутемном коридоре наедине с письмом. Он внимательно оглядел всюду конверт: ни обратного адреса, ни имени адресанта. Лишь красная сургучная печать закрывала треугольный краешек бумаги. На ней был отпечатан странного вида рисунок: какое-то насекомое, с виду напоминающее скорпиона. Дейдара распечатал послание. Внутри острыми буквами было: «Оставляю вам адрес мастерской, как и обещал: ****ая ул., 13. Первая дверь со двора. Вниз по лестнице. Если решитесь зайти, приходите завтра после девяти часов. В остальное время работаю. А. С.» Дейдара сложил вчетверо записку и усмехнулся собственным мыслям: «Какая редкостная фифа, работает он. Это же на окраинах. Сейчас мне еще не хватало по переулкам в бандитских районах ночами бродить». Он спрятал письмо в карман и хотел было вернуться в комнату, когда резкая мысль остановила его. «Быть может, испытать удачу? Опасно. Ну и что, что опасно, ведь от того интереснее, — непреодолимый сумасшедший азарт охватил князя, — Итачи запретил, но к чему его теперь слушать? В тот день, когда я ждал от него слова, когда это было важнее всего, вместо самого близкого человека мне присылает письмо этот… Ну вот к нему и пойду, к черту все».***
Вечером того же дня по улицам столицы бродил мокрый, противный осенний дождь. Люди прятались по своим домам, темные улицы, залитые глубокими лужами, оказались пустынны. На лестнице заскрипели промокшие тяжелые ботинки. Тяжелая дверь со скрипом отворилась. — Подлатай меня, опять рука окоченела. Сидевший за столом мужчина разом развернулся, отрываясь от освещенной тусклыми огоньками свечей работы, и театрально закатил глаза: — Говорил я тебе меньше руками на сцене махать. Третий раз за бесплатно делать не буду. Даже по старой дружбе. Механизм сложный, я предупреждал. — Сколько? — деревянная маска с шумом упала на один из низких стульев на кованых ножках. — Ты цену знаешь, — он усмехнулся, — тридцать серебряных. Черноволосый литератор стряхнул с себя крупные капли дождя, дорожками спадающие с пол длинного плаща. Скинув верхнюю одежду, вновь подошел, пренебрежительно кинул на стол тридцать монет и привычно сел напротив мастера, оборачиваясь к нему правым боком. Заскрипели ремни, соединяющие деревянный протез с грудной клеткой. — Письмо передал? — кинул мужчина, увлеченно развинчивая мелкие крепежи своей работы. — Передал. Сомневаюсь я в твоем выборе. Надо бы сразу в Учиху прицеливаться. — А тебе бы меньше языком трепать, Обито. — Дело хозяйское. Главное — цель, а средства сам выбирай.
