Союз Кровавой Луны

We are fighting dreamers, aiming high Fighting dreamers, not caring about appearances Fighting dreamers, because we believe Just go my way! (Go!!! — Flow)

Рано утром новый отряд гвардейцев сменил ночной караул. Командир полка встретился с Императрицей, обменялся парой коротких фраз о предстоящем дне и вернулся на нижние этажи дворца. У ворот построились осанистые гвардейцы в одинаковых мундирах, отдали честь проходившему мимо Какаши. В этот день он явился без книги в руках, чему все были немало удивлены, некоторые его товарищи отпустили пару невинных шуток перед тем, как расходиться по своим местам во дворце. Нехотя мужчина отворил тяжелую парадную дверь дворца, медленно спустился по мраморной лестнице, отсчитывая каждую ступень. До сада оставалось не более половины версты. На всем пути его не покидало желание развернуться, попросту не прийти. Однако честь не позволяла, надо было непременно объясниться. Их место было у самого входа на территорию огромного пышного сада, за длинной галерей дворцовых построек. Полукруглую арку украшали еще не успевшие отцвести листья висячих растений, спадающие друг на друга и обвивающие столбики входа. За ними шумели пахучие ветки аккуратно остриженных деревьев, которые с каждым днем все более покрывались золотистым налетом, напоминая о подступающей суровой осени. В тени листьев, на той самой скамейке, где давеча состоялся переменивший многое разговор, сидела Сакура, в трепетном ожидании понурив голову, рассматривала тонкие изгибы собственных аристократически бледных пальцев. Она боялась поднять взгляд, мысленно ожидала наиужаснейший для неспокойного сердца исход, но старалась выпрямиться всем своим тонким станом и унять проступающую в кончиках пальцев дрожь. Пушок волнистых рыжеватых волос спадал на плечи, закрывал лицо, отдельные пряди путались у глаз, однако она совсем не обращала на них внимания и словно позабыла о том, что волосы ее не убраны подобающим для светской дамы образом. Покатые плечи едва осязаемым кружевом обнимала полупрозрачная кружевная мантилья, которая совсем не спасала от вечернего осеннего зноя, однако в столь солнечное утро приходилась в самый раз. На лазурной глади искусственного озера мягко играли блики лучей, окружавшая его растительность изредка шумела и покачивалась, и ничего в этой природной идиллии не могло отвлечь ее от подступающих к сердцу переживаний. Глухой звук мерного шага заставил девушку быстро поднять глаза, в нетерпении она подскочила с прохладной скамейки и сделала пару шагов вперед, когда взглядом встретилась с ожидаемым гостем. Даже зябкий ветер оглушающе загудел в ушах, или ей показалось, что загудел, но в этот миг вся мирная обстановка сада вскружилась вокруг появившегося человека, а золотые лучи солнца вышли из своего прежнего укрытия, настигая спрятанную в тени деревьев аллею. Наконец Какаши приблизился, между ними оставалось не более трех шагов, однако он остановился и на этом расстоянии. — Bonjour, я… (фр. — Добрый день) — Да, вы получили мою записку. Вы пришли, спасибо вам, что пришли. — глаза Сакуры засверкали, она говорила быстро, жадно глотая воздух, словно это был последний день, когда она имеет право дышать. До этого момента, до того, как он пришел, она мысленно строила планы о том, как сдержанно будет разговаривать, как манерно взмахнет руками в трагическом или радостном жесте (в зависимости от исхода встречи), и как в лице своем сохранит величественность и непостижимость. Однако нахлынувшие эмоции взяли вверх, Сакуре, очевидно, не удавалось мнить из себя загадочную личность, вместо этого она в неутомимом ожидании раскрыла глаза, говорила быстро, отрывисто, а кончики пальцев предательски подрагивали. — Пожалуйста, оставьте слова, — несколько тоскливо проговорил гвардеец, непроизвольно пытаясь спрятать за плотным шарфом не только половину лица, но и глаза. Эти слова давались ему с явным трудом и тяжестью в сердце, — понимайте ли, ваше письмо… Это была истинная неожиданность. — Да, непозволительная дерзость для девушки отправлять такие записки, — кивала Сакура, а в лице ее еще более красочно играла надежда, — но, не лучше ли раз попробовать, нежели всю жизнь жалеть, верно? — Верно, — вздохнул мужчина, печально оглядывая розовые в свете зари воздушные пряди, — однако прошу вас, дослушайте. Вы — прекраснейшее существо во всем нашем обществе, и сродни вам я не видел дам, особенно в наш век, когда все заботятся лишь о внешней оболочке, о положении в глазах окружающих. И ваш поступок действительно смелый, я ни в коем случае его не осуждаю, да и не имею на это права. Однако, понимаете ли, худшее для меня — это глядеть, как вы увядаете, как пропадает в ваших глазах стремление к жизни, к лучшей жизни. Рядом со мной вас ожидает лишь такая судьба, а ее я для вас ужасно не хочу. Поймите, не лучше ли вам найти молодого, полного амбиций спутника, с которым можно разделить это внутреннее сияние? Сакура в один миг переменилась в лице. Блеск в глазах пропал, а вместо него осталась лишь одна пустота неопределенности. Непроизвольно хмуря тонкие брови, она произнесла: — Не понимаю, о чем вы. — Весь мир разделен для меня на две половины: одна — там все счастье, надежда, свет; другая половина — все, где ее нет, там все уныние и темнота… Мы с вами живем в разных реалиях, и, при нашем сближении, одна непременно поглотит другую. — холодным голосом отвечал Какаши. Он глядел в эти изумрудные глаза словно в последний раз, и чувствовал почти ту же самую боль, уже знакомую ему, настигающую непременно, когда ранишь любимого человека. Не ощутимая на физическом уровне, она проникала в самую душу и кромсала ее на части даже более, чем боль от телесного ранения. — То есть вы считаете, что ваша темнота поглотит меня? — голос ее звучал более спокойно и уверенно. Теперь, когда отступать уже некуда, когда самое страшное ее ожидание оправдалось, Сакура искала хотя бы одну какую-нибудь незаметную, ускользающую дорожку к закрытому от всех сознанию, ведь терять ей более и нечего. Пронзительный гул ветра наполнил сад, закачались и заскрипели тонкие ветки. Свист их был хорошо слышен в момент минутного молчания. — Вам не стоит быть рядом с человеком, о котором вы столь мало знаете. Живите ради себя, не ради других… — Ради себя я готова познать эту темноту. — Сакура несколько повысила голос, но затем резко оборвала себя. В глазах обжигающе проступили бусинки слез. Стало ужасно обидно от того, что он видел в ее чувстве лишь временную увлеченность молодого сердца, сам решил за нее, что не в силах она справиться с большим, истинным чувством. В момент столь короткого признания оборвал расцветающую на миг теплоту. — Отношение — это разделение жизни, разделение всех радостей и тягостей. Я не хочу передавать вам свое бремя, которое, — мужчина печально усмехнулся, — придавливает нестерпимо и меня самого. Пересилив желание обнять подрагивающие белые плечи, успокоить нарастающее в некогда идеальном лице разочарование, Какаши отрывисто кивнул и развернулся в попытке откланяться. Невольно сорвалось: — Не думаю, что я вновь способен полюбить. «Вновь» — молнией обожгло слух. Перед глазами пронеслись воспоминания, гадкие слухи во дворце и среди гимназистов. Сакура, не сдвигаясь с места, холодно произнесла: — Вы не можете забыть Рин? Это имя, произнесенное из ее уст, еще более углубило невидимый клинок в его сердце, словно кто-то не просто пронзил им, а провернул в груди несколько раз. Однако гвардеец не остановился и не ускорил шаг, стараясь создать вид, словно последние слова не долетели до него, словно их заглушил шум листьев, свист ветра или еще что-нибудь. Откуда-то сзади донеслось: — Верны ли слухи, что это вы ее убили? — Сакура будет ненавидеть себя за эти слова впоследствии, но сейчас в переполняемом обидой сознании не находилось иного вопроса, а на эту мысль до этого она уверенно старалась не обращать внимания как на результат очередных дамских сплетен, — Вы говорили, что нужно жить свободно, но сами живете лишь воспоминаниями. Ведь в том нет вашей вины, иначе не стояли бы вы сейчас здесь, не служили бы при дворце. Дамы шепчутся об этом, и от того боятся вас, но я не боюсь! Я не верю сплетням, и не хотела признавать всего этого, но ваши слова… — она говорила быстрее, замечая, как он все еще отдаляется, — ваши слова говорят об обратном. Мне нет дела до ошибок прошлого, губящее качество для человека — сожаление о том, чего не изменить. Но, пожалуйста… пожалуйста, не оставляйте меня. Сквозь оброненные в суете эмоций слова звучали осколки слез, Какаши остановился. В голове его роилось множество мыслей, множество сожалений, о которых он не мог сказать. Мужчина мельком обернулся, качнулись на плечах золотые подвески эполетов, от чего-то воротник гвардейского мундира крепко душил горло. — К сожалению, я навсегда изранен войной, этого не изменить. Я хочу для вас высшего счастья и не вижу его подле себя. Он вновь развернулся и уверенно зашагал вперед, чтобы более не было возможности остановиться, и чтобы найти в себе силы наконец оставить этот тяготящий разговор. Мысленно проклинал излишне болтливое дворянское общество, собственную неспособность подарить светлое чувство и угасающие в молодом сердце надежды. Гвардеец шел быстрее, не оборачиваясь и стараясь не слышать отяжеленного слезами дыхания Сакуры. Имея цель создать счастье столь важной его сердцу девушки, пришлось заново ранить и себя, и ее. Под играющей утренней зарей Сакура вновь осталась в одиночестве. Не виделось более прежней краски в светлеющем рассвете, руки обессиленно упали на колени. Потребовалось не менее десяти минут, чтобы унять собственные слезы, но она непременно обязана была сделать это, ведь впереди ожидал еще целый день. День, наполненный бессмысленной попыткой унять жгущую изнутри обиду. Никакие приготовления к этому ответу не спасли ее от той душевной пустоты, закрыть которую теперь не представлялось возможности.

