XI
21 ноября 2020 г., 15:40
Угрозы, насмешки, короны примеряют пешки, На лицах отметки, что все они марионетки — Эй, куклы! Бегите! Ешьте меня! Вот он я! (Марионетки — Король и Шут)
— Ваше счастье, что связки оказались не задеты. Рука останется при вас, но определенное время придется оставаться дома, костям нужен покой. Утром в квартиру князей вновь вызвали лекаря. Это был старый мужчина с сытым лицом и абсолютно незаинтересованным в работе взглядом. Он явился с видом, словно из-за очередного вызова был вынужден отлучиться от невероятно важного дела. Впрочем, от старика тянулся дурной запах спирта. — Мог он так на лестнице упасть? — с напускной строгостью поинтересовался старший князь, внимательно следящий за действиями врача, который заканчивал перевязку. — Только если предварительно толкнули чем-нибудь остреньким. — мужчина погладил седые усы и густо засмеялся. Дейдара продолжал сжигать его недовольным взглядом — смех приходился совсем не к месту. — А быстро заживет? — наивно поинтересовался Наруто. — Учитывая то, что вашему телу свойственно нестабильное поведение, дорогой мой, — лекарь уже выдал все необходимые рецепты, подобрал свой увесистый саквояж и поднялся с места, чтобы уходить, — не меньше месяца. Это при условии, что ваше тело будет находиться в постоянном покое. Получили вы не критично: повреждение тканей и возможная трещина в ключице, надо наблюдать. Поменьше бы нашему народу в пьяных драках участвовать, — он усмехнулся, — не первого такого персонажа уже вправляем. Повезет, если заражение какое не подхватите. — Я не пью… — тихо пробубнил Наруто, когда старик откланялся. — А я пью! — вновь прыснул старший князь, — Конохамару, принеси этому идиоту чая, а мне вина. — он кинул серьезный взгляд на брата, — не признаешься, что произошло — за ворот вылью, понял?.. Не успел Дейдара окончить свою угрозу, как в передней вновь раздался топот и хорошо знакомые голоса. В гостиную прошла новая толпа людей — судя по всему, они зашли сразу после лекаря, разминувшись с ним на лестнице. — Не признается? — смеялся Киба, услышавший разговор князей. — Как партизан в плену француза. — оглянулся на них Дейдара. Он был в некоторой степени рад тому, что шумная компания вновь пожаловала. Невероятным испытанием оказалось безотрывно находится наедине с ослабленным братом, постоянно наблюдать его в столь обреченном и по-детски беспомощном положении. Совершенно не оставалось возможности заниматься рисованием — постоянный уход за Наруто отнимал все эмоциональные силы, которые старший князь всегда растрачивал в ходе своих творческих порывов. Однако искусство — словно пагубная привычка для организма — без постоянной чувственной отдачи художник ощущает себя как пьяница, у которого отняли последнюю бутылку спиртного. Только здесь еще более тоскливо. Алкоголик начинает чувствовать недостаток важного компонента на физическом уровне, человек искусства — на духовном. Неоткуда черпать вдохновение. Постоянная пустота. Последние два дня Дейдара только и делал, что безотрывно наблюдал за братом, все время его не покидало пожирающее изнутри чувство того, что вот-вот он мог остаться совершенно один, последний из рода Узумаки. Человека искусства сложно постичь и почти невозможно угадать тот хаос, который творится в его голове. Таким людям даровано какое-то совершенно особенное инстинктивное желание, зависимость от своего дела, потребность перенаправить весь чувственный поток, обостренный у них до наивысшего уровня, в художественные образы. Когда на то не представляется возможности, когда духовные силы исчерпаны какими-то жизненными обстоятельствами, художник оказывается в совершенном эмоциональном упадке, словно заперта в клетку часть души, которая то и дело требует вырваться на свободу. Это природное желание отражать, искать и понимать себя посредствам искусства можно назвать и непостижимой мистической силой, и ненавистным проклятьем. Каждый определяет сам. Во многом поддерживали гимназисты, приятели Наруто. Постоянно рядом оставались люди, которым не безразлична судьба князей. Но самого близкого не было. От этого и зародилась та самая внутренняя пустота, чувство, словно от тебя отвернулись в самый важный момент, иссякла нить вдохновенного порыва. Обида на Итачи зародилась еще с того дня, когда он на мгновение подарил князю надежду на то, что те ощущения, странная привязанность, отзываются и в его душе тоже, но сразу после просто сбежал. Просто оставил его в мастерской наедине с этой оглушающей неопределенностью. Сложно понять друг друга, когда жизненные принципы совершенно различны. Сложно перестроить свои убеждения. Сложно принять чувственное, отказавшись от разумного. Дейдара этого не понимал. Горячему характеру, который живет, чтобы искать вдохновение, ответы, смысл истинного гения, невозможно долго сидеть на месте в ожидании чего-то, что может и не случиться. Он не мог даже самому себе признаться искренно, почему все еще не гаснет в нем наивное ожидание известий от Итачи. Но гордость не позволяет идти туда, где тебя не ждут, а кроме того граф своим молчанием выказывает лишь пренебрежение. Старший князь опустошил принесенный бокал вина, скучающе слушал очередные разговоры гимназистов. Еще ранним утром того дня Наруто решил сменить место своего отдыха и перебрался в гостиную, где, устало вздыхая, расстелил широкий диван Конохамару. Вокруг дивана, на котором вытянулся младший князь, с вымученными улыбками попивая горячий чай, в креслах расположились Шикамару, Ли, Киба, Чоджи и Сакура, встретившая их на полпути в дом Узумаки. Уступив даме место в небольшом креслице, обитом светло-зеленой тканью, Дейдара сидел теперь рядом с ногами брата в углу длинного диванчика. Разговор завязался быстро, непринужденно. Анекдотами и бытовыми историями старались отвлечь князя от недавно пережитого ужаса, вспоминали и прошедший непростой год в Гимназии. — Как это, Саске не приходил? — удивился Ли. Наруто растерянно покачал головой. Он не находился, что ответить, а врать совсем не умел. — Ежели к вечеру не вспомнишь, где ходил давеча, — не успокаивался старший князь, — я и к Итачи не постесняюсь пойти. Пусть жандармы выясняют, что произошло. — Не надо! — заторопился Наруто и даже подскочил на месте, ненароком качнув рукой, отчего быстро осел назад в прежнее положение и сморщился от боли, — Я скажу, скажу… Все выжидающе глядели на взбудораженного князя. — Это… э… я помню, что, наверное… меня ударили чем-то, ты прав, но я не видел, кто… случился припадок… — То есть ты признаешь, что давеча обманул всех нас? — проговорил Шикамару. — Наруто, нельзя же так, это преступление. Тебя могли убить! — сказала Сакура. — Думаю, какой-нибудь бродяга обворовать хотел, да испужался припадка. — князь неловко смеялся. Он оглядел обеспокоенных друзей и поймал на себе светящийся синим пламенем взгляд старшего брата. Дейдара прищурился и недоверчиво смотрел на Наруто. Обеспокоившись его внезапным серьезным настроем, младший князь быстро продолжил: — Не стоит все же из-за эдакой мелочи заводить дело и беспокоить Итачи, жандармам и без того есть, чем заняться. Все равно вся столица кишит подобными низкими людьми, в любой переулок глянь… Не найдем уже того. А я быстро оправлюсь, это я вам обещаю. Я и ходить могу, главное рукой не шевелить, и врастет как новехонькая. — Далеко не пойдешь, — усмехнулся Дейдара, — сиди дома и не броди по улицам. — Я тебе завтра занесу пироги с яйцом, которые только наша кухарка стряпать умеет, таких нигде не сыщешь, — улыбался, причмокивая, Чоджи, — с молоком деревенским, загляденье. В гостиную вновь прошел Конохамару, доложил: — Барон Хьюга с сестрами-с. Не дожидаясь особого приглашения, Хьюги появились в комнате, приветливо здороваясь со всеми присутствующими. Их приезд не стал сюрпризом — напротив, с нетерпением молодые люди ожидали Неджи с новостями. Барон по своему обыкновению был одет самым совершеннейшим образом, без единой неправильной складки в костюме. Во времена переменчивой и капризной осенней погоды он ходил в кремовом сюртуке с длинным рядом серебряных пуговиц и с завязанным под шеей лазурно-голубым атласным шарфом, узел которого теперь ослаблял на ходу, проходя в гостиную. Волосы барона по своему обыкновению были завязаны атласной лентой в цвет шарфа, и лишь тонкие выбившиеся пряди у висков говорили о том, что барону не довелось переночевать дома. В обратном случае он бы непременно заново подвязал хвост, с особенной аккуратностью прибирая под ленту короткие пряди. Несколько усталый вид выдавал ночную работу и долгие поиски бумаг в архиве, содержащемся в столичной канцелярии. Порой Неджи ругал себя за излишнюю исполнительность: сказано переписать дело, он перепишет каждую страничку идеальнейшим почерком, исправляя на ходу все грамматические ошибки; оформить документ — поднимет все нужные и не нужные доверенности и справки; проверить секретарскую работу — изведет каждого мелкого чиновника, пока его отчетность не будет доведена до наилучшего вида. Вот