Союз Кровавой Луны

I get overwhelmed so easily My anxiety creeps inside of me Makes it hard to breathe What's come over me? Feels like I'm somebody else (Overwhelmed — Royal & The Serpent)

— Наруто, my dear, ты хорошо знаешь, как мы вас любим, поэтому мы приняли решение о том, что будет лучше для твоего здоровья, если ты отправишься ненадолго на лечение в Швейцарию, на завтра уже назначен поезд, а господин Джирайя сопроводит тебя на пути к новому дому. Тебе обязательно понравится там, там горы, природа вокруг, тишина. Мы разыскали лучшего врача, он непременно поможет тебе справиться с болезнью. — Но почему сейчас? К чему срочность? — Понимаешь ли, — голос ее звучал ласково и тепло, однако не было в нем уже той пылкой энергии, того яркого, жгущего изнутри нрава. Он уже и не помнил, когда в последний раз улыбка не ее лице не казалась столь вымученной и слабой, — падучая — очень серьезная болезнь, и твой недавний припадок… — Эти припадки характерны для меня, такое случалось и раньше. Я не хочу уезжать из дома, к тому же — когда я смогу вернуться? Лазурные глаза напротив улыбались. Нечто неозвученное они таили в себе, источали безграничной силы любовь и горесть скорой разлуки. Теплая рука неразборчиво гладила взъерошенные на макушке волосы князя, а на щеках и кончике носа проступал болезненно яркий красный румянец. Одинокая маленькая комнатка была наполнена хорошо знакомым запахом, который невозможно описать или связать с чем-то иным во всем мире, кроме запаха тепла и любви. Так пахли ее волосы, жгучим пламенем застывшие в воспоминаниях. — Совсем скоро, Наруто. Я уверена, что тебя быстро вылечат, там будет куда легче. Слышал новости? Великий князь Тобирама был убит близ Вены, весь гвардейский отряд остался без командующего. Твоего отца назначили новым командиром гвардии, ты можешь гордиться им. Завтра он вместе с новыми силами поедет на фронт, с ним будут и самые молодые юноши, едва вступившие в гвардию. Ты, должно быть, не помнишь их, верно? — она не прекращала тепло улыбаться, успокаивающим жестом проводила рукой по волосам Наруто, — Это очень способные молодые люди. Уверена, что они всех разгромят. Глаза князя засверкали новым оживлением: — Когда-нибудь я тоже стану командиром гвардии и буду таким же сильным, как и отец, непременно! Тогда люди наконец поймут, что моя болезнь не делает меня слабее остальных. Измайловский полк сделается наисильнейшим, нас запомнит история, вот увидишь, мама. А куда они направляются, известно? Она рассмеялась так же звонко, как и в старые времена: — Я не сомневаюсь в вас. Лет через пятнадцать нам придется заказывать у твоего брата портрет целого гвардейского полка, верно? — смеяться долго она не могла, князь подал стакан воды, — Что насчет направления, я слышала, что весь отряд направляется к Аустерлицу. Знаешь, что это такое? Князь растерянно махнул головой. — Когда отец вернется, он обязательно тебе обо всем расскажет. Однако пока нам придется на время расстаться, хорошо? — Я хочу остаться здесь, с тобой. Как же это получается, ведь если мы с папой уедем, ты будешь в доме совершенно одна? Она улыбалась мягко, и во всей этой улыбке собирались последние крупицы былого пылкого стремления к жизни: — Быть может, это и к лучшему. Ты знаешь, что нам куда важнее понимать, что наши дети в безопасности. Ни в Англии, ни в Швейцарии вас никто не потревожит. А когда мы все вернемся домой, Дейдара нарисует нам новый портрет, где мы все вместе будем. Помнишь, он обещал в письме? Время пролетит незаметно, не углядишь даже. Светлое, искреннее, но совершенно несбыточное обещание оставила в тот день Кушина. Такой и сохранилась она в памяти князя — любящей, теплой, с бесконечно лучистыми синими глазами, проступающим на лице румянцем и сухими от неубывающей жажды губами. В этой все так же маленькой и все так же одинокой комнате он вспомнил последний долгий разговор, последний ее звонкий смех, который все еще продолжал мгновениями оживать на губах брата, да и в лице самого князя, пускай сам он этого и не замечал. Это воспоминание он хранил в себе, словно дорогой подарок, и теперь, стоя на пороге никем не тронутой после нее комнаты, впервые за много лет осознал, что на самом деле значили ее слова и зачем в действительности она добровольно рассталась со своими детьми. Без сомнений, лечение в Швейцарии значительно улучшило состояние князя, однако не в том была первостепенная причина. Тогда он был еще совсем ребенком. Ребенком, который любил играть в солдатиков и восхищался сверкающими в свете огней дворца гвардейцами; который знал о своей болезни, но не считал ее чем-нибудь из ряда вон, жил с ней рука об руку, и который, конечно, не мог определить в том неестественно жгучем румянце оттенок болезненной лихорадки. Он не понимал, почему с каждым днем угасает самый яркий свет в его жизни, почему в голосе мамы больше не звучит того веселого играющего волнения, и не замечал даже, как покидает хорошо знакомое лицо чистая красота, некогда прекрасная во всей своей эксцентричности и яркости. Ведь ребенок всегда продолжает видеть в матери одну лишь красоту. Лихорадка отнимала последние жизненные силы, предвещала долгие мучительные часы в исступленном бреду, страшную боль и неподавляемые страдания. Кушина была очень умна и честна перед собой, оттого знала, что не вынесет ребенок с болезнью подобного потрясения, и позже, оставшись в одиночестве, до последнего сражалась с непреодолимо подступавшей лихорадкой, и, как и Наруто, никогда не сдавалась. Однако письмо с фронта окончательно сломило ее всегда крепкий дух. Болезнь взяла свое, сделав еще совсем молодых князей последними представителями рода Узумаки. Если закрыть глаза, подумать о хорошем и очень внимательно прислушаться, то в этой комнате еще можно было почувствовать хорошо знакомый сладковатый запах ее волос. Возможно, в этом явлении заключается в большей степени самовнушение, однако от этого не менялось ощущение того, что мама все еще оставалась рядом. Она жила в мимолетных обрывках памяти, звонко смеялась над глупыми шутками отца и напускно ругалась, когда брат в очередной раз пачкал в вязкой краске рукава новенькой рубашки. И каждое воспоминание хранилось трепетно и бережно, как хрупкий осколок разбитого зеркала, пускай острый, колючий и совсем маленький, но невероятно дорогой и самый ценный. Да, он приносит боль, но эту боль заслоняет огромная сила теплоты, всегда исходившей из ее души, поселившейся теперь и в князьях. Это несоизмеримо огромная сила, которая могла проникнуть в сердце каждого дорого им человека и остаться