***

В гостиную, в которой основательно расположился младший князь, пробиралась бодрящая утренняя прохлада, шторы были отворены, и некоторые окна приоткрыты, благодаря чему вся комната наполнялась приятным запахом промокших ночью улиц. Свежий воздух, по словам доктора, ускорял выздоровление и улучшал состояние больного, который, впрочем, больным себя признавать не желал. День близился к полудню. Наруто был взбудоражен мыслями о предстоящей встрече с приятелями, которые обещались приехать к вечеру, после своего первого выезда на места преступления. Много интриг и предположений плелось в голове князя, большинство из которых он с неприкрытым энтузиазмом выкладывал своему лакею, с интересом слушавшему рассказы молодого барина и подливавшего ему очередную порцию сладковатого чая. Отношения Наруто и Конохамару давно установились истинно дружеские, чему возмущались и негодовали многие дворяне. Странно было наблюдать, как князь на равных обращается и советуется с прислугой, многие посмеивались за его спиной и списывали все на наивность и неопытность странноватого юноши. Тем не менее, именно благодаря этому незримому теплому доверию Конохамару любил свою работу. Ведь, по правде говоря, он в любой момент мог уйти или перевестись на иного рода службу — молодой лакей не относился к крепостным семьи Узумаки, а происходил из мещан, однако еще в самом юном возрасте устроился к ним, чтобы получать жалование и иметь возможность скопить на свою мечту — независимую жизнь и поступление в университет. Наруто тоже обожал своего юного приятеля и непременно старался поддержать любые его амбиции. По своему опыту князь знал, что недостижимые цели — это не плохо; подобное стремление показывает в человеке беспредельно сильную личность, а то, к какому сословию он относится — дело, совершеннейшим образом не имеющее никакой важности. Очередную порядком затянувшуюся мысль князя, которую тот, едва ли не задыхаясь от переполнявшего волнения, рассказывал Конохамару, прервал звон дверного колокольчика. Лакей резво убежал отворять дверь новому гостю. Через минуту он уже явился в сопровождении совершенно неожиданного в такой час человека, который почтительно поклонился младшему князю и сдержанно улыбнулся: — Добрый день, Наруто. Мы слышали о том, что произошло, — улыбка его казалась несколько вымученной, — надеюсь, сейчас вы идете на поправку. Князь заметно побледнел, однако старался скрывать свое обеспокоенное состояние. Он приподнялся на диване, поправился в своем полусидячем положении и приветливо закивал, указывая здоровой рукой на одно из кресел близ себя: — Рад видеть, — князь улыбнулся, — присаживайтесь, граф, пожалуйста. Что привело? Впрочем, не говорите, я уже сам догадался, не дурак. Он спит у себя, думаю… проснется не более чем через час, время уже далеко не раннее. Итачи отложил в сторону цилиндр, который до этого аккуратно оставлял в своих руках, от предложенного чая отказался. Во всегда невеселом лице его князь без труда уловил нотки какого-то странного беспокойства, однако заметив, как юноша непонятливо рассматривает его, граф решил перевести тему разговора: — Боюсь спросить, а… что у вас с рукой? Правое предплечье Наруто поверх расстёгнутой в воротнике свободной рубашки было плотно обмотано льняной повязкой, пропитанной приторно пахнущей жидкостью, судя по всему, для ускорения заживления. Итачи появился очень даже кстати: всего четверть часа назад старую, пропахшую кровью и мазями, загрязненную повязку сменили, поэтому князь теперь выглядел вполне презентабельно для своего положения. — А, это… — Наруто заметно помялся и неловко заулыбался. Врать перед Итачи оказалось сложнее всего, — в ходе припадка случился казус, так, неприятность, вот я и… впрочем, все вышло лишь по неосторожности. На удивление, граф не распознал лжи (или сделал вид, что не распознал), в ходе разговора он казался необычно задумчивым и рассеянным. — С Саске… все в порядке? — как бы между делом поинтересовался князь, с обеспокоенным интересом вглядываясь в лицо гостя. — Не совсем, — сдержанно отвечал граф, — кто же знал, что вы двое вот так одновременно по здоровью сляжете? Вот и вышло такое положение, что наши с вами дома ненадолго связь потеряли. Саске в горячке третий день. Сегодня мне удалось оставить его с матерью — она лишь вчера вечером поуспокоилась. — Ужасно… — как бы про себя проговорил Наруто, — мне нужно непременно с ним свидеться. И вы, граф, почаще приезжайте, иначе переживаю я за брата… — А что с ним? — оживился Итачи. Наруто кинул взгляд на сидевшего неподалеку Конохамару, который до этого не без интереса слушал их разговор. Лакей протянул: — Вчера старший барин под ночь вернулись. Третий час тогда уж прошел, как я услышал топот в гостиной. Спасибо на том, что брата разбудить не изволили. — Да, — кивнул Наруто, вновь поворачиваясь к гостю, — я не проснулся, но мне Конохамару все утром рассказал. Вот и спит теперь гуляка… — А он в каком состоянии явился, позвольте узнать? — вежливо перебил его Итачи. — Не пьяный-с, — вновь подал голос лакей, — если бы был готовенький, по лестнице определенно бы не взобрался. Значится, был в светлом уме. Наруто рассмеялся, придерживая левой рукой перевязанный локоть: — Именно. Когда Дейдара веселый приходит, весь дом на ногах тут же — такой он грохот в парадной поднимает! Видели вы, у нас лестница крутая и неровная слишком, так он все еще по ней взбираться правильно не обучился. — You're one to talk, Naruto! — (англ. — Кто бы говорил, Наруто!) раздался с коридора громкий заспанный голос. Очевидно, виновник разговора уже поднялся с кровати и направлялся проведать брата, — Я-то хотя бы не битый домой возвращаюсь, а вот ты? Кого принесло посреди дня? — князь уверенным шагом пролетел в гостиную, на ходу подвязывая за спиной растрепавшиеся ночью волосы. Конечно, первым в глаза ему бросился граф. Дейдара с напускной гордостью усмехнулся и проговорил: — Oh, God, соизволил почтить нас визитом? — он отвесил низкий театральный поклон и, не останавливаясь рядом с графом, прошел через комнату в поисках графина с холодным чаем, — Как вовремя. Конохамару, принеси чашку, живее! — И тебе доброе утро, — вскинул бровь Итачи, — я давеча послал письмо и не получил ответа… — Не видел никакого письма, — фыркнул князь, усаживаясь в самом крупном кресле с принесенной чашкой в руках. — Оно пришло давеча вечером, — объяснялся лакей, — вы тогда уже ушли. Я у вас в покоях на столике оставил. — Не приметил, значит, — Дейдара говорил все с той же напускной фамильярностью, — впрочем, и что же с того, что не ответил, хм? В доме Учих уже и вовсе завелась привычка игнорировать наши письма, так к чему мне обязанность отвечать? — Дейдара, Саске был болен. — вступился Наруто. — А ты не был болен? Ты чуть на тот свет не отошел, хм! — долго разыгрывать пренебрежение князю не удалось, былая обида и выродившаяся из нее ненависть взяли верх, — Два дня, и ни слова. Ни слова за два дня! Уж можно было найти минуту и написать строчку, мол, «Не ждите, уважаемые наши друзья, сами бедствуем». И где я вынужден искать поддержки? «О, князь, вы мой самый близкий друг!» А едва ли князь последний в своем роде не остался, так друзей и след простыл, хм! — Не шуми, — спокойно отвечал Итачи, игнорируя оскорбления, — у нас дела тоже обстояли не лучшим образом. Саске в горячке, мать тоже на грани, еще и этот ходит… — Правильно ты говоришь, Итачи, только вот представь то же самое, только без родителей. Только вот нет никого совсем. Ладно, что компания его, вон, приходила в полном сборе навещать, иначе я бы совсем здесь умом тронулся! — в исступлении князь размашистым жестом вернул чашку на стол и поднялся с места, — И сейчас ты к чему явился? Мне более не надобно, можешь не переживать, тебе все равно меня понять невозможно. Мы в разных пространствах мыслим, вот что я давеча понял, хм. Дейдара оглядел светлую комнату и, не желая более наблюдать беспокойное лицо графа, быстро вышел из помещения. Наруто обреченно вздохнул и умоляющим взглядом просил Итачи не оставлять брата. Какая-то перемена звучала в его речах, что невероятно беспокоило младшего князя. — В мастерскую последовал, я уверен. — намекнул графу Наруто. Итачи застал старшего князя в кресле, с холстом и кистью в руках. Как и всегда, все пребывало в этой комнате, совершенно отличной от других комнат дома, в каком-то органичном творческом хаосе, в окна бил яркий свет полуденного солнца, а каменная инкрустация на стенах отзывалась на него ослепляющими бликами. Лишь в некоторых местах был заметен тонкий слой пыли, вызванный двухдневным отсутствием хозяина помещения. Услышав знакомые шаги Итачи, князь не поднял головы — он старательно выводил что-то на полотне, уложив его на собственное колено. В нос ударил сладковато-пряный запах масляных красок, а само пребывание в этом месте навевало графу теплые воспоминания. Он молча прошел в дальний угол мастерской, где, близ мраморного бюста и примыкающей к стене декоративной пилястры, в одном из обитых лазурным атласом кресел создавал вид занятости князь. Итачи мягко опустился в соседнее кресло, положил локоть на светлый чайный столик, разделяющий их, и с едва заметной улыбкой глядел на блондина. В лице князя не сложно было угадать напускную попытку игнорировать гостя, от чего становилось даже забавно. Итачи не злился на него — он хорошо понимал, что ощущает Дейдара и чувствовал своим долгом лишь быть рядом, попытаться нагнать все упущенное за прошедшие дни. К тому же, граф рассудительно предполагал, что и приятель его поумерил свой гнев, узнав об истинной причине столь долгого молчания, однако гордость не позволяла ему отступиться от собственных речей. Минуты три помолчали. Дейдара не оставлял попыток концентрировать свое внимание на холсте, а Итачи ни на секунду не оторвал от него выжидающего взгляда. Наконец князь не выдержал, отбросил холст в сторону и с напускной злобой повернулся к другу: — Ну, чего тебе? Итачи оперся головой о