и теперь, когда Шикамару предложил проверить в архивах имена и положения первых пропавших людей и поискать какое-нибудь дело, образующее между ними связь, Неджи проверил не только первых, но каждого пропавшего в отдельности, изучил все документы, реестры, в которых они числились, должности, доверенности, справки и даже медицинские карточки (у кого они имелись) — в общем и целом, излишне увлекся и перевыполнил поставленную задачу. Зная привычки сестры, ночью послал ей с кучером записку о том, что останется в канцелярии, чтобы не ждала его и спокойно ложилась спать, а утром условились встретиться и вместе отправиться сразу к князю. Никогда раньше Неджи не отчитывался перед Хинатой о своих делах, хотя всегда знал, что если он ночью задерживается, она в беспокойстве не уснет, пока не услышит под окном стук колес его повозки. Однако в последнее время, а также в силу произошедшего относительно недавно инцидента, отношение младшего барона несколько переменилось, стало мягче. Однажды он даже заступился за Хинату перед дядей, когда тот в очередной раз бранил ее по поводу необразованности и излишней скромности в светском обществе. Хината была счастлива. Согревал ее этот маленький теплый огонек, наконец пробудившийся в душе брата и растопивший его прежнюю гордость и холодность к родным. — Доброе утро, — улыбнулся Наруто, — Неджи, получилось найти что-нибудь?.. Барон устало опустился на один из резных стульев близ камина, вытянул вперед длинные ноги в дорогих полусапожках на низком каблуке и проговорил: — За последние десять лет никакой закономерности не прослеживается. Все эти люди никак не связаны. — Черт! — Осечка? Гимназисты обеспокоенно заговорили, перебивая друг друга и разочарованно восклицая. Хината села поближе к Сакуре, они перекинулись парой слов и продолжили слушать споры юношей. Тем временем Ханаби неопределенно стояла у выхода из гостиной, нервно перебирая пальчиками кружевные рюши на перчатках, словно ждала чего-то. Боковым зрением заметив ее фигуру, Наруто повернулся к девушке и встретился с ней взглядом. Князь давно приметил частые посещения их дома младшей баронессой и, будучи не связанным общественными предрассудками, быстро догадался, в чем дело. Яркой одобрительной улыбкой и едва заметным кивком головы он ответил на немой вопрос в глазах Ханаби. Она тоже на интуитивном уровне поняла смысл этого ответа, улыбнулась и под шелест юбки выскользнула из комнаты в поисках Конохамару. — Неджи, Хината, — буднично обратился к ним барон так, чтобы не перебивать разговоры, завязавшиеся уже среди остальных гимназистов. Громкие споры и теории немного заглушали голос князя, в котором все еще слышны были хриплые нотки — последствия страшного крика, спасшего ему жизнь, — вы тоже это замечаете? — Что замечаем? — вскинул бровь барон. Однако старшая сестра его явно понимала, о чем говорит князь. Об этом говорила смущенная улыбка на ее лице и проступивший на бледных щеках пунцовый румянец. Наруто тоже тихо рассмеялся. Более всего он любил наблюдать чужое счастье, с искренней радостью поддерживать зарождающуюся искру чувства. В отличие от Неджи, Наруто и Хината, наблюдавшие за внешними и внутренними переменами молодых своих друзей, уже давно догадывались, что знакомство между Ханаби и лакеем семьи Узумаки перерастает в нечто более романтическое, нежели простая дружба и содействие. От чуткого взгляда старшей сестры не ускользало то, как в последние несколько месяцев расцветала молодая девушка, становилась несколько более рассеянной, привычному кругу светских дам предпочитала поездки по выходным в дом Узумаки. Хината молчала и лишь улыбалась по-детски наивным попыткам сестры скрыть свою привязанность к молодому юноше. Наруто тоже был из тех людей, которые быстро примечают перемены в характере окружающих, особенно если эти перемены происходят в лучшую сторону. Он невольно видел связь между людьми, как она крепнет и как тонкой прозрачной нитью становятся привязаны они друг к другу. Этот по истине таинственный феномен он наблюдал не только в Конохамару. Князь кинул быстрый взгляд на своего брата и странные мысли с новой силой закружились в его голове. В последнее время он все чаще замечает, что настоящая любовь, крепкая связь и искреннее светлое чувство не имеет никаких ограничений. От того становилось одновременно радостно и тоскливо на душе. Чувство не имеет ограничений, это верно. Однако людям свойственно устанавливать эти мнимые ограничения в своей голове, видеть несуществующие рамки, навязанные окружающими, которые в общей, бесконечно огромной сущности человеческой души не имеют абсолютно никакого смысла. — Определенно есть какая-то причина, по которой вы так переглядываетесь, — протянул Неджи, — и я требую посвятить меня в эту причину. — Тебе еще много нужно учиться, чтобы найти путь понимания ближнего, друг мой. — смеялся Наруто. — Frère, j'ai peur que tu n'apprécies pas… (фр. — Брат, боюсь, тебе не понравится…) — Ты молодец, Хината, что начинаешь говорить по-французски, — отметил барон, — но если дело касается моей семьи, попрошу говорить начистоту. — Неджи, ты должен правильно понять, — уже более серьезно заговорил князь, жестом приглашая юношу придвинуться ближе к нему, и несколько понизил голос, — Ханаби часто посещает нас. Думаю, точнее, я надеюсь, что ты ее поймешь… Тут, кажется, дело от человека не зависящее, ведь сердцу-то не прикажешь. Честно признаться, сам не заметил, как так вышло. Но я волнуюсь, как бы отец ваш худо не отреагировал, всю жизнь ведь скрывать не сумеют, а помочь не знаю как, не признаются ведь сами. Не хочется, чтобы пропадали, ведь это все предрассудки, а ежели их отбросить, то совершенно прекрасное выходит… Понимаешь? — Говори ближе к делу, все вокруг гуляешь, — насторожился барон, — Ханаби к вам часто ходит? Не имеешь ли ты в виду, что свататься за нее хочешь? Или брат твой? Не пугай меня, Наруто! Князь взволнованно замахал левой рукой, от чего Хинате пришлось его унимать, чтобы не было лишнего движения. — Нет, нет, друг мой, ты меня совсем неправильно понял, — Наруто вымученно улыбнулся. Он все еще сомневался в том, правильно ли рассказывать Неджи о своих наблюдениях, — я-то сам совсем до женщины не охотник… Я, вот, лягушек развожу… Да и брат мой… Черт, ну и напасть нашему роду. Впрочем, не о том сейчас. Сестра ваша с нашим лакеем в особенно теплых отношениях состоит, как я приметил. Я не к тому, чтобы… Ты, главное, не горячись… — Спасибо Господу, — выдохнул Неджи, который, впрочем, был атеистом, — что хоть не с вами. Не обижайся, Наруто, но твое присутствие в своей семье я бы не пережил. Да, дело, конечно весьма непростое, особенно с нынешней ситуацией, совсем дела сердечные нам не к месту. Чего вы глядите на меня так испуганно? Я ведь не тиран какой, тоже все понимаю, хотя, признаюсь честно, я этой новостью не очень доволен. Но, что же таить, если действительно это дело, от человека не зависящее? Придется принять, тут вопрос главный в том, что отец скажет. Он ведь этого мальчика изведет к дьяволу и от нас подальше… — Не говори так! — испугалась Хината. — А что же, неправду что ли говорю? — вздохнул юноша, — Ладно, они молодые, поглядим, что дальше будет. Первоочередно требуется напрямую у «подозреваемых» узнать о «составе преступления», — будучи не особо искушенным в сердечных делах, Неджи предпочитал знакомую ему терминологию, — Хината, поговоришь с Ханаби? Я в этих ваших дамских вопросах не охотник и лезть не хочу. Тебе она скорее правду расскажет, а при мне законфузится. М-да, ну и подарок на наши головы! Отец мечтает замуж выдать повыгоднее, а тут такой экспонат. — Мы не можем ее оставить. — Хината с мольбой взглянула на брата. Он не мог долго противиться ее словам, когда замечал, как жемчужины глаз пробираются в самые уголки его души и с нежной наивной просьбой освещают лицо каким-то таинственным лунным светом. — Не оставим, что уж, — попытался улыбнуться барон, — поговорим с ней, а там и посмотрим, как дела в действительности обстоят. Быть может, это просто ваши догадки. — А ежели дело уже далеко ушло и взрослый оборот принимает? — по-доброму хихикнул князь. — А если так, — Неджи напускно нахмурил брови и с силой ударил кулаком о ладонь, — то с мальчиком я лично побеседую. Однако в таком случае, боюсь, им не только от отца, но и от меня по углам прятаться придется. Малы еще. — А если жениться? — тоже игриво засмеялась Хината. — Женилка не выросла. — отрезал барон. Пили уже по второй чашке чая. Уходить никому не хотелось, разговор то и дело плутал в совершенно разные направления, иногда сводился к важным насущным вопросам, а затем вновь перебивался анекдотами и сплетнями. В непростое время каждому требуется ненадолго отойти от проблем, вспомнить забавные истории в хорошей компании. После полудня стали говорить тише — старший князь задремал прямо там же, где и сидел, сказались две беспокойные ночи. Решились не будить, лишь тихо по-доброму посмеялись, Конохамару принес из покоев ситцевое