с ним навсегда, в трудные моменты согревая изнутри. Такое наследие оставила им Кушина, не требуя взамен ничего, кроме счастья своих детей. Заслышав шаги брата на нижнем этаже, Наруто мельком глянул на часы и спустился вниз по лестнице, попутно опираясь о тонкие перила. С каждым днем князю становилось значительно лучше, а на вторую неделю он уже вполне быстро передвигался по дому и то и дело порывался покинуть порядком надоевшую квартиру. Во многом выздоровление князя протекало успешно благодаря нескончаемой внутренней энергии — он имел множество целей, мысли о которых не позволяли поддаться болезненному состоянию и туманить ослабевший рассудок. Недавно сменянная повязка уже не тяготила его, Наруто вполне научился обходиться левой рукой и не позволял кому-либо помогать себе в бытовых вопросах, помимо перевязки и лечения. В гостиной уже зажгли свечи, всюду играющие трепетными огоньками и в общей симфонии образующие по комнате цепочку теплого света. Дейдара с несколько недовольным видом завязывал у зеркала волосы — очередная попытка проходила, судя по всему, безуспешно. Каждый раз он браковал свою работу: то волосы у лица не так лежат, то хвост слишком низкий, то слишком высокий, то лента легла неудачно, то еще что-нибудь идет не так. Одет он был явно для выхода: лучшая кремовая рубашка свободного покроя, с пышным рукавом и приглаженными манжетами, жилет английского пошива с пуговицами дорогих камней и незамысловатой золотистой вышивкой на ткани. — Куда-то собираешься? — поинтересовался Наруто, присаживаясь на диванчик. На длинном чайном столике перед ним лежало несколько тетрадей, какие-то непонятные старшему князю документы и записи. Весь этот беспорядок оккупировал гостиную еще со дня начала расследования, от чего создавалось ощущение, словно Наруто в период своей болезни не отдыхает совсем. Однако в основном бумаги доставляли и складывали приезжавшие почти каждый вечер приятели, а князь после их ухода лишь пытался додумать какие-нибудь упущенные ранее детали, поэтому-то и не убирал стопки документов со стола, часами разглядывал и перечитывал, выискивая сам не зная чего. Импровизированным местом собраний для расследования молодых людей стала квартира князей Узумаки. Это место приходилось по душе каждому, каким-то теплом и беспричинным весельем наполнялись долгие часы обсуждений, шумные голоса приятелей сливались в один, и каждый участник компании чувствовал себя здесь как дома. А порой даже уютнее, чем дома. К тому же, выбором места руководили и другие не менее важные причины. Например, без князя, который в силу травмы покинуть собственную квартиру никак не мог, собираться не хотели — казалось, словно не хватает какой-то неотъемлемой части дела, несмотря на то, что важные идеи Наруто выдвигал крайне редко. Бывало, конечно, и у него озарение — как правило, самые оригинальные теории рождались именно из уст князя. Ему всегда была присуща нестандартность мышления, он словно стрелял с закрытыми глазами, однако каждая третья пуля непременно попадала прямо в цель. Быть может, именно такого подхода и не хватало жандармам, оттого и дело в официальных кругах двигалось медленно, каждый раз приводя представителей царской полиции в тупик. — Да, в мастерскую. — пробубнил Дейдара, придерживая в зубах лазурную ленту для волос. — Опять к нему? Наконец прическа устроила старшего князя, он бегло оглядел в зеркале собственное лицо, не забыв лишний раз положить пряди у лица так, чтобы они спадали идеальнейшим, на его взгляд, образом, и повернулся к брату: — Why are you talking about this in such a disgruntled tone? (англ. — Почему ты говоришь об этом таким недовольным тоном?) — Ты каждый второй день ходишь туда столь поздно, — обеспокоенно проговорил князь, после чего с заискивающим видом прищурил глаза, — к тому же, столько приготовлений у тебя бывает только перед светским выходом, да и то не всегда. Дейдара лишь фыркнул себе под нос, отвернулся, скрывая взгляд. — Сегодня я покажу ему свою новую картину, — он решил переменить тему разговора, — каждый раз мнит себя едва ли ни гением искусства, но сегодня он определенно не сможет даже говорить о своей глупой теории вечности! Я создал шедевр, не опираясь на академические законы и установки, я уже совсем близок к познанию искусства мгновения. Наруто, тебе никогда не понять наслаждения от споров о великом. Споров с достойным соперником, разгромить которого — небывалое веселье, хм! Ни в одной художественной артели я не встречал столь противоестественных, самобытных взглядов. Подобного вида творчество невозможно измерить ни по какому критерию. Он в действительности понимает искусство, но понимает его совершенно иным образом, от того-то и складывается весь интерес — наши трактовки противопоставлены друг другу, и в столкновении образуют такой силы взрыв, дым от которого накроет однажды все мировые понятия о прекрасном. В этом состоит процесс совершенствования: сила моего искусства растет благодаря борьбе, благодаря постоянным спорам, в итогах которых образуются совершенно новые и безумные выводы! Нить логики ускользнула от Наруто еще где-то на середине очередной разгоряченной речи, которая, судя по интонации и блеску глаз, вот-вот могла приобрести новые обороты, переходя в философские размышления о силе истинного искусства и его упадке в современном мире. Младший князь не хотел прерывать разговора, словно оттягивая момент, когда брат вновь уйдет разгуливать ночью по городу, поэтому решил занять его новой темой: — А граф Учиха? — Причем здесь граф Учиха? — раздраженно всплеснул руками Дейдара, — Я тебе о другом толкую… — Давно вы видались? — прищурился князь. — Не припомню… К чему ты ведешь, Наруто, идиот, хм? В любом случае, мы все так же переписываемся. — Странные перемены в тебе наблюдаются. С каких пор вы с графом стали редко видеться? А ты все о каких-то реформах толкуешь, однажды даже и про военное время дело повел, к чему все это? — Сасори мне много рассказывал, — все так же уверенно отвечал Дейдара, перевязывая для сохранности свою новую картину платком, — я словно по-другому на наше общество глядеть начал, разве это не интересно? Оказывается, множество дел в стране творится. С каждой новой встречей внедрял актер в ум князя до этого совершенно неизвестные ему истины, разоблачал подлинные гадкие тайны страны, говорил о войне и с каждым разом все менее прикрыто высмеивал самодержавную власть. Дейдара пробовал возражать, но его быстро приводили в тупик простыми и очевидными фактами, после которых он вынужден был соглашаться. Молодой и на редкость