ладонь, прищурился и произнес: — Ты же сам понимаешь, что никто не виноват, верно, князь? Губы Дейдары задрожали, скривились, однако он стойко старался держаться под этим подобием допроса и, не в силах скрыть улыбку, скопировал полностью манеру графа, облокотившись о ладонь, произнес: — Позови меня по имени, Итачи. Оба прыснули, поддались накатывающей волне смеха и разом засмеялись. В этот момент в голове графа пронеслась мысль о том, как ему ужасно этого не хватало. Им обоим этого не хватало, поэтому через минуту смеялись уже, не зная от чего, скорее даже от наблюдения друг за другом. — Ты бесцельно водил кисточкой по холсту и делал вид, что рисуешь. — искренне усмехался граф. — А ты смотрел на меня, словно съесть хотел. — князь подавился смешком и едва ли не выпал из кресла, подавшись вперед. Когда минута забавы прошла, оба приятеля поуспокоились и обсуждали дела прошедших двух дней так, словно их разговора в гостиной и не было вовсе: — Я слышал, брат твой едва ли не группу специального назначения вокруг себя собрал, все преступников ищут. У нас в отделе только смеются с этого, говорят, мол, пускай дети развлекаются и в жандармов играют. — задумчиво рассказывал граф. — А что, разве плохо, хм? Хорошо, что они Наруто за собой на улицу не потянули, а так, пускай ищут, раз уж жандармерия на то не способна. — Дейдара вызывающе усмехнулся. Итачи потупил взгляд: — Способна, да вот только… у нас и других дел хватает. Сейчас из-за моего отсутствия все третье отделение в суматохе, никто толком решить ничего не может. Еще и в главном отделении, говорят, с управлением проблемы творятся, совсем неразбериха, Мадара словно специально людей путает, ему даже уже жандармы не доверяют. Приходится дела от начальника собственного укрывать. А у нас дело серьезное — слышал ты, что, несмотря на цензуру, оппозиция едва ли не все газеты захватила? Везде под прикрытием статьи вольнодумные печатаются, только успевай отлавливать. Мы когда от Мадары дела укрывать стали — хотя бы про жандармов в газетах не упоминают, и на том спасибо. Это, конечно, не в его пользу работает. Но если общество против царской полиции агитировать начнут, вот тут-то и родятся настоящие волнения. — Я газет не читаю. — протянул Дейдара. — И правильно, одну ересь там сейчас печатают, против страны людей настраивают. Видно, что-то неладное делается, к перевороту почву подготавливают… Ты тоже будь осторожен, откуда угодно могут подкрасться, слышишь? Итачи взглянул в глаза князя, который в последнюю минуту словно совершенно не слушал его рассказа и погрузился в собственные мысли, что-то с особым усилием складывая у себя в голове. — Дейдара, — граф мягко коснулся его руки, лежащей безвольно на столике, и заглянул в синие глаза, — все в порядке? Князь словно опомнился, одернул себя: — Да, да, просто сон вспомнил, хм. — Расскажи. — улыбнулся Итачи. — Дурной сон, не хочу. — Расскажешь, тогда не сбудется. Дейдара отвлеченно усмехнулся, помедлил минуту. Он явно что-то составлял у себя в голове, но полная картина все еще не открывалась взору. Художник мыслит образами, именно поэтому яркие картинки из его сновидения пытались ухватиться в голове за какой-то фрагмент в сознании, не желали покидать мысли князя. Перед глазами застыли одни и те же тусклые краски, душный запах с металлическим привкусом, он глядел на графа и словно боялся чего-то, бессознательное брало верх над сознательным, поэтому все это не вязалось в голове князя, а лишь представлялось расплывчатыми образами, которые на интуитивном уровне вспомнились, когда Итачи рассказывал о делах в отделении. — Фу, такой отвратительный сон был. Словно я сижу в каком-то полуподвале, а по рукам насекомое ползает, какое-то чудовище, и противный звук издает, шипит почти и извивается. Там очень тихо было, и я слышу, как оно стрекочет своими клешнями, и чувствую, как по рукам ногами перебирает. На скорпиона похожее или на паука, не разбираюсь в этом, пресмыкающийся гад, одним словом. Тело у него само черное, ребристое, панцирь блестит, хвост с крепкой иглой в разные стороны вьется. Оно бегало очень быстро, ногами и хвостом о кожу опиралось, и туловище, и лапки извивались с необыкновенной быстротой, от чего было гадко смотреть. По рукам ползет, я смотрю — руки у меня черные становятся, как в пепле измазанные, только перстень белеет, — он помахал перед глазами графа кольцом на указательном пальце, — а все остальное черное, и вся рубаха этим пеплом марается. Нет, сейчас думаю, даже чернее пепла эта окраска была, на уголь больше похоже, которым я обычно наброски делаю перед работой. А потом по руке ползет, по плечу, к самой шее подбирается, а я с места сдвинуться не могу, слышу только, как оно стрекочет и лапками своими острыми по плечам перебирает, а потом раз, и жалит хвостом прямо под горлом… Я едва ли в действительности боль не ощутил, настолько оно реальным казалось, и чувствовалось, как не отрывается, как яд под кожу мне пускает, а в глазах мутно стало, словно в полубреду. Двинуться пытаюсь, а оно шипит, не пускает, горло сдавливает, на рот заползает и отравлять продолжает. Я пытался воздух глотать, а животное это вилось прямо вокруг рта, за губы лапами и хвостом цеплялось и не давало вздохнуть, царапало до крови. И во рту вкус крови со вкусом яда этого приторного смешался, ужасно отвратительный вкус, как будто таракана зубами разгрыз. Проснулся в тошном состоянии, от того и чай пошел пить, чтобы привкус этот смолистый заглушить. Итачи слушал внимательно, и с каждым словом лицо его становилось все мрачнее. Когда князь закончил, он крепче сжал его пальцы в руке, словно опасаясь, что кто-то его вот-вот заберет, и тихо проговорил: — Мне тоже нехорошее предчувствуется. Ушел граф только спустя несколько часов, совершенно спокойный в том, что наконец окончились их недомолвки с князем. Про ночные походы Дейдары интересоваться не стал, не желая прерывать его рассказ о новой идее для картины, которая, по словам князя, родилась благодаря «приливу вдохновения после разговоров об искусстве». Покидая мастерскую, Итачи обеспокоила лишь одна, с первого взгляда, совершенно не примечательная вещь: на комоде у дверей валялся распечатанный пожелтевший конверт со странного вида сургучной печатью, на которой вырисовывался хорошо очерченный силуэт скорпиона. Эту деталь быстро разглядел граф, однако при выходе из дома князей почти сразу о ней позабыл, возвращаясь к тревожным мыслям о семье и работе. Оставшись в мастерской, Дейдара небрежно раскидывал всюду свои старые работы, выискивал наилучшие и складывал в небольшую отдельную стопку, чтобы потом завернуть в широкий шерстяной шарф и отнести в качестве доказательства своего мастерства зазнавшемуся мещанину. Князь сидел в кресле, оценивающе рассматривал очередной квадратный холст с изображением белых птиц, застывших в динамичном полете с широко расправленными крыльями, каждое отдельное перо которых белело рельефными мазками. В голове пробежало сомнение в нынешнем его положении, князь даже задумался о том, чтобы прервать свое общение с загадочным художником именно сейчас, когда оно не зашло слишком далеко. Казалось, что-то невесомо интригующее тянет его вновь в то место на окраине города, в тот мрачного вида старый дом и в ту неуютную, на первый взгляд, квартирку на цокольном этаже. Внимание Дейдары рассеивалось, он безотрывно глядел на свою относительно старую работу, однако мысли уводили куда-то в совершенно иные направления. «Итачи пришел, и я от чего-то не смог долго выдержать его взгляда… забавно. Хотя давеча столь много придумалось планов спора с ним, а при встрече они все куда-то улетучились. Обормот, из-за него совсем не могу сконцентрироваться». Светлое, несоразмерно большое и сильное чувство тянуло Дейдару к графу. Чувство, которому не находилось разумного объяснения, однако этого объяснения князь и не искал. К чему художнику разумное объяснение? Ему достаточно чувствовать, ощущать это в себе, и тогда он уже понимает, что здесь образуется что-то из ряда выходящее. Но глушило этот порыв непринятие графа, совершенное его бездействие. Если бы только он не сбежал тогда, если бы пошел навстречу, показал, что в его душе тоже что-то заключается. Что-то, что порядком сложнее дружбы. После каждой встречи с Итачи князь ощущал некую пустоту в душе. Пустоту, обозначающую скованность самовыражения. Это было крайне трудно объяснить. Да, Дейдара всегда показывал себя раскрепощенно, пылко, самоуверенно, но в этой суете страстей не хватало от графа ответа. Он совершенно не понимал теперь, что на уме у этого беспременно флегматичного жандарма, и от того не получалось явить себя целиком, высказать все, что столь долго рождалось где-то в глубине сознания. Несложно показать любому человеку свое истинное мнение, выразить характер, противоречивую эмоцию, однако крайне сложно сказать близкому о более глубинном, более непонятном и запутанном чувстве, которому в обществе не находится оправдания. К тому же, ворот мыслей обвивал тонким кнутом азартный интерес к тому, о чем рассказывал давеча Сасори. Не могла не оставить впечатление в авантюрной душе князя столь загадочная и противоречивая личность. Что-то в нем беспрекословно приманивало, от чего-то хотелось вернуться вновь, узнать еще больше, достать новую часть разрезанной на мелкие куски картины, чтобы когда-нибудь представилась возможность сложить ее и поглядеть, как она выглядит в целостном своем состоянии. Актер зацепил нужные струны молодого сознания, пустил воткнул свои когти интриги, все более заманивая туда, откуда обратной дороги нет. В отличие от правильного во всех пониманиях и даже, в некотором роде, идеального графа, Сасори отличался той неправильностью, той противоречивостью, и источал тот самый бунтарский дух, который столь долго искал князь и мечтал воплотить в своем искусстве. Это желание познать опасность, почувствовать сладкий запах губительного риска, непременно откликнулось на таинственный характер нового знакомого.