лоскутное одеяло, которое редко использовалось, так как принадлежало когда-то Узумаки Кушине и сохранялось в доме более как реликвия и предмет памяти. Дейдара, поджав под себя ноги, спал крепко, тихо сопел носом и чувствовал сквозь сон приторный сладковатый запах женских духов смешанный с запахом ветхой ткани. Очень плохо он помнил эти ароматы, но что-то в душе непроизвольно откликалось на них, во снах приходили теплые воспоминания, сопровождаемые приглушенным смехом гимназистов, отголоски которого доносились из реальности. В этой квартирке, рядом с этими людьми ощущалось особое спокойствие, Наруто был счастлив тому, что они рядом и что все здесь «свои», даже несмотря на те стечения обстоятельств, которые подтолкнули их собраться всем вместе. — Неджи, тебя не хватятся в канцелярии? — интересовался Ли, — Помнится мне, не выходной сегодня. — Давеча всю ночь там пробыл, могу себе позволить отгул раз в году. К тому же, и дядя в последнее время наши жизни меньше ограничивает — у министров своих забот более чем достаточно. — Понимаю, — Шикамару прикрыл глаза. Ему тоже теперь захотелось вздремнуть, — отец все время в Кабинете Министров просиживает. Мама ругается, да все без толку, разве мы можем на международный конфликт повлиять? — Что же, очередной конфликт? — обеспокоился Наруто, — Я газет давно не читал. Неужто война опять? — Спасибо Императрице, что мы в нее не ввязываемся. Сполна страна навоевалась, — Шикамару достал из кармана портсигар, — дамы, не обидитесь, ежели закурю? Так вот… — Давно ты куришь? — перебил его Неджи. Наруто попросил Конохамару принести с кухни бронзовую пепельницу, которая в доме князей всегда служила более декором, чем атрибутом необходимости. — С тех пор как Асуму схоронили, — сухо отвечал Шикамару, — на могиле у него закуриваю. — Странно так жить, — серьезно добавил барон, — людей за просто так хороним. Напрасные смерти возможны только на войне, а с ней уж должно быть кончено давно. Комната наполнилась тяжелым молчанием. Черканула спичка, в воздухе повеяло едким запахом дорогих папирос с каким-то травянисто-гадким привкусом. Шикамару запивал горькие остатки табака во рту холодным чаем. — Так вот, про войну-то, — он решил вновь повернуть разговор в прежнее русло, — мне отец рассказывал. Помните, совсем недавно писали, что конфликт между Францией и германскими народами едва ли завершился в пользу немцев? Так вот, Франция начала мобилизацию. Говорят, хотят очередную войну развязывать, куда уж им? Сейчас обострен вопрос позиции нашей страны в этом вопросе. Ну, Ее Величество правильно поступает — держит нейтралитет. А то, ежели очередная война, кого они на фронт отправят? Отвоевавшихся стариков? Нас, которые даже дела военного не смыслят? Крестьян? Нет, это не дело совсем. Я политику эту поддерживаю: пускай даже территории им сдает, но вновь этого кошмара нам не надо, и без того тошно. — Я в журнале читал, — проговорил Киба, — там статейка была одна… настроения вольнодумного. Ну я ради интереса и глянул. Там все так метафорично написано, что цензура, судя по всему, упустила, — он усмехнулся одними клыками, — вот так и работают в нашей стране чиновники. Без обид, Неджи. Это я так, про общее впечатление сказываю. — И что же пишут? — Пишут, что зря Императрица такую тихую политику проводит. Говорят, мол, мы кровь проливали, чтобы эти земли отвоевать, а она так запросто все возвращает. Еще поговаривают, что ни к чему нам монарх, что система наша — «зловластие», что надо крепостничество изгонять и какую-то «республику» строить. — Про крепостничество вопрос действительно насущный, — кивнула Сакура, — многие молодые умы об этом говорят. Но вот свержение Императрицы, республика… куда же мы без самодержавия? — Рано нашим людям республику строить. — Шикамару затушил сигарету, — Быть может, в некоторых вещах они и правы. Я тоже эту статью видел. Однако в большинстве своем радикальные уж слишком там призывы, пускай и изложены они аккуратненько, так, что не найдешь заминки. Да только все равно все между строк читается. — Интересно узнать, откуда этот писатель загадочный про планы насчет захваченных земель прознал? — проговорил Неджи, нервно постукивая пальцами по лакированному чайному столику, — Об этом только среди министров и на закрытых балах высшего света обсуждали. Не думаю, что среди богатых дворян есть вольнодумцы. Даже если отбросить тот факт, что все они — люди, мыслящие разумно, никому не было бы выгодно идти против Ее Величества. — Верно. Еще одна неплохая задачка. — Друзья мои, — Наруто совсем заскучал, когда разговоры ушли в политику, — а что же с расследованием? — Опять ты за свое, — усмехнулся Шикамару, — всегда так: мы о Фоме, а Наруто о Ереме. Все, кроме Хинаты, весело засмеялись. Баронесса несколько омрачилась очередным напоминанием о расследовании и о том, что она не может принять в нем участие по настоянию брата. — Так что же делать, Шикамару? — вступился Чоджи, — В архивах ничего не найдено, а значит, твоя единственная теория провалилась. — Во-первых, в канцеляриях хранятся дела десятилетней давности. Быть может, стоит глубже копнуть? Во-вторых, все же с некоторой стороны вы правы — зацикливаться на одной лишь зацепке — слабая стратегия, особенно учитывая, сколько у нас поддержки собралось. Я думаю, требуется проверить дома и места, где в последний раз видели пропавших. Исчезло около десяти человек, в разных точках города. — Разделимся на группы? — предложила Сакура. — Именно, — кивнул Шикамару, — но проверить надо будет еще раз все тщательно. Говорят, следов на местах преступления жандармы не обнаружили, но они очень поверхностно глядят. «Нет крови — значится, следов нет, вот и все, можно и на обед», — так и работают. Нам же надо смотреть каждую зацепку, если, конечно, хозяева дома позволят: от записок в тетрадях до пыли на одежде. Все, что странного найдете, сразу записывайте, собирайте. Сейчас сложность в том, что многое с мест преступления могло пропасть давно. Однако такие факторы, как записи в дневнике или что-то подобное не стереть. Конечно, рыться в чужих письмах, дело гаденькое, но все мы здесь собрались, зная, на что идем, верно? Значит так, собираемся завтра всем составом нашей «разведки» у меня ровно в полдень и распределяем между собой пропавших. Письма французам сегодня вышлю, думаю, они нам помогут. Вчера общался с Темари — они, говорит, из страны не собираются выезжать, пока во Франции неспокойно. Отец их уехал, а дети здесь остаются. Ежели война начнется, выгоднее у нас переждать. — Ты общался с Темари? — хихикнула Сакура и с наигранной галантностью представила эту встречу, — «Oh, ma dame, quelle belle soirée pour la promenade». (фр. — О, миледи, какой прекрасный вечер для променада.) — «Oh, Madame, quelle belle soirée pour trouver un tueur». — (фр. — О, миледи, какой прекрасный вечер для поиска убийцы.) подыгрывал ей Киба сквозь смех. — Ваше остроумие не знает границ, — с напускной серьезностью продолжал Шикамару, — вернемся к делу. У нас получаются две группы: в первой — Сакура, Киба, Ли, Гаара и Канкуро; во второй — я, Чоджи и Темари. — Интересно ты распределил, — фыркнула Сакура, — только я себя в такой компании лишней почувствую. — Сам-то с француженкой… — А я где? — недовольно воскликнул Наруто. Шикамару ложечкой постукал по чашке, унимая разгоряченные вопросы, перебивавшие один другой: — Спокойно. Сейчас объясню. В каждой команде по даме, чтобы поровну было, так честнее. Не обижайся, Сакура, но с вами в случае чего сложнее бегством спасаться, поэтому пусть будет по одной на группу. Рядом с Гаарой нужен надзор человека, который хорошо с ним в случае непредвиденных обстоятельств, — он кивнул в сторону князя, — сможет управиться и знает, что делать. Поэтому Канкуро туда же. Ну, а дальше все просто — мне с Чоджи сподручнее работать, поэтому-то я его к себе и отнес. — Я как доктор Ватсон. — Верно, — улыбнулся юноша, — Неджи, ты следи за обстановкой в канцелярии, если какое-нибудь странное движение или, так сказать, колебание воздуха, в плане разговоры там, перешептывания, приметишь — извещай. Теперь мы все втянуты в дело, поэтому всегда должны быть на стороже, в полной готовности к бою. Здесь как на войне, только война у нас какая-то, можно сказать, оппозиционная. Не перебивай, Наруто, сейчас и до тебя дело дойдет. Мы собираемся завтра и ездить планируем по квартирам, весь день на ногах. У тебя два варианта: либо преспокойно лежишь здесь, пьешь чай и ждешь, когда мы вечером приедем и все расскажем (потому что как тебя без информации оставить, всю душу ведь достанешь), либо вновь переносим расследование до полного твоего выздоровления. Других вариантов нет. Я тебя с собой в таком состоянии никуда брать не собираюсь, не обижайся. Здесь и твоя жизнь под угрозой, и моя. Ведь если с тобой, друг мой, что-нибудь в очередной раз сделается, в силу нынешнего твоего состояния, мне брат твой голову снимет голыми руками. — Он прав, князь, — кивнула Хината, заглядывая в раздосадованные