пытливый ум князя постепенно разрушал в себе все прежние понятия о родной стране. Умелые, знающие свое дело руки неспешно, но крайне настойчиво завладевали взглядами юноши, указывали новую, неизвестную ему доселе дорогу. — Глупый ты, брат, — печально усмехнулся Наруто, — не в те дела впутываешься. Не видишь совершенно того, что в действительности важно, а я на тебя никакими словами влиять не могу. Пока я тут две недели просидел, понял, что многое из того, что у тебя есть, ты за просто так не ценишь. Я вот каждый день мечтаю с Саске встретиться, да знаю, что тот сам не пойдет, к тому же болезнь… И ни известия никакого, словно в пустоту гляжу. — Саске не в городе находится, — проговорил старший князь, шаря во внутреннем кармане жилета. Он быстро нашел там тоненький распечатанный конверт и протянул брату, — Итачи в письме об этом говорил, вот, погляди, если не веришь. Третьего дня все Учихи, за исключением Итачи, — Дейдара запнулся, едва не произнеся вслух «за исключением моего», — за город отбыли, пока холода еще не совсем разыгрались. Врачи сказали, граф на свежем воздухе на поправку пойдет, а Итачи остался за домом приглядывать, да и пост он оставить не может, в жандармерии, говорит, страсти гуляют. — По какому поводу? — поинтересовался Наруто. Его значительно обрадовала перспектива того, что Саске в скором времени пойдет на поправку. Конечно, несмотря на все попытки князя посетить лучшего друга (а в именовании «лучший друг» он все еще ни на секунду не сомневался), пропускать его к приболевшему графу никто не собирался. В некоторой степени, это было даже правильно — никто этого не подозревал, но, при теоретической встрече Наруто с больным, у последнего горячка могла возыметь такие обороты, при которых здоровью оправиться стало бы крайне тяжело. В глубине души князь и сам это понимал, как и понимал истинную причину разыгравшейся у друга болезни. Предчувствуя всю опасность встречи для них обоих, он все же мечтал и говорил о ней, ведь не угасала в нем солнечная надежда на то, что именно он сам имеет возможность вытащить душу Саске из того мрака, в который она бесповоротно забрела. Наруто словно и забыл о покушении на свою собственную жизнь, нашел тому с тысячу разумных объяснений и более всего переживал именно за здоровье друга, как физическое, так и психологическое. — У них разлады в каждом отделении. Некоторые начинают всерьез побаиваться оппозиции, утверждается и теория о том, что именно оппозиционеры людей похищают. Оттого и устраивают суматоху, хм. Наруто заметно поник: — Да, и у нас дело не шибко двигается… что-то вот насобирали, но никак оно не вяжется. Сейчас друзья мои по остальным местам преступления разъезжают, но только в первый день интересное смогли отыскать. Ни в канцеляриях, ни в архивах тамошних ничего не находится, хотя они там целыми днями высиживают. На днях вот думаем к жандармам наведаться, все, что нашли, им передать, быть может, заинтересует их что-нибудь. А в скором времени, когда я окончательно на ноги поднимусь, хочу еще раз лично в ту квартиру наведаться, где вот это нашли… — князь взглядом указывал на стол. Дейдара подошел ближе, не без интереса глянул на странного вида улику. — И что здесь такого? Обычная тетрадка. Наруто пролистал несколько страниц, открыл последний разворот и указал пальцем на запись, чернеющую на задней стороне обложки: — Темари сказала, что здесь ребенок писал. Гляди, и почерк отличается от остального. Я точно не припомню, что там написано, вроде какие-то совершенно обычные детские мысли, но, знаешь, мне когда в первый раз эту фразу прочитали, у меня от чего-то мурашки по телу пробежались. Не пишут так дети, странно все это. Шикамару говорит, что это все предрассудки, и я еще от приступа не отошел, вот и придумываю лишнего, потому что ничего в такой записке потаенного заключаться не может. Однако я все равно тетрадь порой пересматриваю, ищу еще какие-нибудь подсказки из прошлого. Даже жутко немного, этим записям ведь лет двадцать, и ощущение, словно я с этим ребенком сквозь время разговариваю, но не понимаю, о чем он мне толкует. А ведь он о чем-то важном толкует… — Почерк знакомый, — Дейдара поднес тетрадь ближе, стал внимательно рассматривать небольшие острые буквы, — но не могу понять, откуда. Если припомню, чей — расскажу. А так, я с твоим другом согласен. Накручиваешь ты больно лишнего. Впрочем, время. Я побегу, хм. Небо уже давно заволокло беспросветной гладью ночной синевы. Вечер выпадал на удивление теплый, в середине сентября подобная погода в столице выглядывала крайне редко. Мягкий осенний холодок щекотал лицо, мерный стук копыт и подпрыгивающие на буграх дороги колеса повозки наводили на князя смутный некрепкий сон, заставляли позабыть совсем о разговоре с братом и записке, показанной ему. Вокруг неспешно проплывали огни ночной столицы, по темным улочкам еще ходили люди, туманные фигуры которых на миг останавливались в сознании, после чего вновь уплывали так же быстро, как и появлялись. Долгая дорога лежала к уже хорошо знакомому мрачному дому, дремавшему где-то на окраинах города бесконечным, беспробудным сном. Всегда запертые створки окон, словно навечно прикрытые глаза спящего, отделяли его от всякого остального мира, кипучего жизнью и разноголосыми разговорами. Мимо проносились пестрящие старомодной архитектурой особняки, с каждым разом все меньше в окнах их горело огоньков — все более спящими и тихими становились дома на пути, смешивались с чернеющим над городом небом. Дорога подводила все ближе к назначенному месту, и все уже становился проулок, громче начинали стучать колеса о неровную кладку, тонким слоем покрытую не просохшими с утра лужицами. Мысли князя быстро ушли от размышлений о новой картине к сбивчивым, запутанным догадкам. Прошедшие две недели совершеннейшим образом ввели его в неопределенное состояние. Теперь Дейдара абсолютно не понимал, чего он хочет, чего он ждет, но чувствовал, что жизнь не позволит ему долго бродить меж двух огней, каждый из которых в равной степени исхищает из него все чувства. В одну минуту хотелось даже, чтобы вовсе ничего не чувствовать, тогда и жить бы сразу легче стало. Как раньше, в беззаботные годы в Англии, когда помимо страсти к искусству ничего не могло занимать его мысли. Нет, конечно так жить не получится, ведь как это, чтобы совсем без эмоций? Без эмоций — равно и без искусства, одно не сотворяется без другого. Времена меняются, и сложно князю определить эти перемены в себе, когда ни в какой книге, ни в какой картине не встретишь такого замысловатого сюжета, который