***

За окном комнаты Ханаби стучали колеса отъезжающей из соседнего особняка повозки. Девушка с неподдельным интересом подбежала к окну, одернула невесомые белые шторы и начала рассматривать удалявшийся в сторону города экипаж. — Французы куда-то уезжают всем семейством. — улыбаясь, озвучила она мысль сидевшей неподалеку сестре. Хината отвлеклась от чтения увесистой ветхой книги: — Должно быть, к Шикамару едут. Сегодня расследование назначили, весь наш небольшой круг кипит этой новостью. — О! — смеялась младшая баронесса, — Уверена, им будет крайне весело! Хината потупила взгляд: — Не вижу веселого в наблюдении мест, откуда совсем недавно пропали живые люди. Однако… жаль, что с нашей стороны возможно способствовать лишь духовной поддержкой. — Гляди, ты ведь тоже хочешь к расследованию присоединиться, верно, sœur? — Ханаби заметила, как щеки девушки наполнились смущенным пунцовым румянцем, — Не расстраивайся, в любом случае, брат наш им со своей стороны помогает в вопросе с документацией. Это уже во многом лучше, чем совсем ничего. В некотором роде Неджи даже прав, уж больно у тебя тонкая душевная организация, а кто знает, что они там разыщут? Ханаби прыгнула на кровать, тонкими ручками обвивая плечи сестры и утаскивая ее за собой. Девушки засмеялись под шелест пышных домашних юбок. — Они правильным делом занимаются, — тихо говорила Хината сестре, — все от любви к людям и к стране. А если дело нравственное, то и Бог им поможет порок в столице найти и обличить. Ты права, мы веруем в друзей наших, и будет благо с ними. — Верно, — приподнялась Ханаби, успокаивающим жестом поглаживая темные волосы сестры, — а теперь нужно приступить к математике, помнишь? Отец вечером вернется, должно быть, как и всегда, разгоряченный. — Слишком многое на него во дворце складывают, — вновь тоскливо проговорила старшая баронесса, — знаешь, о чем я переживаю? Отец тесно с жандармерией работает, как и брат наш, и очень много дел по поискам революционеров на них обоих возлагается. — Оппозиция действует самым ужасным способом, — поняла ее мысль Ханаби, — надеюсь, не придут от этого проблемы нашему дому. — Нам остается лишь верить, что все сложится так, как оно должно быть. — печальная улыбка проступила на лице Хинаты, однако затем уголки ее губ еще более приподнялись, а глаза поймали взгляд сестры, — Mon ami, не хочешь ли ты чем-нибудь поделиться? Что-то на душе у тебя неспокойно, и мы с князем давно стали замечать… — Не понимаю, о чем ты. — Ханаби спряталась от ее взгляда. — Прошу, не скрывайся. Я приму любое твое переживание. Младшая баронесса прошла вокруг небольшой комнаты, словно пытаясь избавиться от мысли о том, что рассказа не избежать. Долго сохранять свои чувства она совсем не умела, и никого ближе Хинаты у нее не было во всем мире, поэтому момент, которого столь долго пыталась избежать девушка, непреодолимо подбирался к ней. Ханаби подошла к двустворчатому книжному шкафчику, отворила застекленную дверцу и, среди аккуратно сложенных книг достала тоненькую тетрадь, местами помятую в обложке. Она тихонько улыбнулась, светлое смешливое лицо наполнилось персиковым румянцем. — Гляди, — девушка протянула тетрадь сестре, открывая ее на определенной странице. В руках Хинаты оказалась развернутая ученическая тетрадь, судя по всему, для занятий французским, однако неумело выведенные буквы выдавали почерк другого человека, местами виднелись подписанные рукой Ханаби заметки. Баронесса с интересом глядела на младшую сестру, оглядывая исписанные странички. — Я по выходным занятиями занимаюсь, — с трепетом рассказывала девушка, не в силах скрыть теплеющей улыбки, — но не к князьям езжу… У них юноша содержится, моих лет, он из мещан, но очень, очень умен, даже странно для подобного положения. Мы много беседуем, иногда даже не об уроках, обо всем на свете… Я начинаю жить его мечтами, а там амбиции… Он мечтает в университет идти, а знаешь, даже деньги брать от меня отказывается, смешно возмущается, когда предлагаю. — Как его зовут? — подтолкнула ее Хината. — Конохамару. Это не правильно, и я не могу сказать отцу… но я, бывает, забываюсь совсем, думаю, как было бы прекрасно, если бы он тоже был нашего происхождения, чтобы не было этой преграды. Он смущается при мне, я это вижу. И я тоже, бывает, смущаюсь, но за эти дни мы уже совсем близки стали, и порой думается, что пройдет время, меня отец выдать замуж засобирается, а я совсем не захочу идти. Однажды даже мысль у меня проскочила, что, быть может, даже лучше было бы, если бы я не была дворянкой. К чему нам поместье, деньги, души, если счастья в этом нет? Хината улыбалась, смотрела на сестру. Столько молодой жизненной силы содержалось в ее словах, столько невозможных надежд, и виделось баронессе, как она смущается от этого рассказа, но поделиться хочет. — Многое, о чем говорит отец, противоречит сохранению целостности человеческой души, — проговорила Хината, — ты краснеешь, а это признак счастливого сердца. В моей обязанности образумить тебя, объяснить, что сношения с непривилегированными — это неправильно, однако я этого делать не буду, потому что и сама в это убеждение не верю. У меня давно появлялись догадки, а теперь я полностью в них укрепилась, и вижу в своем положении только обязанность поддержать тебя. Я не побоюсь сказать тебе, что любовь не от положения и не от состояния должна зависеть, любовь — есть познание, познание друг друга, и это чувство, никому не подвластное. Скажи, ты любишь? Ханаби помялась. Она была не готова к тому, чтобы сложить свои чувства в единое, и открыть в них то, что зарождается в ее сердце. Однако вспоминались веселые глаза юноши, всегдашний уверенный и радостный настрой, его забота, его понимание, и от того тепло становилось на душе. Хината не стала торопить ее с ответом, продолжила: — Самое главное в том, чтобы определить для себя это чувство, исходя из личности человека и собственного ощущения. Здесь надо отбросить то, что нам материальным миром навязывается, ведь это все не главное, пустое, лишние критерии того, что людям не постичь. Подумай про себя, что в твоей душе отзывается? Ибо сказано: «и будут двое одна плоть». В любви два человека вместе образуют единый организм, в этом и заключается счастье, в познании друг друга. Сможешь ли ты постичь это счастье, если отец выдаст за того, кто будет не любим? Поэтому в праве каждый самостоятельно выбирать и не думать о том, как решат люди. Люди в этом вопросе лишние, мой друг. Опустив глаза, Ханаби задумчиво слушала. Молодая страсть — вопрос противоречивый, и не могла она ответить себе, что в ее сердце истинно отзывается. Но Хината знала, что при любом решении сестры, они с Неджи уже обсудили то, как можно помочь ей вырваться из отцовских настояний, поэтому за сестру она была спокойна. Баронесса знала, что Ханаби не глупа, ей просто надо подумать и решиться, выбор в любом случае будет правильный, а главное — искренний, настоящий.

***

— Мы только вас и ожидаем! — воскликнул Киба, когда в гостиную прошли трое французов. Вся компания собралась в полном своем составе ровно в полдень, и каждому не терпелось начать первое в их жизни серьезное дело. Темари села на диванчик рядом с Сакурой, неприязненно покосилась на висящую над камином в доме Нара голову оленя, искусно сделанную из покрытого лаком дерева. В целом обстановку в гостиной Шикамару можно было сравнить с интерьером загородного европейского домика, в котором проживают благородные особы в хорошие для охоты сезоны. Шикаку Нара очень любил подобного типа декор, его вкус значительно отличался от предпочтений типичного богатого дворянина. На самом деле, старший Нара с самого детства любил охоту и прививал это занятие сыну, однако на оленей они никогда не нападали. Оба предпочитали псовую охоту, а среди всех обитателей леса именно оленей уважали и не отстреливали, так как эти свободолюбивые животные изображалась на гербе дворянского рода Нара и особо почитались в их семье. В отделке уютной гостиной преобладали деревянные дощатые покрытия, всюду пестрели декоративные элементы из бронзы и меди, массивная мебель, преимущественно коричневого и оливкового цветов, была обита кожей или мехом. Гости дома обожали рассматривать коллекцию ружей хозяина, начатую еще прадедом Шикамару. Множество внимания, конечно, приковывала ранее упомянутая деревянная оленья голова над камином, заказанная несколько лет назад юношей в подарок отцу. Впечатляли и кованые подсвечники, отличавшиеся скорее не дороговизной материала, а интересностью форм. Камин был потушен, однако в комнате и без того было тепло, но при том совсем не душно. Мать Шикамару, строгая женщина средних лет с весьма серьезным лицом, предложила гостям чаю, однако все единогласно отказались под предлогом того, что скоро им предстоит выезжать. — Mon ami, не пе’реживаешь ты, что платье твое помешает в случае погони? — обратилась к Сакуре француженка, — Если обо’рочки зацепятся, так и улики смахнуть можно… Сакура, сидевшая до этого в весьма задумчивом состоянии, заметно оживилась. Казалось, она только и ждала повода отвлечься от не покидающих ее мыслей. — Обожаю a la Grecque, и платье не слишком пышно, на мой взгляд, — улыбнулась девушка, — но, как я гляжу, вы куда лучше подготовились. И правда, Темари была на редкость рассудительна, поэтому к выбору наряда подошла наиболее разумно, представляя предстоящую кампанию. Ее осанистую фигуру всегда украшали пышные платья с окантовками и шлейфом на французский манер, не забывалось и об обилии дорогих украшений. Однако сегодня девушка выглядела совершенно по-иному: юбка не слишком длинна и не слишком коротка, плотной ткани, без украшений или вышивки. В такой юбке значительно проще и непримечательнее, как рассудила француженка. Волосы были убраны под простенькой шляпкой пастельного цвета, а плечи и руки спрятаны за высоким воротником, длинными рукавами и перчатками. Ни колец, ни ожерелий на девушке не наблюдалось — несмотря на свою любовь к французской моде, она умела выбирать, когда и какой наряд приходится к месту. Однако даже в подобном образе приглушенных