глаза блондина, — тем более, тебе стоит сейчас в полном покое пребывать, чтобы без руки не остаться. — Ты ведь хочешь в Измайловский полк вступать? — подхватила Сакура. Князь рассеянно кивнул. — Так вот в гвардию только с целым телом принимают, а не по кусочкам. Поэтому отдыхай, а мы — к тебе каждый день с известиями. — Хорошо, хорошо… — закатил глаза князь, стараясь скрыть собственное разочарование. Он долго мечтал о том, чтобы почувствовать этот непередаваемый азарт настоящего серьезного расследования, а теперь все обернулось столь неприятным образом, — Как с дитем со мной маетесь. Понял я, не идиот же совсем. Я в вас верю. We are fighting dreamers! — Наруто лучезарно улыбнулся и ободряюще сжал в кулак левую руку. — Fighting dreamers! — подхватили остальные. Порой приходится отступиться от прежних своих планов и довериться близким людям, чтобы дело в итоге пришло к наилучшему результату. Действительно, с трудом ходивший князь мало чем мог содействовать на месте преступления, лишь замедлял бы ход и путал от болезненной рассеянности улики. Поэтому он решился все же довериться своим друзьям. За разговорами просидели долго. Обедали тоже у князей, к тому времени Дейдара уже проснулся, для виду поворчал о том, что его не разбудили, однако чувствовал себя значительно лучше. Благодаря небольшому сладкому отдыху в теле вновь пробудился огонек вдохновения, в будничном разговоре руки не могли найти себе места, ужасно хотелось рисовать. Совсем скоро за окном начало смеркаться. Осень с каждым днем все увереннее подступала, прибирала своими холодными костлявыми пальцами светлые дневные часы, отдавая взамен золотистые проблески иссыхающих листьев и лоснящееся полотно синеющего вечернего неба. Шикамару, как и остальные юноши, согласился побыть с князем еще несколько времени — тот все не хотел их отпускать. Сакура откланялась домой первая, так как вечером у нее были назначены уроки французского. К тому же, вновь раздражать отца своим поздним приходом ей не хотелось, и без того между ними нависла напряженная струна недосказанности, сковывающая прежнюю непринужденную атмосферу дома. Хьюги тоже вскоре засобирались возвращаться — из-за долгой дороги до поместья они и без того норовили приехать домой к позднему вечеру, чего старый барон ужасно не любил. Неджи и Ханаби по пути к карете строили теории о том, какой же выговор сочинит им Хиаши после целого дня отсутствия. Хината молча спускалась вслед за ними и раздумывала о чем-то своем. В крытой карете оказалось несколько прохладно, зябкий ветерок свистел сквозь щелки между дверцами и окнами. В полутемном маленьком пространстве сверкали лишь жемчужные бусины на груди старшей баронессы и полуприкрытые под длинными черными ресницами глаза. Слышен был звонкий стук копыт, фырканье пары рослых коней и приглушенный голос кучера, отдававшего им приказы, но говорившего вежливо, как с родными: «Не коси морду, Триграмм, иначе хлыстиком отведаешь», «Вот приедем, подарю вам овса… Не жуй трензель, я тебя!..» Кони поднимали головы, вскидывая пушистую, с особой аккуратностью расчесанную гриву, гугукали в ответ на движения поводов и ускоряли рысь, мерным тактом отбивая неровную кладку дороги. Первые несколько минут внешний гул с улицы заглушали отвлеченные разговоры в карете. Ханаби была на редкость весела и расположена к беседе. На этот раз барон приметил в сестре эту перемену. — Не прав все-таки дядя, — начал он, перебивая веселые дамские разговоры и многозначительные переглядывания, — хочет вас обеих замуж поскорее выдать. А вам и не надо того, верно? Младшая баронесса заметно поникла, угасла трепещущая в душе искорка. Хината отрывисто кивнула за обеих. — Хината, в самом деле, я в последнее время наблюдаю. И много думаю, чего я от будущего желаю, — продолжал юноша, — Знаешь, в тебе есть какая-то сила, пускай ты сама ее не замечаешь. Не припирайся, определенно есть. Возможно, я был несколько не справедлив. Теперь понимаю, что по ошибке я претендовал на фамильное имение и дела поместья, ты с ними прекрасно справишься, и по праву честь отца принадлежит тебе. Девушка хотела было что-то возразить, но Неджи жестом остановил ее и продолжил: — Я понял, что хочу заниматься делами государственными и посвятить себя тому. — он усмехнулся, — Кто же еще нашу страну укрепит, особенно в столь непростое время? Не хочется мне заниматься делами поместья, я желаю более посвятить жизнь на благо общества, на благо самодержавия. С некоторой стороны и оппозиция мыслит верно — все мы стараемся ради страны и людей, ее населяющих. В некотором роде все эти настроения и подтолкнули меня к такому решению. Однако все же рассуждают они скверно, на полпути их мнения и благие намерения сворачивают совершенно не туда. Каждый видит будущее страны по-своему, но ведь нам в ней жить, верно? Нам и нашим детям. Поэтому, — он выдохнул, — тяжело это признавать, но наш идиот прав. Пора бы действовать. Он взглядывал в лицо сестры, сидевшей прямо напротив. В нем смешалось множество противоречивых чувств: благодарность, радость, смятение, страх и много чего еще, что за лунным озерцом широко раскрытых глаз было трудно разгадать. — Но Неджи… Я восхищаюсь тобой и, без сомнения, твой выбор правильный, и я готова всюду оказать поддержу. Но… насчет поместья, я не уверенна… это семейное дело, столь важное. Я раздумывала поговорить с отцом, быть может, лучше Ханаби… — Ты определенно справишься, — смеялась младшая баронесса, отчего молоденькое лицо ее излучало по-летнему теплые искры. От тряски кареты на вздернутый тонкий нос вновь упала выбившаяся прядка темных волос, — еще немало годов пройдет до того, как отец передаст поместье. Хината, ты сможешь всему обучиться. Ayant risqué une fois-on peut rester heureux toute la vie. (фр. — Однажды рискнув — можно остаться счастливым на всю жизнь.) Неджи усмехнулся: — Это верно, Ханаби. Даже забавно, никто из нас бы не подумал с год назад, в каком положении окажемся сейчас. Все тряслись пред отцом да по его заветам жили. А теперь все трое пред выбором, и у всех он в разном заключается, — он подался вперед и крепко сжал маленькую бледную ручку Хинаты, — вместе справимся. Мой отец был героем, который спас своего брата. Что же, я хуже? — Кстати, — встрепенулась девушка, — менее, через два месяца уже родительская суббота наступит. Ты всегда в эти дни дома отсутствуешь, но в этот раз прошу, сходи с нами навестить отца хоть раз. — Религиозные праздники не люблю. Мне не нужен повод, чтобы идти на кладбище, я и без того раз в полгода его навещаю. — глухо ответил и отстранился барон. — Мой друг, религия, и только одна религия, может нас уже не говорю утешить, но избавить от отчаяния; одна религия может объяснить нам то, чего без ее помощи не может понять человек. — опустила взгляд Хината. Ее все еще обижало подобное пренебрежительное отношение брата. Выехали за город. В карете повеяло свежим запахом листьев и промокшей дороги. Монументальную столичную архитектуру в окнах заменили бескрайние виды темного пролеска с шумящими кронами, полей, на которых бродили запоздалые крестьянские ребятишки, играли в какую-то свою нехитрую игру и явно боялись идти домой, где потеряли их уже родители. Все эти картинки, словно толстыми косыми штрихами отрисованные умелой кистью, проносились в чуть желтоватых окнах кареты столь быстро, что едва удавалось их поймать взглядом. — От чего же ты с нами не хочешь? — интересовалась Ханаби, раскрывая лучистые светлые глаза, в которых, в отличие от сестры, читалась игривость и веселая молодая наивность. — Ведь дело не только в религиозности. — тихо добавила Хината, исподлобья выпрашивая у брата честный ответ. В первую очередь, для самого себя. — Не знаю, — отвернулся от них барон, рассматривая чернеющие за окном очертания проносящихся деревьев, — тебе известно, сестра, что на струнах человеческой души я неумелый игрок. Быть может, не хотелось мне в компании дяди у креста отцовского стоять, зная, что тот причиной этого креста стал. Обе девушки заметно поникли и виновато опустили глаза. — О, не стоит чувствовать вину за дела наших родителей. Впрочем, думаю, тут более не дядя виноват. Ведь люди не отвечают за то, что их отправят на фронт. За то, в какие войска их поставят и какой снаряд над их головами пролетит. — Твой отец совершил великий поступок. — подняла взгляд старшая баронесса. — Это правда, я горжусь им. Порой я думаю над этим, ставлю себя на его место в тот день, спрашиваю «А смог бы я закрыть собой от пули?» Вот если бы и полминуты на размышление не представилось, если вот она летит уже? Но на этот вопрос невозможно ответить разумно. Тут дело инстинктивного мышления, и именно в подобных поступках истинная сущность человека и проявляется. Ведь в этом сложный нравственный выбор состоит. Один скажет, мол, «да, закрыл бы, отважился». А на деле первый и сбежит. Другой будет долго мыслить, спрашивать себя, в конечном счете придет к тому, что «нет во мне такой благородности», а в самой ситуации даже не задумается — побежит, закроет, собою спасет. Вот поэтому я и говорю о том, что не в словах мы проявляемся, а в действиях. В такой момент и отчета себе не отдадим, все произвольно выйдет: кто-то сбежит, кто-то спасет. Правда, думается мне, в нашем поколении уже перевились те, кто спасет. В высшем обществе каждый о своей шубе волнуется, такими воспитаны, ничего с этим не порешить. От того и людей пропавших лениво ищут, и на статьи обличительные глаза закрывают. И куда нас это приведет?.. — Не перевелись, — ответила Хината, — они есть среди нас, те, кто спасет. Только в современном поколении отчего-то «идиотами» зовутся. Неджи рассмеялся, отвлекаясь от своей прежней серьезности: — И то верно.***