теперь безжалостно подсовывала ему судьба. Молодое сердце источает пылающую страсть, унять которую невозможно. Эта страсть, искания, даже в некоторой степени максимализм — все это вспыхивало и перерождалось в нем с новой силой всякий раз, когда он с интересом оглядывал не по годам молодое лицо загадочного красноволосого мужчины. Глаза, таящие в себе огромную бурю, шею, исполосованную шрамом, происхождение которого столь усиленно утаивалось. Во всем нем виделась приманивающая загадка, пылающий алым светом огонь, обжигающий пальцы, который хотелось поймать, унять и познать каждую его искру. Другие чувства поднимались в душе князя, когда вспоминался ему мимолетный и спокойный образ графа. Тот не обжигал, нет, напротив — за ледяной стеной взгляда скрывался огонь теплый, охватывающий руки мягкими языками пламени, но не касающийся кожи. Он лишь окутывал и согревал ту морозность, которая исходила от первого взгляда на него. С ним не хотелось спорить, часами обсуждать искусство (впрочем, граф все равно в этой теме совершенно ничего не понимал). Хотелось более видеть, как искры счастья проступают в его глазах, всегда наполненных заботой и сопереживанием. Хотелось подолгу не отпускать его холодной руки, и… Впрочем, повозка остановилась на развилке. С одной стороны — поворот к мерцающему в вечернем полумраке центру города, с другой — тускнеющие окраины. Дорога толкала князя на эти томящие, противоречивые мысли, но теперь — на распутье — он вновь вспомнил о картине, и, когда извозчик повернул лошадей к монолитным домам окраин, позабыл о прежних своих размышлениях, совершенно вернулся к воспоминаниям о жарких спорах в темной мастерской, увешенной разного рода марионетками. Заслышав шаги на лестнице, Сасори быстрым движением накрыл лежащую на столе работу куском брезентовой ткани. Второй вечер он бился над тем, чтобы отшлифовать гладкую рукоять чужого оружия и выточить на ней новые, нужные ему символы. — Вечер добрый, — без стука прошел князь, привычным движением скидывая светлый плащ на спинку одного из кованых стульев. — Ты рано. — отозвался Сасори. — Восьмой час. Я даже, можно сказать, припозднился, — Дейдара аккуратно раскрывал на полу принесенную картину, — Гляди-ка, что принес. Мужчина, скрестив на груди руки, подошел ближе, придирчиво рассматривая небольших размеров полотно. Князь часто показывал ему работы — он никогда не говорил об этом вслух, но всегда хотел узнать мнение старшего художника на счет своих полотен. В отличие от академиков, Сасори в своей критике никогда не опирался на каноничные основы, а напротив — искал в работах духовный образ. Он взял в руки картину, большим пальцем, на котором сверкало крупное кольцо, измерил какие-то расстояния между абстрактными фигурами, и вновь повернулся к князю: — Твоя кисть не в силах избавиться от академизма. Посредственно. Дейдара вспыхнул: — Вновь «посредственно»? Порой складывается такое чувство, что ты слеп, мастер! Здесь же одни линии, никакого четкого изображения, яркие, неприменимые в классической живописи краски, а ты мне говоришь об академизме, хм? Я создаю искусство посредствам чувственного образа, тебе этого, судя по всему, никогда не понять! — Твой чувственный образ диаметрально противоположен моему, — спокойно отвечал Сасори, — они непримиримы именно по той причине, что мы рисуем разными красками, используем разную философию, но мы следуем в одном направлении. В направлении истинного искусства, которое являет собой боль, горечь, счастье и восторг. Я понимаю, что твое искусство отражает последние два определения, мое — первые два. Мое понятие — застывшие эмоции, твое — оживающие. Но суть остается та же, поэтому-то ты не можешь сомневаться в моих наставлениях. Смотри, — он придвинул один из мольбертов темного дерева, развернул его, поставил заранее натянутый холст, — рисуй. Прямо сейчас. — Что рисовать? — на секунду растерялся князь. — Что хочешь. Главное, передай то, что сидит у тебя в голове. Попробуй доказать мне свою философию не словами, а образом. Слова у тебя не выходят, а вот образное мышление работает неплохо. Постижение искусства рациональным путем невозможно. Только интуиция и прозрение способны создать истинный шедевр. Твори сейчас. Князь выбрал акварель, позаимствовал с полок мастерской несколько длинных скошенных кистей, ворс которых потемнел от времени и частой работы. Многими из этих кистей Сасори и отрисовал декорации к пьесе, что заняло у него, конечно, огромное количество времени. В полутемной комнатке с низеньким потолком, как и всегда, было душно, стоял противный запах подгнившего дерева, трав и чего-то еще. Сасори отправился в соседнюю комнату, принес крепкого чаю. Рубашка его еще хранила на себе следы недавней работы: на воротнике и пуговицах прилипла едва заметная пыль опила, рукава были измазаны в пятнышках черной и багрово-красной краски. — Кстати, что там за комната? — поинтересовался князь. В некоторые особенные моменты он любил поговорить с кистью в руках, занять себя разговором в процессе творчества. — За мольбертами? — уточнил Сасори, — склад. — От туда дурной запах идет. — А ты думал от ремесленных инструментов лавандой пахнет? — мужчина усмехнулся, присел на край стола, незаметно отодвигая рукой спрятанную за брезентом работу, — Ты смешон, князь, в своей наивности. Помню, как искренно ты дивился тому, что в стране, оказывается, безработица процветает. — Откуда ж я мог знать, хм? — обиделся Дейдара, — В моем окружении все в порядке. Сасори театрально закатил глаза: — И хмыкать у тебя глупая привычка. — Это от нервов, — князь с ядовитой усмешкой оторвался от холста с поднятой вверх длинной кистью, — а будешь цепляться, я тебя краской измажу! — Работай лучше, а то так и останешься бездарностью, — смеялся Сасори, рукой останавливая полетевшую в него кисть, — а про окружение твое… Забавно даже. Взгляни-ка на свои руки. Выхоженные, мозолей нет совсем, кроме тех, что от кисти. Ладони у тебя мягкие, совсем работы не знающие. А теперь взгляни сюда, — он демонстративно отвернул рукав рубашки, и повернул ладонь вверх, — у меня руки сухие и твердые, от того, что с самого детства право на жизнь приходилось зубами выгрызать. Вот поэтому-то наша страна и стоит в застое: богатые страну двигают, а им дела нет до низов, молодежь вообще искренно верит, что все живут так же праздно и сыто, как они. Но я видел такое, чего ты даже и вообразить не способен. Я видел смерть, страх смерти, отчаяние, голод, блуд. Я смог вылезти из этого небытия, но сотни, сотни людей остаются там! Меня спас талант и навык, подаренный в