цветов, скрывающем плечи и руки, Темари смотрелась как существо редкой красоты и не без удовольствия ловила на себе пораженные взгляды. На низком столике в средине комнаты были разложены документы различного формата и назначения — Шикамару уже несколько минут объяснял приятелям, как надо действовать, куда ехать и с кем разговаривать. Сакуре был выдан второй экземпляр расписки от министра внутренних дел о том, что они представляют интересы жандармерии, и им обязаны предоставить право осмотра места исчезновения. Предъявлять расписку должен был Киба, так как из рук дамы она не котировалась, однако, зная его рассеянность, Шикамару передал документ на сохранение дворянке. Другой экземпляр оставил при себе. Дела пропавших, которые удалось достать из архивов, лежали на столе в том порядке, в котором проходили исчезновения. Чоджи что-то тихо жевал и внимательно слушал наставления друга. — Деление по отрядам озвучиваю второй раз для присоединившихся к нам господ. Первый отряд, назовем вас «Отряд Сакуры»… — Почему Сакуры? — возмутился Киба. — А ты против? — усмехнулась на него девушка. — Потому что Сакура — самый разумный человек из вас всех, — закатил глаза Шикамару, — остальные либо бездари, либо французы… — он отклонился вправо, прячась от едва ли не прилетевшего по аккуратно собранным волосам удара Темари, — Спокойно, это лишь шутка. Впрочем, продолжим, пока я еще жив. «Отряд Сакуры»: Сакура, Киба, Ли, Канкуро и Гаара. Далее, мой отряд: я, Чоджи и Темари. — Почему мы в одном от’ряде? — фыркнула француженка. — Все уже распределено и основывается на логической мысли, — спокойно продолжал Нара, закуривая последнюю перед выездом папиросу, — ежели возражаете, можем, конечно, изменить построение, но в таком случае работа пойдет нескладно. — Оставляйте. — пренебрежительно проговорила Темари с видом, словно этим согласием оказала огромное одолжение. — Чудно, значит, продолжу. Предлагаю распределить так: «Отряд Сакуры» берет на себя первых пятерых из списка, это… — он достал из вороха бумаг маленькую записочку, на которой давеча по порядку выписал имена всех пропавших, — Дворянин и его дочь, (вам повезло, один дом за двоих посмотрите, там главное с вдовой договориться), столичный судья, адвокат и прокурор… Гм, советую еще заехать в канцелярию, где последние двое работали, если до вечера управитесь. Быть может, там что-нибудь разузнаете. Адреса и основные сведения здесь, в конверте. — он взглядом указал на тонкий конверт, лежащий перед Сакурой на углу стола, — Наш отряд берет на себя помещика, крестьянку… с ней будет сложно; студента, чиновника и ремесленника. Да, у нас, конечно, набор интереснее получается. Впрочем, поглядим, чем это выйдет. Никто не знает, быть может, за день управимся, а может, и за неделю. — После собираемся у князя? — тихо поинтересовался один из французов. — Верно, съезжаемся у него к девяти часам и обсуждаем, что нашли и что не нашли. Здесь дело крайне сложное и тонкое, вы должны это понимать, друзья мои. В некоторых местах, чтобы пробраться в нужное помещение, придется похитрить, но главное — найти любую зацепку. А они, должно быть, крайне неочевидные, если вообще в природе существуют. Понимайте ли, жандармерия там до нас все обыскивала. Однако шанса оставлять не стоит, цепляйтесь за каждую пылинку, смотрите картины, портреты, записки в дневниках… Все, что угодно. Главное, работайте все вместе, всем, так называемым, отрядом. Куда же мы по одному? По одному нам не справиться, «друзья — высшая сила», как говорил Наруто, — Шикамару уверенным движением затушил папиросу и поднялся с кожаного кресла, увлекая за собой и остальных, — Ну что же, в бой, господа, в бой! Несколько непривычно было наблюдать Шикамару в столь разгоряченном настроении. Мысли о том, чтобы разыскать причины творящегося вокруг хаоса, наказать по заслугам тех, кто виновен в смерти Асумы, словно заставили его позабыть об извечном желании спать. — Остановим, наконец, разрушение страны. — поддержал его Чоджи. Все повставали со своих прежних мест, шумно и весело засобирались к парадной. Каждого увлекало незримое интригующее предчувствие нового, еще неизведанного дела, которое даже жандармам оказалось не под силу. Французы, несмотря на то, что оказались разделены по разным отрядам, пребывали в крайне приподнятом настроении, которое подсознательно появилось от того, что Шикамару назвал всех здесь «друзьями», не исключая и новых знакомых. Подобного рода авантюры казались для них глотком свежего воздуха среди официальных балов и банкетов, которые с детства наставлял посещать отец. — Как там говорил князь, — обернулся Ли у порога, с блестящей улыбкой оглядывая столпившихся позади приятелей, — We are fighting dreamers? — Fighting dreamers! — крикнул ему в ответ Киба, выглядывая из-за широкой спины Шикамару. Когда гимназисты вышли из дома, улица наполнилась заразительным смехом. — Наруто словно всегда с нами, — проговорил Шикамару, отворяя дверь повозки перед Темари и прощаясь с остальными, — удачи. — Скажи, Шикамару. Это уже традиция. — прищурилась Сакура. — Fighting dreamers. — тихо усмехнулся юноша, махнув напоследок рукой. В первую очередь члены «Отряд Сакуры» общим советом решили ехать в дом вдовы, потерявшей мужа и дочь. С трудом устроившись в просторной повозке, спешно направились по написанному в конверте адресу. Дорогой говорили о мелочах, Канкуро увлеченно рассказывал о том, что, будучи вне дома, еще более увлекся театром и, в особенности, кукольным. Невероятное впечатление произвели на него марионетки на сцене, поэтому теперь молодой француз занялся изучением основ ремесла, при помощи которого создаются подобного рода шедевры. — Канкуро, ты во всех отношениях умелец, — усмехнулся Киба, который еще после первой встречи поддерживал с ним связь и состоял в весьма дружеских отношениях, — припоминаю, как ты рассказывал нам о том, что и в медицине знаток. — В медицине? — оживилась Сакура. — Да, есть грешок, — по-свойски отвечал француз, — криминалистикой в свободное время занимался, яды, микстурки всякие… уж очень интересны мне такого рода консистенции. Иная может и лошадь свалить, и человека даже. Девушка с интересом слушала его рассказ. Подобное неожиданное общение по-своему помогало ей забыть об утренней своей встрече. Жгучая недосказанность то и дело вновь всплывала в ее подсознании, напоминала о забытой минутой ранее обиде и не давала в полной мере увлечься ни делом, ни разговором с приятелями. Она решила упрятать ее поглубже в своей голове так, чтобы на время отпустить это отвратительное ощущение, обдумать все позже, наедине с собой, и не обременять друзей своим нескладным настроем. — Вы уже слыхали о приступе князя? — Ли обратился к Гааре. Он не знал, о чем заговорить с молчаливым юношей, однако не мог выносить его неразговорчивости, поэтому завел беседу о том, что пришло на ум, но быстро осекся и пожалел об этом, вспомнив о болезни Гаары. — Да, слышал новости, — сдержанно отвечал француз. — Он будет рад вас видеть сегодня. — засиял Ли своей белоснежной улыбкой, против которой было трудно устоять. Гаара сдержанно улыбнулся краешками губ, наблюдая, как забавно разговаривает сидящий напротив юноша. Подъехали к особняку. Он выглядел дорого и вычурно, с обилием лепнины на фасаде, однако располагался на приличном расстоянии от центра столицы, от чего некоторые запереживали, как бы успеть осмотреть все указанные адреса к девяти часам, учитывая то, что практически каждый из них находится на немалом отдалении от другого. Дверь отворила маленькая старушка с неприятным острым взглядом. Судя по обильно украшенному старомодному платью и дорогой шали на плечах, она и была хозяйкой дома. Прислуги здесь оказалось крайне мало, а те, что были, суетились по углам и испуганно глядели на гостей. Сакура объяснилась, кто они и по какому поводу пришли, в качестве подтверждения своих слов заставила Кибу предъявить расписку министра. — Жандармы еще с месяц назад весь дом обнюхали, — недовольно отвечала старушка, с неприязнью осматривая молодых людей своим тоскливым взглядом, — к чему изволите почтенных людей беспокоить? — впускать их она явно не собиралась. — Мы лишь осмотрим комнаты и поговорим, это непременно поможет делу. Мы представляем отряд специального назначения по поискам похитителя, — низким голосом лепетала Сакура, — возможно, ваши муж и дочь все еще живы, и у нас есть шанс спасти их. Последние слова все-таки оказали влияние на старую дворянку, она пропустила их в особняк. Внутри дома царила гнетущая тишина и виднелась запущенность. Убитая горем мать совершенно оставила управление домом после известия о пропаже всей своей семьи. Молоденькая служанка в потрепанной юбке и несоразмерно больших сапожках проводила гостей к покоям мужа старухи, еще совсем недавно управлявшего имением. У дверей комнатки Сакура остановилась, пропуская юношей внутрь, а сама завела разговор с девочкой: — Не известно тебе, быть может, у барина какие секреты были? Говори, пожалуйста, это делу поможет. Служанка задумчиво поводила глазами, махнула головой. — А что-нибудь необычное здесь случалось? Не знаешь? — Дюже сложно припомнить. — писклявым голосом отвечала девочка. В покоях тем временем юноши осматривали каждый уголок, развертывали тетради и документы дворянина, но ни единого пятнышка преступления обнаружить не могли. Ли, забыв о манерах, залез под стол, Киба вынюхивал что-то у окна, а Канкуро пытался вытряхнуть что-нибудь из запыленных книг, но вместо этого вызывал у друзей лишь приступы кашля, наполняя комнату новым облаком пыли. Гаара заметил идею Сакуры, тихонько подошел к ней и с вежливой улыбкой обратился к девочке: — Гляди, — он вынул из кармана бордового жилета небольшую золотую монетку, — это ф’ранк. Знаешь, что такое ф’ранк? Глаза девочки округлились, она глядела на поблескивающую монетку, притаив дыхание, и восторженно рассматривала юношу, в словах которого слышался непривычный зарубежный говор: — Это ф’ранцузская монетка. Хочешь, пода’рю? — он говорил с ней вежливо, спокойно, от чего лицо девочки наполнилось жгучим румянцем, она торопливо закивала, — А