Силы нету более ждать. Поздним вечером Сакура тайно отправила с лакеем письмо, сунула ему в руку двугриневый, чтобы просьба эта осталась скрыта от отца. Командир Измайловского полка жил неподалеку от центра. Напускную пышность и роскошь он не любил, поэтому занимал не самую большую квартирку в одном из старинных домов столицы, сохранявшем при всей своей нелегкой истории былую грациозность и причудливую архитектуру прошлого столетия с богатыми лепнинами, фигурными карнизами и изогнутыми формами отдельных декоративных элементов фасада. Квартирка эта хранила в себе былые воспоминания о том, как собирались в ней молодые еще юноши, будущие гвардейцы, проводили бесконечные вечера в увлеченных разговорах, строили иллюзорные планы на жизнь и не думали даже, что именно их поколение в самом рассвете бушующей молодости настигнет война. Высокие стены еще отдавали отзвуками звонких голосов, великих идей и громким смехом старых друзей, а над мраморным камином висел заказанный когда-то портрет, где подле командира в военном фраке стояли два молодых юноши. В светлом лице одного из них сияла трепетная, полная надежд и амбиций улыбка, а на растрепанных черных волосах лежала большая рука будущего командира взвода, ставшего гениальнейшим стратегом и отцом последних в своем роде князей Узумаки. Странно было на таком, на первый взгляд, военном портрете наблюдать смешливую дворянку с большими лучистыми глазами, благодаря умелой кисти художника сохранившими в себе трепетные отблески сладких надежд. Однако без нее вся картина считалась бы не завершенной. Какаши проходил мимо портрета и вспоминалось ему, как эти люди мечтали переменить страну, строили планы и придумывали в кругу друзей «реформы», которые могли бы улучшить жизнь каждого отдельного человека, будь то крестьянин или дворянин. Нелегко становилось от мысли, что голоса эти навсегда угасли, мечты их продолжают жить лишь в воспоминаниях. И в этот вечер, проходя в очередной раз через гостиную, гвардеец усмехнулся собственным мыслям, вглядываясь в застывшие на картине счастливые лица: «Ты так мечтал переменить страну, Обито, а теперь… прямо на улицах кошмары творятся, оригинальные идеи звучат не на наших вечерах, а где-то в потайных углах, кто-то другой творит свою справедливость, и никто не знает, чего хочет оппозиция. Другими стали новаторы и, быть может, хорошо, что ты этого не видишь». Уединенные размышления оборвал подбежавший лакей: — Вам письмо-с. — Благодарю, — кивнул Какаши и взял в руки аккуратный конвертик с ажурными окантовками по углам. Он сел в кресло, придвинул ближе свечу на столике и по обыкновению распечатал письмо. Думалось, что это должно быть новое известие из дворца. Гвардеец мысленно молился, чтобы не вышло в этом известии очередной страшной новости. В глаза бросился мелкий аккуратный почерк, совсем не похожий на буквы, выводимые пером Императрицы. Какаши бегло начал читать, однако на середине остановился пораженный, вернулся глазами в начало и перечитал вновь внимательно, останавливаясь у каждого слова: «Три дня… мне кажется, будто мы сто лет были знакомы. Быть может, вы расцените это послание как дерзость, но я вам все равно пишу. Не получается подобрать слов, однако могу ли я скрывать? Я не из тех, кто смолчит, кто будет ждать какого-нибудь небывалого чуда, которое всю жизнь обещают нам. Что, если шанса более не будет? Рука взялась за перо, значит, теперь и только теперь я смогу написать. Мне жалко так даром, ни для кого, терять все это время, в продолжение которого я чувствовала себя столь способной любить и быть любимой. Я не пойду замуж за графа, все решено. Мы не поехали к ним сегодня, говорят, Саске в горячке. Это стало последней каплей. От этой новости я обязана была страдать, печалиться, но эти чувства во мне только начались, как тут же погасли. Родилось даже, стыдно это сказывать, ощущение свободы, которое покинуло меня в то время, когда собирались мы ехать к Учихам. Не могу с ним, не хочу… И да, вы правы были, тут дело не только в личной моей свободе,***
— Граф Учиха, можно к вам? Дверь тихо отварилась снаружи. В комнате стоял душно-пряный запах уже остывшего чая с гвоздикой и несвойственной дому затхлости. Саске крепко спал, Итачи сидел у кровати, опираясь лицом о ладони. Он быстро поднял заспанный рассеянный взгляд и с минуту неопределённо разглядывал появившегося человека. Несколько времени понадобилось ему, чтобы узнать осанистую фигуру в длиннополом черном фраке, воротник которого сверкал посеребрённым блеском. Увесистая брошь с агатовой инкрустацией постукивала о внешние пуговицы костюма, когда министр проходил в комнату. На лице его, за беспроглядной тенью от невесомых прядей волос, спрятаны были метающие притворной тревогой глаза. Лживость этого волнения выдавал все такой же шелестящий холодный голос и пробирающаяся на лице острая улыбка. Орочимару взглянул на младшего графа, стараясь подделать перед Итачи собственное удивление, однако за всем этим притворством белела торжественная усмешка. «Да, дело еще не кончено, но первый шаг сделан, — размышлял про себя министр, — обратного пути у него нет». — К чему вы явились? — не скрывая раздражения, поднялся на ноги Итачи. Он подозревал, что что-то совсем не к месту в болезни Саске, нечто странное проявляется в словах, бредовым шепотом слетающих с его сухих губ во сне. Вспоминая то, как министр то и дело пытался завести с ним разговор лет пять назад, намекал и говорил о каких-то совершенно безнравственных вещах, Итачи начал рассматривать с новой точки зрения участие этого человека в жизни брата, и выводы приходили не самые оптимистичные. — До меня дошла новость о болезни Саске. Я никак не могу позволить себе бросить его в столь слабом положении. — шелестел Орочимару, приближаясь к изголовью кровати графа. Не дожидаясь приглашения, он манерно опустился в бархатно-алое кресло напротив. — Вам здесь не рады, господин министр, — без стеснения и с хладнокровной уверенностью ответил Итачи, — как видите, мы не в том положении, чтобы… — Не оставишь нас с Саске наедине? — перебил его мужчина. — Ему требуется постоянное наблюдение. — Я понаблюдаю. — Я сказал, что… — Конкретно вы, граф, — вновь перебил его упреки Орочимару. Итачи более не интересовал его, поэтому даже обращений в свою сторону министр выслушивать не желал и наедине со старшим графом вел себя более небрежно, нежели в обществе, — вам бы сейчас находиться не здесь, а у князя. — С чего бы? Мой брат болен. — Итачи едва заметно хмурил брови. Из-за двух бессонных ночей на бледном лице, под глазами, проступали тонкие синеющие узоры сосудов, делая его вид еще более мертвенно-холодным. — В доме есть прислуга. Скоро вернется ваш отец, да и графиня уже оправилась, — заискивающе глядел на него министр, стягивая с длинных пальцев кожаные перчатки, — имеются люди, кто может приглядеть за больным. Ни к чему ваша бессмысленная жертва, вам и без того есть, кого спасать. Итачи продолжал выжидающе смотреть на него, не меняясь в лице. Волна, исходящая из холодных черных глаз, не могла сбить напускной вальяжности министра. — Перед приходом к вам я зашел к князю, — продолжал Орочимару, — слышали про его приступ? Я, Конечно, не мог не проведать ученика своей Гимназии, оказавшегося в столь затруднительном положении. Князь был найден мною в добром здравии, уже идет на поправку, сидит, окруженный другими юношами его круга. — он словно говорил об этом с нотками сожаления, — В дверях разминулись со старшеньким. Тот ответил, что направляется к одному нашему знакомому. Помните, имели честь наблюдать его на сцене? — Красноволосый? — прищурился граф. — Верно. Не знаю уж, какие дела они могут иметь. — И к чему вы это рассказываете? — он старался скрыть собственное раздражение. — Думал, вас это волнует. Итачи вымученно вздохнул: — С чего бы меня это волновало? Князь сам вправе распоряжаться своим временем. Опять же, у меня брат… — Я был хорошо знаком с этим актером, — графа начинала раздражать манера Орочимару бесцеремонно прерывать его слова, — боюсь, вам стоит хотя бы написать князю, иначе кто знает, что произойдет. — Что-то может произойти? Орочимару более не мог скрывать ядовитой улыбки, закрадывающейся в его лице от мысли о том, что благодаря князю у него получился замечательный