ремесленной мастерской, а им нечем спасаться. Я видел женщин, которые получили желтый билет. В них жизни нет, одно лишь выживание. Они заживо гниют от болезней и смрада. Думаешь, они самовольно на грех идут? Нет, страх заставляет. Страх голодной смерти и страх за близких, умирающих в нищете, побуждает лезть в грязь, видеть самые отвратительные черты жизни! Вот на чем на самом деле наша страна стоит. Там даже Богу перестают молиться, потому что он нас не видит, он отвернулся от нас. — Не говори такие отвратительные вещи. — скривился князь. — А что же я говорю неверного? Ответь, почему мы должны веровать в того, кто создал людей, наделил их греховностью и сам же судит за эти грехи? Тот, кто видел собственными глазами истинный порок, уже никогда не сможет приблизиться к религии. — А ты пробовал? — Дейдара повернулся к нему, сверкая чистым, синим взглядом. По этим глазам видно было, что никогда не видели они того, о чем рассказывает актер, и с невыносимым омерзением к происходящему в стране слушает князь его слова. Сасори лишь неприязненно скривился, и, не желая более продолжать беседу в этом русле, перевел тему: — Нас, кстати, пригласили выступить в главном театре. Зрители хотят увидеть пьесу вновь, соберется в несколько раз больше зрителей. — Верно, Итачи говорил, что огласка о театре прошлась по всей столице. Многие из его отдела хотят пойти. — между делом добавил князь, постукивая кистью о банку с водой. Сасори приподнялся, с еще большим интересом глянул на художника: — И что же у них, у жандармов? — Страсти творятся, — заговорился Дейдара, увлеченный работой, — из-за этих глупых оппозиционеров в отделах разлады начинаются, некоторые рядовые покидают посты — боятся, что и до них кара народная доберется. И ни пропавших толком ни ищут, ни оппозицию, оттого что сами себя собрать не могут. Идиоты, как мне кажется, полнейшие, кому они сдались вообще? Но знаешь, Императрице от этого не лучше, ведь при раскачке полиции все неладно в народе сделается. — И правильно, — Сасори еще ближе подошел к нему, встал чуть позади, как бы осматривая зарисовки на полотне, — жандармы нужны, чтобы людям рты закрывать. Людям, которые правду пытаются донести. — Они с преступностью сражаются. Мужчина напускно усмехнулся, еще тише проговорил, словно опасался, что кто-нибудь посторонний может услышать его слова. Оттого князю казалось, что сейчас перед ним раскрывается какой-то секрет. Дейдара прислушался внимательнее, не замечая даже, как обжигающие холодом пальцы аккуратно обвивают его предплечье: — Царская полиция — всего лишь пешки Императрицы. Они не с настоящими преступниками борются. Поверь мне, истинная преступность преспокойно по улицам гуляет и при дворе служит. Они ловят тех, кто смеет против самодержавия высказываться, тех, кто просит свободы, и рты им затыкают самыми загадочными методами… — Пытают. — ошарашенным полушепотом проговорил князь, как бы что-то осознавая у себя в голове. — Пытают? Интересно, — Сасори благодарно улыбнулся, но князь не видел этого, он лишь спиною чувствовал, как пальцы касаются его спутанных позади волос, аккуратно выпрямляют пшеничные пряди, — теперь многое встало на свои места. Кому, как не им, измываться над людьми? Шахматные фигуры не нуждаются в эмоциях. Они всего лишь марионетки в руках игрока. — Да, но ведь не только они поиском оппозиции назначены заниматься, хм. — А кто же еще? Я в этом вопросе, знаешь ли, не специалист — газет не читаю, за страстями у власти не слежу, лишь свое мнение имею и с интересным собеседником могу обсудить. — Не вспомню, — задумчиво отвечал князь, — министр и какой-то там секретарь. Просто слышал, как друзья брата обсуждали. К нам дети этого секретаря тоже ездили, из баронов они. — князь недолго подумал, добавил, — От тебя воском пахнет. — Нравится? — улыбнулся Сасори. Разговор их продолжался еще несколько часов, актер более не отходил от Дейдары, однако князь не видел в этом ничего из ряда вон выходящего. Напротив — ему даже нравилось столь внезапная волна внимания от всегда отстраненного и жестокого в выражениях мужчины. — Мастер, — внезапно для себя проговорил князь, отвлекая его от заваривания очередной порции чая. Судя по запаху и компонентам, Сасори не отрывался от третьей кружки успокоительного, — а что у тебя вообще произошло, что ты попал в ту бездну? Ведь давеча ты рассказывал, что с семьей переехал сюда, и как так могло выйти, что ты оказался на улице? Про меня все время спрашиваешь, а про себя ничего должным образом не говоришь, хм. Сасори помедлил выходить из комнаты, затем прошел с явным недовольством в лице: — Есть вещи, о которых лучше не допытываться, князь. — Тебе известно, что мне чужды манеры, — усмехнулся Дейдара, — к тому же, я думал… что мне можно рассказать. — Намекаешь, что отношения наши уже перешли стадию знакомства? — заискивающе прищурился мужчина. — Верно, а я совсем не понимаю, что ты по истине из себя представляешь. Непонятная сила заставила актера вновь отстраниться от него. Сасори, явно скрывая какую-то пробирающуюся изнутри эмоцию за всегдашним своим рассудительным выражением лица, вновь облокотился о край широкого стола и сухо сказал: — Помнишь мой автопортрет? В нем вся суть, больше нечего рассказывать. Художник не должен говорить, художник должен сохранять в себе свои помыслы и выдавать их только своим произведениям. Все эти куклы говорят одним языком, говорят молча, потому что словами свою боль выражать я не желаю. Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои — Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне Безмолвно, как звезды в ночи, — Любуйся ими — и молчи. Князя ужасно не устроил этот ответ, однако Сасори вновь заключил свою мысль тем, что искусство от того и хранится в вечности, что в этой вечности заключается бесконечное молчание, скрывающее за собой истинность души творца. Подобного вывода юноша не стерпел и быстро перевел свое внимание на опровержение философии Сасори. Дейдара в своем искусстве никогда не молчал. — Полнейшая глупость — скрывать чувства за молчанием, хм! Ведь если не дать им свободы, они не раскроются в полной мере. Сасори сдержанно усмехнулся и указал пальцем прямо на князя: — Запомни эти свои слова, а лучше запиши. Как же вы все глупы, даже смешно. Толкуете об одном, а делаете совершенно иное. «…ведь следует эти слова говорить не мне, а себе, князь», — закончил он, решив не досказывать свою фразу вслух, чтобы не ломать исходного плана. В целом, нынешний расклад дел его совершенным образом устраивал, — «Остается лишь немного поиграть на его самолюбии».