вспомнишь какой-нибудь сек’рет? Ты мне сек’рет, а я тебе — настоящий ф’ранцузский ф’ранк. Гаара догадался, что дворовые непременно знают и слышат многое, что происходит в доме, и для того, чтобы девочка смогла вспомнить что-нибудь, нужно ее хорошо мотивировать. К счастью, в силу юного возраста, это оказалось совсем нетрудно. Она задумалась на минуту, покрутила головой, резко подскочила, что-то вспомнив, и залопотала быстрым полушепотом: — Мне матушка гутарила, что барин с десяток назад прибил кого-то из прислуги, крепостной был, али нет — никто не припоминает. После того барина все пужаются, как зверя дикого. Но старики гутарют, что брехня это все. Гаара несколько удивленно и непонятливо смотрел на девочку, затем с вопросом в глазах обернулся к Сакуре. Он не понял ни единого слова. Однако Сакура кивнула ему, одним взглядом убедив в том, что рассказ она поняла. Француз поблагодарил служанку, сунул в ее шероховатую ладошку золотую монету и улыбнулся в ответ на восхищенный взгляд и поклон. Когда девочка убежала, Сакура тихо проговорила: — Она нам интересную вещь подсказала. Чуть позже объясню. Никогда бы не подумала, что вы столь хорошо с детьми ладите. — Я и сам бы не подумал. — задумчиво ответил Гаара, вновь возвращаясь к остальным. При виде благодарной детской улыбки ему от чего-то стало тепло на душе. Сакура присоединилась к поискам улик, в ходе дела рассказывая друзьям, что удалось выяснить. В комнате не нашлось абсолютно ничего подозрительного или намекающего на преступное прошлое дворянина. Одни лишь документы, списки крестьян, договора, вырезки анекдотов из газет и памятные билетики. Несмотря на толстый слой пыли, от которого в застоявшемся помещении становилось ужасно трудно дышать, все было составлено ровно, аккуратно и ни единого признака беспорядка, пятна или царапинки не наблюдалось. То же самое произошло и в комнате дочери дворянина — все та же пыль, книги, какие-то романтичные письма, шкатулки, духи, и не единой детали, нарушающей совершенно обыденную картину покоев представителя высшего света. Эти комнаты выглядели так, словно жизнь в них застыла, словно хозяева вышли ненадолго, оставив свои покои, и вот-вот норовили вернуться. Однако глаза убитой горем вдовы говорили о том, что семья уж слишком долго не возвращается, и с каждым днем все горестнее становилось на душе старухи. Она застыла в состоянии неопределенности, не знала — хоронить ей мужа и дочь или продолжать ждать, хотя надежда уже давно источила последние свои силы, исступленно ударяясь о стены наполненного мертвой тишиной дома, застывшего в вечном одиночестве. Так же и души пропавших, спрятанные теперь неизвестно где и неизвестно кем, застыли навсегда в вечном покое, стали частью бесконечно царствующей бессмертной красоты. Тем временем компания Шикамару направлялась к месту пропажи молодого юноши, сына богатого помещика. Это был студент, занимающий квартиру неподалеку от центра города. Они уже успели побывать в доме дворянина, у которого пропала крестьянка. В целом, ее исчезновение жандармы списывали на привычное всем бегство, однако сам дворянин утверждал, что девушку непременно украли. Поэтому не понятно было, стоит ли вообще ее приписывать в ряд жертв того же человека, что похищал людей, или это совершенно иной случай. Так или иначе, разговор с дворянином и остальными крестьянами ничего в целом не дал, а осмотреть помещение оказалось невозможным в силу того, что в комнатушке жила целая семья, которая давно уже замела все следы преступления, если они и были. Несколько разочарованные, но не потерявшие еще духу, Шикамару, Чоджи и Темари направлялись теперь к следующему пункту остановки. — Он всегда так много ест? — взглядом указала француженка на Чоджи, с упоением жевавшего одну из горячих булочек, которыми угощал их дворянин. — Да, в Гимназии с этим бывают проблемы, — Шикамару скрестил руки на груди и с интересом глядел на шляпку Темари, которую та подвязала лентой на шее, — бывает, учитель подойдет, и мы все запасы под партой прячем, а потом вновь достаем и урок с обедом совмещаем. Темари едва заметно усмехнулась: — Весело, должно быть, в гимназиях обучаться. — Есть такое, только вот экзамены… Эх, если бы в Гимназию приходить только кушать и спать на парте, вот это бы была жизнь… Француженка не смогла более сдерживать смеха. В эту минуту с лица ее пропала прежняя гордость и высокомерие, от чего оно стало еще прекрасней: — Вашему на’роду одно только — или спать, или п’риключения искать. Т’ретьего не дано. — Вам бы смеяться почаще, — проговорил Шикамару, когда они подъезжали, — а то больно лицо у вас хмурое. Привычку опускать голову в попытках спрятаться от прилетающих ударов ладонью после каждой своей колкости Шикамару давно выработал, и уже было пригнулся по интуитивному наитию, однако привычной реакции не последовало. Он поднял взгляд и приметил, как француженка от чего-то отворачивает голову и, не дожидаясь руки, сходит с повозки. Чоджи усмехнулся про себя — он успел разглядеть, как краснеют ее щеки, однако ничего не сказал. Договориться с хозяйкой квартиры, в которой планировалось провести осмотр, оказалось крайне трудно. Пышная громкоголосая женщина ни в коем случае не хотела подпускать молодых людей ко двери, отмахиваясь тем, что пустит только в том случае, если придут под руку с полицией. В конечном счете удалось отвлечь ее — Чоджи завел с дамой странного рода разговор, увлек на кухню и обещался написать фирменный рецепт пирожков с яйцом от своей кухарки. Темари и Шикамару проскочили в квартиру, а с нижних этажей тем временем был слышен заливистый смех хозяйки. Чоджи перешел на анекдоты. Ключ был вставлен прямо в замочную скважину, напрашивался вывод о том, что квартира убирается и ожидает нового жильца. К большому разочарованию Шикамару, тщательный осмотр прошел совершенно безрезультатно. К тому же, мешал факт того, что в любой момент хозяйка могла вернуться, поэтому каждую вещицу приходилось возвращать после изучения на прежнее место. Они аккуратно ступали по скрипучим половицам, одними взглядами общались между собой. Вещей студента совсем не обнаружилось — родители перевезли все, что осталось от сына, в родной дом. У смешливой и, как оказалось, весьма интересной женщины Чоджи удалось выведать некоторую информацию о самом студенте. Помимо очевидных фактов, и без того прописанных в его личном деле, оказалось, что тот учился на историческом факультете, мечтал стать искусствоведом и сам по себе был весьма любознателен, телосложения некрупного, а даже очень тонкого, имел хорошее состояние, однако местами был излишне доверчив. Хозяйка с заискивающим смешком рассказывала, как ей удалось сдать квартиру наивному юноше вдвое дороже ее действительной цены. Помимо этих фактов Чоджи невольно узнал и менее к делу нужные вещицы, например то, что студент часто приходил поздно, любил щи, читал много газет, «личиком уж очень слащав и от чего-то девок совсем не водил». Последнему факту хозяйка особенно возмущалась, словно это был предмет, совершенно необходимый любому студенту. В конце концов, Чоджи едва отвязался от разговорившейся женщины, когда в коридоре услышал звук шагов друга. Новой информации найдено не было, а на пути к следующему месту — ремесленной мастерской — энтузиазм все более пропадал. Все те факты, что узнал Чоджи, совершенно никак не вязались с делом, а потому были практически сразу забракованы Шикамару, когда в повозке они обсуждали прошедший визит. После двух совместных неудач все трое уже совершенно сладили, в том смысле, в каком это позволял тяжелый характер француженки, а потому работалось теперь во многом легче, разговоры шли значительно проще и создавалось ощущение, словно Темари знакома с юношами вот уже несколько лет. — Я у этого старика оленью голову в подарок отцу заказывал, — рассказывал Шикамару, когда они обсуждали предстоящий осмотр, — хороший был дед, компанейский. Видно было, что одинокий — много мне баек рассказал, когда я оплачивать пришел. И за что его приговорили — непонятно. — Словно совсем без разбору косят. — добавил Чоджи. — Один из лучших ремесленников в городе был, руки золотые, и тоже в небытие пропал… Жалко, жалко, конечно. Столько лет каморку свою не покидал, а тут силком достали. Дом, где квартировал ремесленник, Шикамару уже знал. Он провел друзей к парадной простенького доходного дома, первый этаж которого и был отведен под мастерскую. Внутренняя дверь квартирки оказалась притворена на щеколду, здесь более никто не проживал. Старик занимал две комнаты на первом этаже, одну из которых отвел под мастерскую, а во второй жил, спал и ел. Быт его был весьма аскетичен, без лишних предметов декорирования. Шикамару пропустил Темари вперед, прошел за ней, вдохнул уже привычный затхлый запах пыли, мельком огляделся. Небольшую комнатку освещал лишь льющийся из окон теплый свет, решено было осмотреть все досконально, ведь в этот раз им наконец никто посторонний помешать не сможет. Чоджи отыскал свечу, зажег, передал приятелю. Тот щепетильно стал оглядывать шкафы, стены, пол. В инструментах копался Чоджи, а книги оглядывала Темари. В одном из ящиков старенького письменного стола она нашла тонкие помятые тетради, внимательно просмотрела почти каждую страничку, однако ничего, кроме чертежей и подсчетов размеров деталей не нашла. На самом дне обнаружились еще более старые записи, местами были вырваны страницы, но, написанные все той же рукой, всюду пестрели чертежи и цифры. В более ветхих тетрадях на некоторых страницах обнаружились того же рода записи, но сделанные другим, более аккуратным и острым почерком. Однако внимания этому Темари не придавала, лишь вчитывалась в написанные слова, но всякий раз находила лишь номера заказов, размеры, материалы, названия и какую-то непонятную ей терминологию — с трудом удавалось разбирать прописные иностранные буквы. На внутренней стороне обложки одной из тетрадей ей бросилась в глаза запись на родном языке. Те же острые буквы заговорили по-французски, в некоторых словах прослеживались грамматические ошибки, но Темари без труда прочитала про себя: «Боюсь забыть