стратегический крюк. Вот-вот выйдет стравить меж собой двух людей, противоречащих его планам. А пока они будут заняты холодной войной друг с другом, он сможет преспокойно подобраться к своим личным целям. Все благодаря старшему князю — невероятно удачно он пришелся меж двух огней. «Даже забавно, — подумалось ему, — интересно, кто прожжет первым — безумный красный или демонический черный? Главное, чтобы угли до меня не долетели». Оставалось лишь закончить дело с устранением младшего, и тогда все фигуры в его игре окажутся на своих местах так, что наконец удастся объявить шах и мат. — У меня есть несколько вариантов по поводу развития его судьбы. Признаться честно, невозможно понять и предугадать такого человека, следуя логическим расчётам. Видите ли, в последний раз мы имели дела много лет назад. И теперь, анализируя известные мне факты, я прихожу к тому, что здесь одно из двух: либо вашему князю совершенным образом ничего не угрожает, кроме нового замечательного знакомства; либо его ждет что-то пострашнее смерти. — Что может быть страшнее смерти? — уточнил граф. — Гниение души. Орочимару резко замолчал. Это был один из тех редких моментов, когда он говорил правду. Итачи продолжал глядеть на него в ожидании объяснения этой мысли, однако разговора далее не последовало. Министру более не нужно было что-либо объяснять. В кровати заворочался Саске. Он спал, всем телом вжавшись в стену и периодически подрагивая. В очередной раз по плечам его прокатился мелкий озноб. Сознание в редкие минуты возвращалось в реальность, но глаз размыкать не хотелось, и под прикрытыми веками все еще ходили мутно-желтые обрывки лихорадочных сновидений. Орочимару перевел взгляд на юного графа, а затем вновь на Итачи, настойчиво кивнул. Тот сквозь зубы выговорил: — Нет. — У вас будет время написать письмо князю, я пригляжу. — они оба говорили громким полушепотом. При такой манере речи голос министра неприятно скользил, в нем слышался звук, схожий со свистом, сопровождающим клинок, резко рассекающий воздух. — Я не стану следовать вашим уловкам. Его нельзя оставлять. — тем же шепотом отвечал граф. — Глупое самопожертвование, — начал вновь Орочимару, однако его прервал тихий стук в дверь, которая с мягким скрипом приоткрылась. Вошла служанка, доложила о том, что отец просит графа спуститься в гостиную. Из-за отсутствия на посту в его отделении появились трудности, без железного присмотра жандармы начинали отказываться от работы. Предстояло обсудить с Фугаку план введения отдела в норму и наказания для тех, кто его из нормы вывел. В царской полиции не терпели безалаберности и лени. Итачи напоследок кинул угрожающе-острый взгляд на Орочимару, безмолвно предупреждая о том, что он все еще находится неподалеку, и потребовал не будить Саске, если сам он не проснется. В ответ мужчина обещался наблюдать за ним с особенной трепетностью. Графу эти слова не понравились. Когда дверь закрылась, в комнате повисло тяжелое молчание. Министр выжидающе оглядывал спящего юношу, не стирая с мертвенно-бледного лица сладостной улыбки. Он наблюдал, как вздрагивает полупрозрачная кожа на тонкой молодой шее, как четкими линиями виднеются из-под широкого воротника льняной рубашки закругленные косточки ключиц, а полуприкрытые веки подрагивают под спадающими на лицо колючими прядями взлохмаченных черных волос. Саске тяжело дышал, из-за не сходящего жара перехватывало и давило что-то в груди, воздух в комнате казался наполненным застоявшейся тяжестью. Ждать долго не пришлось. Спустя не более пяти минут юноша сонно раскрыл глаза, непонятливо оглядывая комнату, словно вновь позабыл, где находился. Казалось, что сон все еще продолжался. — Ну, говорите, чего вам надо? — хриплым голосом проговорил граф, когда его рассеянный взгляд остановился на сидевшем напротив человеке. Он долго искал по комнате брата, но его здесь не оказалось. — А ведь я так и знал, что вы не спите, а только вид показываете, — странно ответил Орочимару, спокойно рассмеявшись. Пока Саске еще не очнулся, он успел затушить один из канделябров, тусклым желтоватым огнем освещавших комнату. Теперь полумрак еще более усилился, тяжелые плотные занавески оставались закрытыми. — Где Итачи? Зачем вы здесь? — рассеяно оглядывался Саске, силясь приподнять голову. Министр быстро придвинулся к нему, положил на лоб широкую холодную ладонь и опустил вновь на подушку, еще долго не убирая руки с его головы: — Не стоит беспокоиться. Я пришел вас проведать. — он наигранно вздохнул, — Столь некстати пришлась эта лихорадка, верно? Саске молчал. В этот момент он стал ужасно напоминать своего брата. Видимо, у людей с кровью на руках есть какой-то особенный отпечаток в глазах, который замечается лишь на интуитивном уровне. Лица их с первого взгляду остаются теми же, но если знать, то и особенность эту возможно приметить. За окном громко заголосили вороны. — Не трудно догадаться, кто напал на князя, — с улыбкой продолжал Орочимару, наклоном головы нависая над побледневшим еще более графом, — о, не стоит, не стоит паниковать, оставьте эти притворства для своего брата… — Вы лжете! — будто сам себя уговаривал Саске. — Что же? Что же? — повторял Орочимару, смеясь нараспашку, — ведь это bonne guerre, что называется, и самая позволительная хитрость!.. Но все-таки вы меня перебили; так или этак, подтверждаю опять: никаких неприятностей не было бы, если бы не встреча в саду, верно, как вы считаете? (фр. — Хорошая война) — Это вы наставили меня… — шептал Саске, под пожирающим взглядом грязно-желтых глаз вновь переходящий в полубредовое состояние, — вы сказали, что в этом сила. Я пытался… я лишь думал разорвать узы… но эта болезнь, я болен! Я не смог противиться подступающему чувству тошноты и ужаса, когда сделал это… я проклят. Все узнают, все непременно узнают… — Тише, пожалуйста, успокойтесь, иначе кто-нибудь из домашних в действительности услышит, — Орочимару касался его плеч, горящих щек, так долго притягивающих уголков ключиц, словно успокаивал взбесившегося зверя. Длинные черные пряди падали на дрожащие шею, плечи, грудь. От холодных пальцев по телу пробегал жутких озноб, однако Саске действительно замолк, — вы не должны винить себя. Вы проявили истинную силу, хоть… хоть с князем и не кончено, — он прошипел это с едва заметным отвращением, — но вскоре болезнь сойдет, и вы сможете понять, как изменилась ваша душа. — Болезнь сойдет, а кровь с рук не сходит. — Саске распыленным взглядом смотрел в потолок. — В этом и заключается ваше предназначение. Забудьте об ней, о крови… — Я не спрятал толком топор. — Топор? — вскинул бровь министр, — Интересное выбрано оружие. — На нем все еще кровь… — голос дрожал, — настоящая. Если найдут, сразу выяснится, кому принадлежит. Итачи найдет… тогда мне конец. Он никогда не признает меня после этого. Наруто может рассказать… О, он совершенно точно расскажет! А если бы я его в действительности?.. Зачем я пошел на это, скажите? Я ведь не его убил, я себя убил! Орочимару заметно помрачнел. Если слова графа осмысленные, и открытая улика ему не приснилась, значит, опасность действительно угрожает. Он несколько отстранился, поразмыслил с минуту, задумчиво перебирая пальцами по бархатному подлокотнику. — Разберусь я с вашим топором, не беспокойтесь, — протянул он, — но будете мне обязаны. — Как это, разберетесь? — вздрогнул Саске. — Если повезет, и мне посодействуют, то я знаю, как можно без труда смести следы. Но вам придется подождать. — задумчиво прошелестел Орочимару. Говоря это, он был сам чрезвычайно хладнокровен и спокоен. Орочимару был все еще не уверен в этой своей мысли, однако в случае, если она сработает, зависимость юного графа от него будет совершенно точно определена. Скованный этой тайной, известной одному министру, он определенно не сбежит, просто некуда будет идти. Мужчина заметно повеселел, отмечая некоторый психологизм: «Все они по одному сюжету рассуждают, и одними и теми же историями их можно поймать, не считая некоторых особенностей. Нет ничего более легкого, чем работать с изломанной душой. Раньше, конечно, несколько проще с этим было — сразу порченных подбираешь, и нет с ними проблемы. А тут самостоятельно толкать приходиться, чтобы человека в нужное состояние преобразовать, после которого он готов будет окончательно надломиться… Но какая конструкция тела! Нет, все-таки здесь интереснее, и приз подороже выходит за партию — совсем чистый, никем еще не тронутый. Тут главное связи устранить. Если сам он не справился прямым способом, попробуем обходными. Да, так-с». План вновь был перестроен с учетом последних слов графа. Игра в его глазах действительно складывалась презабавная. «Да что он, в самом деле, что ли?» — думал Саске. — В чем ваша выгода? — озвучил он свою мысль, — Почему вы, обо всем догадавшись, меня прикрываете? Какое-то неприятное выражение приобретало лицо Орочимару в тусклом полумраке комнаты. — То есть вы этим выражаете, что я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, если б я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы так с вами здесь обсуждать, не дурак же ведь я совсем. На этот счет открою вам одну психологическую странность. Во мне лишь теплится желание помочь заблудшему молодому человеку, ведь я давним другом вашей семье прихожусь. Ваш брат когда-то отверг мои предложения, и глядите, в каком состоянии он теперь переносит свою жизнь. А жизнь у всех представителей вашего рода непростая, нескладная, судьбы не избежать. К тому же, по натуре своей милосердной я очень люблю детей. Как же здесь не помочь? Знаете, есть у меня одна такая психологическая черта — я считаю, что цель оправдывает средства. Некоторым людям положена вседозволенность, ее нужно лишь принять: протянуть руку и схватить. — он резко взмахнул пальцами, — Здесь важна именно практика, то есть сама жизнь. Не глядите на меня так, со временем и вы поймете. — Но вы действительно, действительно сумасшедший! — вскричал Саске, не столько даже рассерженный, сколько удивленный. — Судьбы людей творят высшие мира сего. — острым оскалом улыбался министр, а потом не выдержал и сдержанно рассмеялся, — Гляжу на вас, то Шиллер, Шиллер!***