***

Часы давно пробили полночь, а в одном из окон дома все еще горел тусклый свет. Вернувшись из отделения, Мадара почти сразу поднялся в одну из комнат второго этажа. Особняк его, в архитектуре не изменяющий вкусам всех Учих, располагался, однако, довольно далеко от дома всего остального семейства. Самый старший граф предпочитал жить в отдельности от своей семьи, к которой относился довольно холодно и без особенного интереса. В своих покоях он снял длинный черный сюртук немецкого покроя, оставшись в темного цвета рубашке и алом атласном жилете с незамысловатой вышивкой, из одного кармана которого свисала тонкая цепочка карманных часов. На столе графа стопками были сложены разного рода книги, в большинстве своем это были трактаты и сочинения о политике, искусстве и мифологии. Граф несколько времени пробыл у себя, отдохнул в широком бархатном кресле, задумавшись в очередной раз о своих планах и покуривая папиросу. Из полуоткрытого окна тонкой струйкой сочился свежий запах ночного осеннего города, смешивался с тяжелым запахом табака и постепенно наполнял собою всю комнату. Затушив остатки папиросы, Мадара покинул свои покои и направился вперед по узкому коридору, по правую сторону которого вместо стены располагалась ажурная балюстрада темного дерева, а за ней открывался вид на богато обставленную гостиную первого этажа. Вдоль стены сменяли друг друга дорогие парадные портреты в крупных золотых рамах, некоторые из них совсем выцвели от времени, иные казались совсем новыми. На одном из портретов можно было встретить и улыбчивое лицо предыдущего правителя, рука об руку стоящего с графом. На парадном портрете Императора и его ближайшего советника застыла не присущая жанру мягкая улыбка Хаширамы, облаченного в роскошные официальные одеяния (которые он сам, к слову, ужасно не любил), с царским скипетром в руке. Сам же Мадара, а точнее, его копия, изображенная на полотне, хранила в себе еще молодые черты лица, взгляд его казался теплым и добродушным — иной, быть может, и не узнал бы нынешнего графа в этом спокойном лице, если бы не подчеркивающие статус ордена на парадном фраке. На следующий портрет Мадара почти никогда не глядел, оттого что лицо на нем было уж слишком молодо, и сжималось все в груди при виде юного черноволосого юноши с такими же, как и у графа, длинными жесткими волосами и холодным взглядом. То был один из лучших представителей царской полиции своего времени, жизнь которого, как и многих других, оборвалась, так и не начавшись толком, в результате неудачного выступления на фронте. Притворяя дверь комнаты, располагавшейся в самом конце коридора, граф по сложившейся привычке достал из кармана новые янтарные четки и застучал ими в пальцах. Сам он относился к религии нейтрально, однако по каким-то неведомым для себя причинам некоторые подобного рода предметы любил всей душой. Как Итачи всю жизнь тянуло изучать иллюзии и особенности человеческого разума, Мадара всегда интересовался мифологией, но в особенности он любил изучать некоторые священные сюжеты, искать трактовки и аналогии в мировой культуре. Излюбленной книгой, конечно, стал «Апокалипсис». В писаниях он не находил веры, но находил гениальную проекцию на реальность, основополагающую всей мировой культуры в целом. — Guten Abend, mein Freund. — (нем. — Добрый вечер, друг мой) граф прошел в заставленный книжными шкафами кабинет, — Вижу, работаешь. Прекрасно. Душно у тебя тут, проветрил бы. На столике при двери были сброшены все основные принадлежности хозяина кабинета: кожаные перчатки, широкий плащ, шарф и старая, потрепавшаяся от времени, нагайка. — Позже, позже. Не мог же я отвлечься от статьи. Ну, теперь все сделано! — Обито сидел за массивным дубовым столом, склонившись над своими записями. Здесь, вдалеке от всеобщих глаз, он преспокойно ходил без перчаток и маски. Из-под рукавов домашней льняной рубашки виднелась правая рука, которая стороннему наблюдателю могла бы показаться нечеловечески пугающей — вся она была сделана не из плоти, а из светлого дерева, в пальцах — вставные механические шарниры, которыми хозяин за много лет обучился искусно управлять. Но перо он держал в левой руке, поставил в рукописи последнюю точку, опустил его на стол и развернулся к своему гостю с привычным вопросом, — Не знаешь, там Камуи накормили? — Накормили, напоили, и я приказал поседлать, — буднично отвечал Мадара, — увидел, что у тебя свет горит, значит, статью пишешь и непременно сразу же в типографию поедешь. Обито усмехнулся: — Верно ты сообразил. Только этот дурак-конюх опять поседлает так, что переседлывать придется. Он у тебя совсем неумелый, попону криво укладывает, подпруги у него то слишком слабо, то слишком туго натянуты. А если я самостоятельно перетягивать начинаю лишний раз, у меня пальцы расходятся. — он помахал в воздухе деревянной рукой. — Эх ты, — усмехнулся граф, — не человек, а полчеловека, но живучий, Pfiffikus, как лошадь, — (нем. — хитрец) Мадара говорил беззлобно, а его насмешки стали уже обыденностью, — в любом случае, разбирайся с конюхом сам, уж больно у тебя требования к нему завышенные. — А то, — проговорил Обито в ответ, — сам же меня к донцам отправил на обучение, так что терпи уж, привычки остались. Зато мой талант только там, на природе, и пробудился, да и я теперь в сражении любого гвардейца обойти смогу, даже со своими изъянами физическими. Мадара с интересом глядел на лежавшие на столе бумаги, освещаемые тусклым светом догорающей свечи: — Ладно, ты когда выезжать собираешься? Лучше поскорее, чтобы твои пакости в утреннем выпуске и опубликовали. Я с хозяином типографии договорился, плату внес — статью примут. Сегодня был во дворце, с высшим светом пообщался, настроения узнал. Про тебя, кстати, интересные вещи гуляют, — граф самодовольно, но сдержанно улыбнулся, мерно постукивая четками, — не зря я там настроения менял. — И что же говорят? — Много чего. Некоторые тебя опасаются, но в целом, по словам знати, даже сама Императрица искренне верит, что ты — не более, чем очередной веселый дурачок. Слышал даже шутку о тебе, мол, Тоби — «Узник в железной маске». Обито прыснул, рассмеялся: — Ну, идиоты! Их обыграть — просто, как два пальца. Оказалось достаточным лишь при дворе покрутиться, в игры поиграть — и все тут. Да, я много чего от придворных дам наслушался, пока они при мне, думая, что я ничего абсолютно понимать не могу, Императрицу обсуждали. По жизни мы не меняем маски и притворяемся теми, кем не являемся. Но смена облика никогда не изменит сущность. «Тяжкое призвание — «дурак», врут, кто говорит, что смех полезен…» — «Гаер подражает соловью, но скрывает ворона под маской», — хитро улыбнулся граф, после чего продолжил, — И про войны я послушал: говорят, в мире тоже веселье, некоторые известия даже в газетах уже не печатают, только при дворе и слышно. Например, Франция начала мобилизацию. Очевидно, что вот-вот их конфликт с немцами перерастет в военное сражение. Впрочем, обсудим это на собрании. Статью лучше мне покажи, какого толка вышла? — О, тебе непременно понравится! — Обито театрально всплеснул руками, — Как говорится, besser spät als nie. С час назад пришло письмо от Сасори, так там настоящий подарок! Оказывается, он в действительности на редкость гениально стратегическую тактику ведет — все выведал этот хитрый жук, талант у него с молодыми дворянами обращаться. В том письме вся внутренняя дрянь жандармерии содержалась, вот тут-то мы и устроим им. Люди перестанут доверять полиции, и тогда они будут окончательно готовы. (нем. — Лучше поздно, чем никогда) В черных глазах Мадары проскочил острый огонек азарта: — Дай почитать, — он бегло пробежался по переданной ему странице, где литератор уверенным, изящным слогом и не без доли сатиры разносил в прах деятельность жандармерии. Не забыл он упомянуть и о том, как внутренне разрушается всегда прочный каркас, состоявший из служащих в отделениях элитных дворян, которые наводили теперь суматоху в панике о собственных жизнях. Завершающей, пиковой точкой разгрома стало упоминание о том, что же в самом деле подразумевают под собой так называемые «допросы с пристрастием», которые имели место еще при Мадаре, во времена войны, однако в мирное время в глазах обычных людей могли отозваться явным недовольством. Литератор умело подводил читателя к тому, как Императрица руками жандармов пытается заставить голоса свободы молчать, держит всех в золотой клетке. Обито умело играл психологией людей: намекнул на то, что абсолютно любой за неправильно сказанное слово норовит попасть в отдел пыток жандармерии, чтобы вызвать в читателях искреннее негодование. В ходе чтения Мадара то хмурился, то смеялся своим громким, горделивым смехом: — А ведь пытки еще я придумал. Гениально ты их выкрутил, я даже и не сообразил до этого, что это тоже можно против них же и использовать. Да, манипулируя тьмой в сердцах людей, можно с легкостью их подчинить. К статье прилагалось стихотворение «Губители свободы». Граф вслух прочел:

У царской власти служат Бешеные псы, С правительницей дружат Глупцы и подлецы. Волю мнут народу Так, как хочет власть, Но дадим мы сброду Перед нами пасть! Сердец народных пламя В век им не унять, Кровавым светом знамя С души людей не снять. Гордые Учихи — опричнина царя, Боятся наших кольев, Жестокости творя! Над мирным человеком Творит расправу пес, Рождённый нашим веком И пьющий реки слез. Боитесь вы подпольев, Трусливые глупцы, От правды вам не скрыться, И не укрыть гнильцы. Разлады у жандармов — Ну разве не смешно? Приходит ваша карма, Вы тоните на дно! Как ломаное судно Кончает ваша власть, И крысы безрассудно Бросают свою часть. Величества клинок Стоит против народа, Бесчестен и жесток, В преддверье эшафота. Но волею людей Расправа сотворится. С народом мы сильней! К нему нам и стремиться.