французский. Отец говорил, что в Париже очень красиво. Что значит «красиво»? Мне не нравится то, что другим «красиво». Бабушка, наверное, скучает. Я тоже скучаю. И по маме скучаю». «Ребенок писал», — пробежало в голове девушки. Уж очень был простой слог и незамысловатые мысли. Но тетрадь казалась на вид совсем старой, едва ли не разваливалась в руках. На обратной стороне удалось найти год ведения, — «Двадцать лет назад. Должно быть, он уже вырос давно». Она помялась недолго, но все же сложила тетрадь вдвое и, сняв длинные перчатки, обернула в них, чтобы не потерять. Шикамару говорил, что любая странность может помочь, однако сейчас отвлекать его не хотелось — он крайне забавно оглядывал пространство под столом со свечой в руках, а из-под столешницы виднелись лишь длинные ноги. Темари не смогла сдержать смешок, после чего все же отвернулась и прошла в смежную комнату, где располагалась небольшая кровать и комод, совершенно обыденные предметы быта. — Гляди… Чоджи, гляди! — юноша от неожиданности ударился головой об угол столешницы, пока старался как можно быстрее освободиться из своего укрытия. Чоджи оторвался от неприятно пахнущих инструментов, подбежал к приятелю. Тот победно указывал на что-то на полу, близ дальней деревянной ножки стола. Рассмотрев получше, юноша с омерзением скривился. На полу лежал выбитый желтый зуб, на острых уголках которого еще остались запекшиеся остатки крови и слиплась грязь, смешанная с пылью. Шикамару осветил трепыхающемся на воздухе огоньком обратную сторону столешницы и задумчиво проговорил: — Все ясно. — Что ясно? — Старика избивали, и очень жестоко. Взгляни, — он указал пальцем на то место, куда только что направлял свет огонька, — видишь, на обратной стороне столешницы кровь осталась? А на лицевой стороне ее нет, это очень интересно… — Шикамару задумчиво перебирал пальцами, перерабатывая в голове новую информацию. Никогда он не размышлял так над уроками, как теперь размышлял над найденным зубом, — Преступник очень педантичен, вот что. Он убрался за собой, протер стол, нигде, кроме этого места, нет крови, и слой пыли довольно тонкий, если учитывать, что квартирка уже две недели без надзора стоит. Представляй: по такой логике он убирался и у студента, и у крестьянки, раз ничего не обнаружили там. А тут вот такое пропустил. И что это значит? — Что значит? — не понимал Чоджи. — А то, что старик ему чем-то дорогу перешел! Или чем-то обидел, пока не могу точно выразиться. Но именно в этой квартире он от чего-то расчётливость растерял настолько, что выбитый зуб забыл подобрать, а это такая улика. Судя по пятнам, старика ударили лицом вот об этот угол, и били сильно, несколько раз, от того зуб и полетел. Значит, именно здесь что-то сконцентрировано должно быть. — Жуть. — Именно, друг мой, ты как всегда на редкость красноречив, — он печально усмехнулся, — а жандармы-то, главное, даже этого не нашли… так и работает в нашей стране полиция. Оглядят все по верхам, да и уйдут отдыхать, а эти улики даже простые дети отыскивают. Впрочем, не к месту сейчас рассуждать о горькой судьбе страны. Надо записать, что мы нашли, и какие выводы из этого… Размышления прервал крик из соседней комнаты: — Oh mon Dieu! (фр. — О Боже!) Гимназисты подскочили с места, устремились к Темари. За полуотворенной дверью открылась маленькая комнатушка, еще более маленькая, чем первая. Перед кроватью стояла ошарашенная француженка и подрагивающей рукой указывала куда-то в стену. Шикамару пересек комнату, быстрым движением отворил плотные шторы, чтобы получше рассмотреть причину криков — в полумраке едва ли удавалось что-то разглядеть. Над кроватью висела небольшая потускневшая от времени икона, Темари с ужасом вглядывалась в нее, но не подходила. Юноша приблизился, разглядел образ и в растерянности проговорил: — Кто так мог… В маленьком деревянном полотне чернела прорезь, словно от ножа. Кто-то с силой проткнул изображение, после чего с явным трудом извлек из стены небольшой, судя по размерам надреза, нож. Деревянная оконная рама поскрипывала от бушующего на улице ветра. От вида подобного надругательства стало действительно жутко, а по рукам пробежал холодок. Чоджи не стал долго глядеть, в смятении первым покинул комнату. Под затуманенным впечатлением Шикамару насилу вывел за собой Темари, крепко придерживая ее запястье. В мастерской немного выдохнули. — То никакого намека не находим, то подобное… Страшно представить, что тут произошло. — Давайте побыстрее уйдем. Думаю, мы отыскали достаточно. — полушепотом проговорил Чоджи.

***

К вечеру в небольшой комнате собирались члены круга. Начало собрания было назначено к шести, однако многие появлялись раньше, проводили время за отвлеченными разговорами и уже начинали строить очередные планы. Посредине комнаты располагался большой дубовый стол овальной формы, вокруг которого и собирались. По углам расставлены были диванчики, а вечерний полумрак освещал камин, отделанный каменной кладкой. Манерным жестом литератор взмахнул рукой, поставил на середину стола витиеватый канделябр и оглядел присутствующих: — Друзья мои, кому вина? Из громоздкого шкафа с застекленными дверками были изъяты стеклянные, вычищенные до блеска бокалы и дорогая бутылка шипучего. Сасори подставил свой бокал, усаживаясь у дальней стороны стола. На обитом красным бархатом мягком диване о чем-то беседовали Конан и Нагато. Спустя несколько минут в комнату без стука прошел министр финансов, занял свое место с правой стороны стола, рядом с ним расположился Хидан. Оба они были заняты своими делами: Какузу выводил что-то на бумаге — Императрица указала ему составить отчет о финансировании учебных заведений — и мысленно проклинал министра образования, а Хидан со скучающим видом потягивал из бокала вино, пытаясь разобрать заковыристые буквы, выходящие из-под пера соседа. — Мадара обещался, что сегодня будет нечто интересное. — Обито опустился на стул рядом с Сасори. — У нас каждый раз нечто интересное, — фыркнул тот, — уже и на работу времени не остается. Если я упущу заказы, буду жить на деньги Союза, и плевать я хотел на ваши заботы. Обито усмехнулся, а Какузу, краем уха слышавший разговор, проворчал: — Только попробуй. — Попробую, — съязвил актер, но быстро перевел тему разговора, — столько мороки с этими планами… — Что, уже началось представление? — Обито вертел бокал в руке. — Началось. — А чувств не боишься? — Каких чувств? — непонятливо поднял на него взгляд Сасори. — Ну там… любви. Я же знаю, что ты из той масти, студента помню. Не боишься? Сасори кинул на него пренебрежительный взгляд и искренне рассмеялся: — О, mon ami, какой любви? Это все черты твоего поэтичного сердца говорят… Но у нас с тобой в корне разные понятия о жизни, ты творишь словом, я — образом. Впрочем, любви не существует, это давно доказано, — он указательным пальцем коснулся груди Обито, — тут пусто, о чем речь? Любви не бывает, это лишь выдуманная людьми красивая сказка, за которой кроется выгода, самообман, похоть и порок. В этой жизни я признаю лишь один настоящий вид любви — себялюбие. Обито ничего не отвечал. В тусклом свете канделябра его лицо приобретало какой-то пугающе-красный оттенок, эффект которого усиливался ребристыми выступами и резцами на коже, к чему даже некоторые члены Союза все еще не могли привыкнуть. — Себялюбие — грех! — отозвался громкий басовитый голос. — А Бога нет. — подначивал его Сасори. Едва удерживаемый крепкой рукой Какузу, Хидан норовил сорваться с места. Сасори с ядовитой усмешкой глядел на него, как на бешеную собаку на привязи, которой только что кинули обглоданную кость. — Это все из тебя бесы лезут, — не успокаивался Хидан, — это от того, что ты в католичестве рожден тебя земля православная не приняла! Шипишь при виде лика святаго, шипишь и бьешься, змея! — Скорпион. — со смехом поправил его Сасори. За дверью послышались тяжелые знакомые шаги. Небольшая, уже привычная всем, перепалка прекратилась так же быстро, как и началась, когда в комнату прошел Мадара, перебирая в руках агатовые шарики четок. — Добрый вечер, господа! — он торжественно обвел взглядом присутствующих, словно предупреждая какой-то великий подарок. Конан и Нагато прошли к столу, тоже заняли свои места. От вина Конан отказалась. Литератор тем временем уже передал бокал явившемуся жандарму. — Сегодня мы проводим один из тех вечеров, когда происходит значительное событие для нашего с вами круга, — продолжал граф, — как вы знаете, я давно занимался вопросом приближения ко двору, так как Какузу не имеет доступа к самой секретной информации, а от меня уже совсем стали скрывать каждую мелочь. Я к тому, что сегодня к нам присоединяется новый человек и, поверьте мне, он непременно значительно поспособствует нашим целям. Он прибудет с минуты на минуту. На всякий случай Обито вновь надел свою маску — в Союзе все друг другу доверяли, хоть и случались порой небольшие перепалки. Однако никогда не знаешь, чего ожидать от незнакомца, поэтому каждый раз, когда в их узкий круг вступал новый человек, все детали и секреты перед ним раскрывались постепенно. На тот случай, если он окажется шпионом или предателем, был разработан, конечно, особый план, однако все тайны несмотря ни на что бережно хранились и передавались только тем, кто при любых обстоятельствах оставался верен общим идеям. Спустя несколько минут в коридоре действительно вновь раздались чьи-то шаги. Слышно было, как при ходьбе скрипит дорогая кожаная обувь. Все выжидающе рассматривали чернеющую в полумраке притворенную дверь. Наконец, она медленно отворилась и в проеме появилась статная вытянутая фигура. — А вот и змея! — надрывающимся голосом произнес Сасори, резко поднявшись со своего места. Нетрудно было узнать в новом госте уже знакомую многим физиономию министра образования. Он самоуверенно прошел в помещение, приблизился к Мадаре и в полупоклоне проговорил, не стирая с тонких губ заискивающей улыбки: — Приветствую вас, мои весьма интересные друзья. У Сасори помутнело в глазах. Он за один глоток опустошил бокал, со всей силы метнул его в пол. Тонкое стекло вдребезги