Изогнутые кривыми ломаными линиями ветви чернели на фоне грязно-серого неба. Сыпал мелкий грибной дождь, от которого лошади раздраженно дергали мордами и разбрасывали капли в разные стороны. Повозка ехала быстро, из-за чего в лицо падал резкий ветер, разметая длинные аккуратно причесанные волосы князя, кутавшегося в тоненький кремовый редингот с двойным воротником и лацканами. Проехали давно центр столицы, огней на улицах становилось все меньше, а тротуары оказывались все более пустынны. Извозчик резко повернул за угол, и, приукрашивая дорогу крепким простонародным словцом, поколесил по узеньким мокрым проулкам в поисках нужного дома. Разыскать это спрятанное от всеобщих глаз место оказалось весьма непросто. Князь спрыгнул со ступеньки повозки и оглядел открывшийся перед ним небольшой старинный дом. Судя по всему, это был один из тех домов нового типа, которые строились специально для сдачи квартир внаем. Однако, несмотря на ранний вечер, в верхних этажах совсем не горело света, а створки окон, окаймленных узкими пилястрами, были глухо заперты. Возможно, местные жильцы не очень часто появлялись в квартирах, либо разъехались из своих апартаментов. Фасад его был сплошной, без вычурной архитектуры, да и в целом не сильно выделялся среди других домов подобного назначения. Он был из дерева, покрытого толстым слоем выцветшей штукатурки, местами трескавшейся, с буграми, перекрывающими выпуклую рустовку. На фоне сереющего неба само здание приобретало такой оттенок, что казалось, словно оно покрыто толстым слоем пыли. В глухом дворике совсем было невозможно шагать: неровная дорога сплошь оказалась покрыта глубокими лужами и слякотью. Князь разыскал чернеющую на фоне мрачного фасада высокую дверь парадной. Натужный звенящий скрип нарушил гнетущую тишину, дверь без труда отворилась. За ней открывалась полутемная лестница и маленький коридорчик с низким потолком, уходящий куда-то вправо. Дейдара несколько помедлил в проходе, мысленно усмехнулся собственной безрассудности, прикинул, что в худшем случае бежать по неровным каменным ступеням будет крайне трудно. Он спустился вниз, под коридором располагался цокольный этаж, к которому вела закрученная вбок лестница. Оставалась последняя дверь — глухая, деревянная, в щели под ней виднелся тусклый свет. В досках ее проявлялась нелепая трещина, образованная двумя полосками, проявившимися со временем в толстом деревянном покрытии. Князь с полминуты рассматривал эту особенность, не решаясь постучать и непроизвольно задерживая дыхание, словно боялся, что изнутри его услышат. Одна надтреснутая полоса была длинная, шла по ровной вертикали; вторая — короче, горизонтальная, пересекала первую под прямым углом. Такой комбинацией они образовывали странное подобие креста, который более казался перевернутым, так как горизонталь располагалась значительно ниже середины вертикали. — Может, хватит за дверью стоять? — послышался глухой резкий голос откуда-то изнутри. Князь усмехнулся, толкнул от себя и прошел в помещение. Перед ним открылась небольшая комната, темные стены которой еще более сужали пространство. Он бегло оглядел новое помещение: тусклый свет от нескольких пожелтевших свечей, под самым потолком узкие окна, выходящие ко двору так, что из них можно было увидеть лишь ноги мимо проходившего человека; с правой стороны к ней примыкало другое помещение, в которое вела полуоткрытая дверь. Судя по всему, за ней располагалась спальня. С левой стороны виднелась другая дверь, металлическая, плотно выкрашенная черным цветом. Она была едва различима за прислоненным к ней громоздким мольбертом из красного дерева. Это место чем-то напомнило князю его собственную мастерскую, однако словно отзеркаленную, совершенно противоположную во многих деталях. Здесь тоже по стенам были развешены картины, однако выстроены они были в каком-то особом порядке. Вместо птиц на картинах преобладали эскизы самых разнообразных насекомых, паукообразных и всех других подобных тварей, ползающих в земле. Он отметил тяжесть и вязкость мазков: они словно жили сами по себе, напрашивался вывод о том, что автор этих работ обожает пастозную живопись и, ко всему прочему, самоучка. Подобным образом никогда не рисуют в академиях. В большом ветхом комоде в углу едва различались очертания аккуратно сложенных в стопку холстов, на верхних полках толпились какие-то склянки самых разнообразных форм, бросилась в глаза надпись на одной из самых крупных: «Ахерон». Наверное, какое-нибудь название. Князь почти сразу скинул с себя плащ — очень здесь было душно, почти жарко до невозможности. В нос ударил терпкий смолистый запах, происхождение которого было трудно объяснить, так как в нем смешивалось множество разнообразных ассоциаций. Откуда-то веяло противным металлическим привкусом. Сидевший за широким столом человек обернулся к нему, откладывая из рук странного вида механизм. Он заискивающим голосом поприветствовал гостя, пригласил присаживаться. Дейдара гордо проигнорировал приглашение, вместо этого вальяжно шагал по комнате, с интересом оглядывая необычную обстановку. — Как много кукол. — озвучил он очевидную мысль. Действительно, всюду на полках других шкафов сидели разнорослые деревянные фигуры с шарнирами в запястьях, локтях и коленях. Некоторые были особо детально выписаны — имели ужасно правдоподобные черты человеческих лиц, шарниры в косточках пальцев и глядели на нового гостя множеством стеклянных глаз, от чего по спине пробегали мурашки. — Никогда не произносите при мне слово «кукла», — отрезал металлический голос, — ненавижу это название. Это — марионетки. — Странное искусство, — игнорировал упрек князь, — Сасори, верно? Жуткие они. Мужчина поднялся из-за стола, облокотился о его край, скрещивая руки на груди, сдержанно улыбнулся: — Искусство бывает жутким. Что в этом неправильного? Вся жизнь покоится на иллюзии, искусстве, обмане, оптике, необходимости перспективы и заблуждения. Это — обманки, копии людей. Дейдара недоверчиво окинул взглядом стоявшего перед ним человека. Тот даже не помялся под пристальным наблюдением. Князь рассматривал с минуту его лицо, которое его поражало и прежде. Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску. Глаза были как-то слишком карие, а взгляд их как-то слишком тяжел и неподвижен. Что-то казалось ужасно неприятным в этом красивом и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице. Костюм его не отличался ничем приметным, был более простой и сдержанный, нежели на вечере после выступления. Аккуратно выглаженная рубашка с прямым воротом, плисовые штаны и невысокие кожаные ботинки. Видно было, что несмотря на невысокое положение в обществе, Сасори не бедствовал и держал всю обстановку в строгом порядке, зарабатывал на жизнь большими умениями в ремесле. Грубые ладони выдавали постоянную работу с деревом, а на большом пальце левой руки поблескивал крупный серебристый перстень-печатка с ровным краем и знакомой князю гравировкой скорпиона. Очевидно, украшение предназначалось для запечатывания письма горячим сургучом. — Искусство должно выражать эмоцию, — проговорил Дейдара, — а здесь лишь застывшие лица и образы. — По вам видно, что вы не в полной мере познали суть того, что может покрывать художественный образ, — князь хотел что-то возразить, но Сасори настойчиво продолжал, — эмоции могут быть различны. Скажите, например, как вам наша пьеса? Отвечайте честно, мы не в высшем свете. — Странно, хм, — усмехнулся князь, — чем-то ваш монолог напомнил дионисийское безумие. Но ведь художник должен устанавливать связь со зрителем, а ежели поймать такую связь, нетрудно и рассудком съехать. — Именно! — хлопнул руками Сасори, — Дионисийское начало, все-таки в вас не все потеряно. Клянусь, если бы вы заявили про торжество Аполлона и рационального, я был бы ужасно разочарован. Дейдара рассмеялся: — Я похож на одного из этих надутых любителей старых мастеров, слепо следующих написанным в книгах установках? — Ни капли. — он тоже сдержанно рассмеялся, — Но, позвольте, художник должен быть предоставлен одному лишь себе и не заботиться о впечатлении зрителя, тогда и только тогда он сможет раскрыть в полной мере свое безумство. Лишь поскольку гений в акте художественного порождения сливается с тем Первохудожником мира, он и знает кое-что о вечной сущности искусства, ибо в этом последнем состоянии он чудесным образом уподобляется жуткому образу сказки, умеющему оборачивать глаза и смотреть на самого себя; теперь он в одно и то же время субъект и объект, в одно и то же время поэт, актёр и зритель. Сущностной характеристикой как Аполлона, так и Диониса является способность воодушевлять людей, рождая образы различного порядка. — Искусство не должно быть приковано к вечности, иначе не разворачивается никакой свободы. — Дейдара увлекся спором, в его глазах блестели искры азарта, — не смешивайте Аполлона и Диониса, хм. Первый — это замкнутое пространство, рационализм, мнимый покой. Второй же — олицетворение трагедии, безмерное буйство, торжество сумасшествия! — La ‘cringe, вашей пылкой молодости еще далеко до понимания высокого, философского, — (фр. — непереводимый французский диалект) закатил глаза Сасори, — Дионис говорит языком Аполлона, Аполлон же, в конце концов, языком Диониса, чем и достигнута высшая цель трагедии и искусства вообще. — он рассматривал вдохновленные синие глаза напротив и мысленно восхитился, что разговор завязался столь быстро и легко, — Искусство — это проверенное временем красота и изящество. Вечная красота. Вот настоящее искусство. В нем совмещены оба начала. Конечно, в моем мировосприятии Дионис превосходит Аполлонистический рационализм… — Вечность? — пренебрежительно смеялся князь, приближаясь к своему собеседнику, — Творчество должно выражаться в пылком мгновении, в эмоции! — Эмоции могут толкнуть на такие ужасные вещи, на которые не способны не циничный ум, не холодный расчёт. — глухо отвечал Сасори, намеренно не разрывая зрительный контакт с блондином, волосы которого рассыпались теперь по плечам и небрежно спадали на лицо. Он заметил, как приблизившись, князь удивленно раскрыл глаза, внимательно рассматривая его. Дейдара настороженно нахмурил брови, несколько наклонил голову набок и даже отвлекся от прежнего спора, бесцеремонно пытаясь понять едва заметную в тусклом свете деталь. — Что? — кивнул ему Сасори. — What is it? — непроизвольно вырвалось у князя. — Я не понимаю этот язык. — Что это такое? — повторил он, аккуратно указывая на шею собеседника. Тот на секунду осекся, проговорил: — Шрам. — Я до этого не примечал. — Хороший грим творит чудеса. — мужчина рефлекторно подтянул воротник рубахи вверх. — Во всю шею? От чего? — наивно допытывался князь, впервые видевший столь странную структуру кожи. Побледневшую шею Сасори опоясывала тонкая полоска. Кожа в этом месте была значительно темнее, чуть углублялась и казалась более гладкой, чем на всем остальном теле. — Ты шрамов никогда не видел? — пренебрежительно махнул рукой актер, непроизвольно переходя на «ты», — В юношестве заработал, все-таки с инструментов обращаюсь. Князь распознал в его голосе обжигающую слух ложь, однако ничего не ответил. Он решил отвлечься, снять внезапную неловкость от этого замечания и подошел к угловому комоду, столь долго интересовавшему его внимание. На нижних полках стопкой лежали холсты, на верхних поблескивали мутным стеклом небольшие баночки и чернели в полумраке деревянные шкатулки. На стеклах виднелись непонятные князю названия: «Стикс», «Флегетон», «Лета», и другие неразборчивые надписи. Дейдара бесцеремонно поднял верхний холст, повернул к себе и осмотрел оценивающим взглядом. Сасори подошел ближе, внимательно наблюдал за каждым его действием. В руках князя оказался автопортрет, покрытый тонким слоем пыли. С поверхности холста на него глядел тот же красноволосый человек, одетый в строгий черный сюртук с широким воротом и красной окантовкой. При том взгляд его казался совершенно другим: широко распахнутые глаза, переполненные искрами какого-то безумного торжества. Нижняя часть лица была покрыта плотной черной краской, очерчивающей на скулах угловатый узор, схожий с тем, что изображался на картинах с насекомыми. Руки застыли в театральном движении, пальцы тоже были покрыты черными мазками, словно испачканные в пепле. — Ты решил изобразить себя в гриме? — усмехнулся князь, поворачиваясь к Сасори, — Весьма оригинально. — Не совсем, — он криво улыбнулся, — портрет — сложное изображение. Я нарисовал его, когда… несколько лет назад. Портрет — отражение души человека, в глазах, в лице, во всем изображении закладывается самая сущность личности. — К чему же руки и лицо будто в пепле? — Этот пепел не сходит с рук, потому что он запечатан не на физическом, а на духовном уровне. Несмываемые пятна порока, клеймом отмечающие тело. Вот, что я вложил в эту картину. Я полотна не продаю, храню для себя. Когда пятен становится слишком много, человек уподобляется низшим существам, таким как, например, паукообразные, навсегда прикованные к земле. В этом и заключается символизм. Дейдара странно посмотрел на него, отложил картину на ее прежнее место. Ему надолго запомнился этот образ. Он пригнулся, с интересом осматривая другие работы: — Не против, если я тут покопаюсь, хм? — Пожалуйста. — кивнул Сасори, усаживаясь неподалеку. С детским интересом князь вытаскивал из стопки работы, внимательно рассматривал, оглядывался на Сасори, спрашивал об их сути. По-другому выглядят образы, выходящие из-под кисти художника, не скованного заученными в академии правилами изображения. Их было ужасно интересно рассматривать. Нечто новое, загадочное, с горьким привкусом мистицизма — такого не встретишь ни на одной выставке, где вывешиваются лишь скучные полотна с эпическими баталиями и каноничными формами тел. — О, какая кривая. — смеялся князь, вытаскивая с самых низов небольшой пожелтевший с годами холст. — Это моя первая работа краской. — Скорпион? Уже банально. — он повертел холст в руках. У этой картины была одна особенность, выделявшая ее среди остальных, более поздних работ художника. Эту особенность мог приметить только пристрастившийся профессиональный взгляд. Колорит, фон, очертания — все выглядело намного светлее, мягче. Тело насекомого на лазурном фоне отблескивало, словно освещенное теплыми солнечными лучами, по краям искрили яркие мазки. Князь оглядел по-детски срисованное изображение, перевернул холст, чтобы вернуть на прежнее место. Бросились в глаза потускневшие строчки на обратной, наспех вычерченные темным карандашом. — «Это случилось опять. Теперь уже не так страшно», — князь помялся, прищурился в попытке разобрать вторую запись. С кривым неумелым акцентом прочитал, — «ne peut pas pleurer». (фр. — Плакать нельзя) — Положи назад. — кинул Сасори. — Что это значит? — вновь спрашивал его князь, — Ne… peut… — Не твоего ума дело. — мужчина значительно переменился в лице, стерлась прежняя самодовольная улыбка, а глаза заблестели неприкрытым раздражением. Он поднялся, резким движением забрал из рук Дейдары холст и небрежно кинул его на прежнее место. Князь перехватил его запястье, игриво прищурился: — Ты что-то скрываешь. — Все мы не без греха, — актер надел свою прежнюю маску и заискивающе произнес, — и даже ты, князь. Чтобы понять художника, нужно познать сущность его искусства. Для тебя это невозможно. — Я не театрал, а эти картины уж слишком мрачны, — махнул Дейдара, — мы мыслим по-разному. Я принесу тебе свои полотна, и тогда поглядишь, где настоящая, искренняя эмоция заключается! Сасори лишь усмехнулся. От него не ускользнул азартный восхищенный блеск в глазах князя. Дейдара условился вернуться, а значит, первая нить уже привязана. — Так в чем же суть всей этой «вечности»? — как бы между делом поинтересовался князь, смахивая с плеч золотистые пряди. Исходивший от него свет совсем не подходил к этому месту, ослеплял все вокруг и совершенно не желал затухать. — Вся жизнь спектакль — Я в ней актёр Актёр-лицедей, Добряк и злодей, Не ради людей, А ради искусства! — театрально взмахнул руками Сасори с присущим одному ему драматизмом. На лице заиграла острая торжествующая улыбка. Он ужасно обожал эти стихи, написанные для него когда-то Обито, — Угрозы, насмешки, короны примеряют пешки, На лицах отметки, что все они марионетки! Князь не отрывал взгляда, словно пораженный. Он непроизвольно коснулся протянутой к нему руки, подскочил с места, внимательно заглядывая в темно-карие глаза, силясь прочитать в них то, что заложено между поэтичных строк. Сасори холодно рассмеялся: — Я роль — вы сюжет. Прольём миру свет! Кто прав, а кто нет — Пусть судят другие!
Примечания:
https://vm.tiktok.com/ZSbegw4G/ - этим шикарным образом был вдохновлен портрет Сасори.
Ну и, конечно, напоминаю, что отзывы очень радуют и дают мощную мотивацию ))