разлетелось на мелкие осколки, звоном отдавая в ушах. Сидевший рядом Обито тоже поднялся с места, когда Сасори, не в силах что-либо произнести от подступающего к горлу ужаса, взял второй бокал и замахнулся прямо в голову министра. Обито остановил его руку, когда она уже взметнулась в воздух. Держать оказалось тяжело — несмотря на внешнюю худощавость, в приступе неконтролируемой ярости Сасори казался значительно сильнее него. Левой рукой Обито ощущал, как судорожно подрагивает на весу предплечье актера, как рывком выгибается рука в попытке освободиться, а затем, когда минутный всплеск энергии поотступил, как она становится мягче и все тело его вновь безвольно падает на стул. — Все в порядке? — подбежала к нему Конан. — Я ухожу из Союза. — холодно процедил Сасори, вглядываясь в глаза Мадары. Тот опешил, ненадолго утратив свою прежнюю самоуверенность, жестко проговорил: — Сасори, что происходит? Возьми себя в руки. — Я предупреждал тебя, Мадара! Я говорил, что более никаких министров в нашем обществе! — шипел на него актер, — Ты сам не знаешь, кого впустил. Мы боремся с подобными, я изничтожаю подобное, а ты добровольно впустил! — Не поднимай шум, — казалось, словно Орочимару вполне ожидал подобной реакции и был ни капли не обеспокоен происходящим, — почему ты всегда шумишь, Сасори? Простите, господа, за этот момент, у нас лишь остались старые счеты… Ты надеялся, что мы никогда более не встретимся, но сам начал новую партию, mon ami. Признаюсь честно, по началу я хотел изжить оппозицию, — он говорил приторно, заискивающим, шелестящим голосом, — однако потом мне довелось о многом побеседовать с Мадарой, и я понял… что ваши идеи мне до крайности близки. Видите ли, я являюсь одним из приближенных к Ее Величеству, и мне многое известно о внутренних делах короны. — Именно это нам и требуется, — поддержал его Мадара, — теперь для целостной картины не хватает только шпиона в жандармерии. В противоположной стороне комнаты не утихало беспокойство. Хидан, злорадно посмеиваясь, перекрестился. Обито наполнил спасенный бокал до краев вином, всучил его в руки Сасори. — Мы не можем доверять этому человеку. — С какой стати нам принимать его? — Сасори, объяснись. — серьезно проговорил Мадара. Мужчина поднял глаза, переполненные не угасающим жаром злости: — Он предаст нас. — Я давно знаком с Орочимару и убежден в его мыслях, — настоял граф, — ваши прежние неприязни должны отойти на второй план, если мы хотим переменить страну. Удачнее человека нам не найти. Спустя десять минут наконец все вернулись на свои прежние места, суматоха несколько утихла. — Я согласен с Мадарой, — кивнул Какузу, — вместе мы сможем раскачать престол. — Беспорядки в Союзе не приветствуются, — проговорил Нагато, — нам непременно нужно работать вместе. Теперь у нас в руках есть информация о всех передвижениях и встречах Императрицы, в таком случае переворот организуется без лишних проблем. Сасори молчал, прежняя волна ярости отступила. Он внимательно слушал происходившие вокруг разговоры. — Можешь снять маску. — кивнул граф в сторону литератора. — Воздержусь, — отвечал тот, — за несколько лет знакомства я никогда не видел прежде Сасори в подобном состоянии. Полагаю, нам еще рано делать выводы о полном доверии этому человеку. — Ваше право, — улыбнулся Орочимару, — думается мне, в скором времени я смогу догадаться самостоятельно. Судя по нагайке, привязанной к вашему поясу, нетрудно сделать вывод о казачьем происхождении. Весьма интересно. Обито лишь шумно усмехнулся. — Меньше слов, больше дела. Выкладывай, что тебе известно. — Как вы знаете, сейчас во дворце проводятся закрытые собрания по решению вопросов о вольнодумии, — Орочимару вальяжно опустился на стул, — защита дворца усилена, попасть туда весьма сложно, на каждом шагу гвардия. Императрица доверяет только измайловцам. Думаю, вы сами догадываетесь, что они составляют один из важнейших уровней укрепления самодержавия. Другой уровень в Комитете министров — делом об оппозиции занимаются первый и второй отделы жандармерии, а координирует их министр внутренних дел вместе с племянником. Все дела по вопросам подавления вольнодумия доверены лично ему. Уверен, господа, вы найдете, как правильно распорядиться этой информацией. — Насколько жандармы заинтересованы в этом вопросе? — произнес Нагато. — Я стараюсь поддерживать в отделах нейтральные отношения к вольнодумию, — ответил Мадара, — но Фугаку начинает что-то понимать. Если Сасори сумеет подобраться к ним ближе, нам будет доступна полная информация и о жандармерии. — Сасори, ты… — Я в порядке, — отрезал актер, — я понаблюдаю за происходящим. Ваш выбор ужасно безрассуден, но раз уж игра уже пущена… отступаться поздно. Продолжу работу, при условии, что этот человек не подойдет ко мне на три версты. — Прекрасно! — поднял бокал Мадара с мелодичной торжественностью в голосе, — Значит, мы продолжаем наш танец. И жизнь отдай! — И сердца самый яркий свет отдай! — взметнулись в воздух бокалы, сталкиваясь друг с другом. После окончания собрания, когда многие уже разошлись, а в комнате оставался лишь Обито, в порыве вдохновения дописывающий очередной памфлет, Сасори одним из последних покинул место собраний, направляясь вниз по лестнице в мастерскую. Однако в полумраке коридора его уже ожидали. — Сасори, нужно переговорить. — Орочимару вышел из тени поворота, заискивающим взглядом оглядывая его хорошо знакомым взглядом, от которого все переворачивалось внутри и возникало непреодолимое желание вцепиться когтями в горло. — Что тебе надо? — прошипел мужчина. От одного вида желтоватых глаз ему становилось мерзко. — Есть одно дельце, я хотел озвучить его на собрании, но рассудил, что будет куда сподручнее обратиться лично к тебе. Понимаешь ли, сложилась весьма противоречивая ситуация. Граф Учиха… он болен. Он ступил на первый грех, и не смог как следует замести следы. Орудие преступления все еще скрывается где-то в переулках столицы, это грозит обличением… Сасори напускно рассмеялся с нотками театрального пафоса, вновь приобретая свою прежнюю уверенность: — Ты просишь меня замести следы твоей очередной игрушки? Смешно! Я в грязь более не влезу, а со своими проблемами разбирайся сам. Хочешь, чтобы я помог ему, а потом ты, списав эту благодетель на себя, воспользовался его доверием? Мне эти планы хорошо известны, так что проваливайся к черту. С какой стати я должен этим заниматься? — Потому что ему страшно, — громким полушепотом проговорил Орочимару. Несмотря на то, что он все еще ощущал свое превосходство над стоящим напротив человеком, не могло ускользнуть от проницательного министра, как с годами переменился его взгляд. Лицо совсем такое же, а взгляд иной, и от того меркла даже прежняя уверенность министра в своем плане. Прежний наивный подросток совершенно переменился, очерствел, возвысился в нескончаемой игре лжецов на место ферзя, а не пешки. Орочимару знал, что если задеть не те струны, сказать неверное слово, Сасори в любой момент может забыть о всех мерах предосторожности и перегрызть ему горло прямо на месте, — вспомни себя. Разве не было страшно? Утопая в грехе, разве ты не задыхался? — он невольно усмехнулся, — На тебе все еще мой подарок, как я гляжу. Никаким гримом это не скрыть, потому что не только на теле оно отпечаталось. Твою душу не спасти, я признаю, но… в моем предложении есть и для Союза выгода. Если правильно воспользоваться этим шансом, использовать готовое оружие преступления, можно без труда отвести от себя подозрения. В голове Сасори действительно созрела новая мысль. Он скривил губы, с минуту помолчал. В душе его в этот миг сражались два противоречия: гордость и себялюбие против остатков сострадания и человечности. Последнее уже совсем истребилось из его сознания, однако слова министра всколыхнули старые воспоминания. Каждый день в мире кто-то страдает, каждый день рождается в чьей-нибудь душе новые порок, от того Сасори и не видел рационального смысла спасать от неизбежной судьбы одного незнакомого ему человека. Однако чувство, не только светлое, но и ядовитое, обжигающее и пожирающее изнутри чувство порой оказывается в разы сильнее разума, застилает все перед глазами и мешает ходу рациональной мысли. Саске уже не спасти от грязных рук порока, однако еще можно спасти от каторги. «Хотя, тут еще нужно поразмыслить, какая из двух зол хуже», — усмехнулся про себя актер. Он перепробовал в голове все варианты, прикинул некоторые детали, и один из сценариев показался ему все же весьма интересным. Скорее даже не для спасения потерянного графа, а для прикрытия Союза, отвода глаз и, в некотором роде, для личной забавы. — Говори адрес, где оно лежит, — он ядовито усмехнулся, — потрепаем нервы Учихам. Твое счастье, что в этом есть и моя выгода. Когда ближайшие действия были обговорены, Орочимару уже собирался уходить, но Сасори неожиданно для себя окликнул его. Был единственный вопрос, который последние дни беспрестанно метался в его голове: — Погоди… что стало с той… девкой? Министр улыбнулся и с театральным сожалением проговорил: — Я всегда держу свои обещания, тебе об этом хорошо известно. Запороли до смерти сразу, как я узнал о твоем «предательстве». Мне было известно о записках, некоторые я даже читал. Как сладко было наблюдать это — первое предательство! Ты представлял, что будет иначе? Хотел с ней за Дон бежать? Прошло пятнадцать лет, поразмысли теперь сам, как это смешно. Таких как ты казаки не принимают. — Подонок. — Надеюсь, наш уговор останется в силе. Насчет собственной безопасности можешь быть спокоен, меня более не интересуют поруганные куклы. Над городом взошла сияющая бледным светом полная луна. Такая же, какая должна будет светить в тот день, когда изменится навсегда страна. «Когда солнце станет мрачно как власяница, и луна сделается как кровь. Сойдутся в судный день две армии, и сотворятся перемены руками грешников и предателей. Состоится в земном мире первый Армагеддон, после которого судить будут изгнанные, а судимыми станут прежние властители», — патетическими строками завершил Мадара свой проект по переустройству страны.