Граф вновь рассмеялся: — Про опричнину ты интересно придумал, сразу ассоциация сильная возникает. Да! Это непременно сломает веру в жандармов. А стишок боевой, из уст в уста разойдется. — А «Правда» закончена? — поинтересовался Обито, надевая перчатки и подготавливаясь к выезду в типографию. — Закончена, — самодовольно оглядел его Мадара, — получился сильный республиканский проект, главное, чтобы его раньше времени у нас не обнаружили. После типографии загляни к Сасори. Быть может, еще какую-нибудь интересную информацию узнаешь. Особенно поинтересуйся про следующую цель, нам надо активнее раскачивать придворное общество. Гляди-ка, даже жандармы боятся нас! Чем больше будет жертв, тем больше будет пользы! — Хорошо, заеду. — он подхватил из рук графа бумаги, поправил на лице широкий шарф так, чтобы скрыть все, кроме глаз. — Если он спать будет — буди, — Мадара усмехнулся, — время, конечно, позднее, но дело промедлений не терпит. — Сасори не спит по ночам, — буднично проговорил Обито, после чего поймал на себе вопросительный взгляд, — черт знает, почему. Я ночевал у него несколько лет назад, когда протез мастерили. Так с ним ночью в одном помещении находиться себе дороже — даже, когда спать вроде улегся, все равно минут через десять встал и ходил по всей мастерской, потом ворочался, спать мне не давал, только под утро нормально уснул, когда расцвело. — Темноты боится? — смеялся граф. — Не темноты, а именно ночи боится. Только сам не признается, взрослый мужик вроде, а не признается ведь никогда. Так что сейчас скорее всего свою марионетку новую выпроводил и над работой сидит, — он язвительно прищурился, — завидую я ему. Живет свободно, никого не любит кроме себя, не то, что мы с тобой, обреченные. — Все Учихи этим прокляты. — задумчиво кивнул Мадара, выходя вслед за Обито из кабинета.

***

— Карету! Извозчик, запрягай! Весь дом уже давно погрузился в сон, когда колокольчик резко и звонко зазвенел. Единственная служанка, которая поднялась раньше всех для того, чтобы заготовить для графа завтрак и прибрать в гостиной, быстро подбежала открывать ночному гостю, предчувствуя неладное. Шум колокольчика успел перебудить большую часть оставшихся в особняке обитателей, из комнаты, где содержались служившие в доме крепостные, раздавались недовольные сонные голоса и перешептывания. — Мамочка моя! Что с вами? — испуганно пролепетала девушка, встретив в дверях едва стоявшего на ногах человека со спутанными в разные стороны волосами, в измятом, местами испачканном в чем-то пальто. — Где барин твой? — недовольно прошипел он, ожидая встретить на пороге графа. Первое препятствие на своем пути юноша преодолел с большим трудом: запнувшись о порожек, он с шумом проскочил в гостиную, где бедная девушка, совершенно не знающая, что предпринять, безуспешно пыталась помочь ему добраться до кресла. В комнате было темно, все свечи давно потушили, а единственным источником освещения стал тусклый уличный фонарь за окном. — Что за шум? — прозвучал откуда-то из темноты холодный голос Итачи. Со свечой в руках он спустился в гостиную, разбуженный звоном дверного колокольчика. — Здесь-с… такое, — обеспокоенно объясняла растерянная девушка, — простите-с… я, что делать-с? Граф подошел ближе, оглядел гостя и обреченно вздохнул: — Князь… какой черт тебя принес в такую рань?.. И в таком состоянии? — Итачи повернулся к служанке, всучил ей свечу и проговорил, — Иди, зажги свет в моих покоях. С этим телом я сам разберусь. Отцу ни слова. Девушка отрывисто кивнула и убежала по лестнице наверх. Тем временем граф подхватил Дейдару под локоть, поднял его и повел за собой, мысленно благодарствуя тому, что тело князя оказалось не слишком тяжелым: — Сейчас по лестнице взбираться. Приди в себя! — Итачи… — Дейдара наконец разглядел его, рассеянно заулыбался, — Ты пришел за мной? Итачи, ты такой хороший, дай я тебя обниму… Граф усмехнулся, строго проговорил, поднимая князя по лестнице: — Успокойся, ты не в себе. Пойдем, — он хлопнул Дейдару по руке, которая уже тянулась к его лицу, — руки не распускай! О, как тебе будет стыдно утром. Вместе они добрались до второго этажа, граф, не раздумывая, повел друга в свои покои. В комнате их встретила та же служанка, успевшая поджечь несколько канделябров, так что теперь без труда можно было разглядеть все вокруг, несмотря на глубокую ночь. От князя жутко пахло уличной сыростью и алкоголем, Итачи насилу стащил с него плащ и, заметив, что блондин совершенно готовенький и не отдает себе абсолютно никакого отчета в происходящем вокруг, рассудительно кинул девушке: — Неси ведро и поскорее. Она суетливо выбежала из комнаты. Князь тем временем, минуя кровать, сел на пол и залился непреодолимой волной смеха. — Что опять? — искоса глянул на него Итачи. — Ты… — он попытался отдышаться, но получилось это лишь спустя несколько минут, — ты всегда в таком халате ходишь? Граф вскинул бровь: — Я спал. Почему-то в голове Дейдары уже сложилось окончательное представление о приятеле, как о человеке, всегда идеально собранном и одетом в наилучший, аккуратно выглаженный костюм. Поэтому его крайне позабавила встреча с графом, который теперь заспанными глазами смотрел на него, с неубранными черными волосами, раскинутыми по всем плечам, и в бархатно-алом домашнем халате свободного кроя с атласным воротником и подвязкой на поясе. Итачи тоже невольно усмехнулся, разглядывая наивное лицо князя. Однако спустя несколько времени он вспомнил о всей ситуации и, подхватив Дейдару под локти начал уговаривать его подняться на кровать и лечь спать. Князь, недолго сопротивляясь, все же улегся на полурасправленную кровать, но просто так отпускать друга он явно не собирался. Все вокруг казалось ему каким-то простым и одновременно притемненным и, хотя какие-то дальние отголоски сознания кричали о том, что он действует крайне безрассудно, Дейдара игнорировал поступающие разумные мысли, а язык его совершенно не слушался: — Итачи, стой, куда собрался? Итачи, ты такой хороший… — он глядел в понимающие глаза графа, и даже голос его был не похож на обычное свое звучание, — Скажи, от чего ты такой хороший? — Князь, ты пьян. Давай поговорим завтра. — Итачи порывался отойти, понимая, что в таком состоянии Дейдара может сказать много того, о чем потом будет сожалеть, однако князь цепко поймал свисающую с плеч друга черную прядь, запутал в ней пальцы и выпускать даже не думал. — Что случилось? — задал ожидаемый вопрос граф, от безысходности положения присаживаясь на край кровати, — Выпусти мои волосы, я никуда не уйду. — Я выпил… — Зачем ты выпил? — Потому что этот… этот подлец сказал, что я бездарность, хм! Я не могу этого терпеть, Итачи! Это уже не первая ссора, по какому праву он мнит себя лучше меня?! — князь явно разгорячился, — Он говорит, что хочет, он сказал, что моя картина посредственна! — Ты должен понимать, что он просто манипулирует твоими эмоциями. — спокойно отвечал Итачи, успокаивающим жестом касаясь лба князя. — Почему я так зависим от его мнения? Меня это раздражает! Я не понимаю себя. Сейчас я ему все выскажу! Дай перо и бумагу, сейчас я ему такое напишу! — Дейдара предпринял внезапную попытку подняться, но граф все тем же успокаивающим жестом унял его: — Много ли ты напишешь в подобном состоянии? Ложись спать. В комнату постучалась служанка с ведром в руках. Она вызвалась приглядеть за гостем, однако граф успокоил девушку, сказав, что сам присмотрит, чтобы все было в порядке, а она должна возвращаться к своим обязанностям. Итачи резонно установил ведро близ изголовья кровати, тем временем Дейдара вслух формулировал очередную случайную мысль: — Почему вы все сидите у меня в голове, хм? Почему ни какая-нибудь светская дворянка, молодая графиня или, ну в худшем случае, почему ни дворовая девка, почему ты, Итачи? Или он? Я не понимаю! Не гляди на меня, будто не понимаешь, о чем речь. Why am I attached to you? I just want you to always be with me. Am I sick? (англ. — Почему я привязан к тебе? Я просто хочу, чтобы ты всегда был со мной. Я нездоров?) Холодная рука Итачи все так же успокаивающе гладила его по волосам. — Я не понимаю твой язык. — спокойно улыбался граф. — Не понимаешь, хм? Ну и иди к черту, поганка! — обиделся князь, отдернул от себя его руку и, подтянув к себе одеяло, накрылся с головой так, что на виду оставались только золотистые кончики волос. — Хорошо. — Итачи кивнул, тихо поднялся и, мысленно радуясь, что князь столь быстро и добровольно лег спать, вышел в коридор, аккуратно притворяя за собой дверь. Но долгожданная тишина длилась недолго, через минуту из комнаты вновь раздалось: — Итачи! Ты что, правда ушел? Граф обреченно вздохнул, вернулся: — Да, ты сказал мне идти — я и ушел. — Какой ты глупый! И правильный! — разгоряченный голос князя резко притих, он уже более вымученно проговорил, — Итачи, мне плохо… — Душевно или физически? — обеспокоенно подскочил к нему граф. — Душевно… а нет, и физически. — Не вставай, — Итачи всучил ему все-таки пригодившееся ведро, брезгливо отвернулся, — Meine Güte, зачем так напиваться? Волосы держи. Ладно, иди сюда, я их подвяжу. Дейдара открыл глаза в полдень. Слабый солнечный свет бил в окно, а в голове звенели осколки воспоминаний вчерашнего дня. Он с трудом поднялся, оглядел комнату, в которой находился, и несколько минут не мог определить, почему его покои столь резко переменили обстановку. На столе стоял прозрачный графин с водой, князь скинул неудобный узкий жилет, расстегнул верхние пуговицы рубашки и с упоением иссушил графин почти до дна. Только теперь он вспомнил, как давеча продиктовал извозчику адрес особняка Учих. Все тело не покидал противный озноб и режущая горло тошнота. Дейдара с трудом поднялся, вышел в коридор, однако никого там не встретил. В поисках людей пришлось спустится в гостиную. — Guten Morgen. — (нем. — Доброе утро) сдержанно улыбнулся сидевший в кресле граф. Он решил более не смешить друга своей домашней одеждой, поэтому выглядел уже более обыкновенно — на плечах его деловито сидел будничный бордовый сюртук, из-под воротника которого, у шеи, виднелись белоснежные оборки рубашки. — И тебе гутен морген, — Дейдара рассеянно упал на бархатный диван напротив, — что произошло давеча? Итачи сложил в руках газету, и, оставив ее на кресле, переместился на место подле князя, аккуратно приобнял его за плечи и поинтересовался: — Как ты себя чувствуешь? — Паршиво. — прохрипел Дейдара, протирая пальцами виски. — Вчера ты изволил завалиться к нам в четвертом часу, — совершенно спокойно, и даже с долей беззлобной усмешки, рассказывал Итачи, улыбнувшись при виде удивленного взгляда князя, — рассказывал мне про своего приятеля, порывался даже писать ему, едва уняли. Потом тебе стало совсем плохо, всю ночь пришлось подле тебя просидеть. — Ужасно, — потирая глаза, проговорил князь. Внезапно очевидная мысль посетила его: если он был не в себе, совершенно не следил за собой, так еще и жутко перепил, чего же наслушался и нагляделся Итачи в эту ночь? Румянец чуть окрасил его щеки, — А ты один за мной смотрел? — Один. — Я тебе не противен после всего этого?.. Граф лишь мягко улыбнулся: — А я говорил, что тебе утром будет стыдно. Впрочем, ты мне дорог, от чего же я буду противиться? Дейдара отвернулся в попытке унять дрожь губ. Больше разговора на эту тему у них не было. Князю принесли еще воды, завтрак на тонком серебряном подносе. С особенным удовольствием уплетая кусок пирога со сладким чаем, идеально приходившемся для смягчения головной боли, князь, пронзительным взглядом осматривая стол, усмехнулся: — Ты что, весь шоколад в доме истребил, пока один тут жил? — он взглядом указал на опустевшую жестяную коробку из-под абрикосового шоколада. Теперь и Итачи едва заметно покраснел, замялся: — Не весь. Князь рассмеялся: — Тебе ведь мать запрещает сладкое. Ей-богу, Итачи, тебя, оказывается, совсем нельзя одного оставлять, хм. Вот приедет графиня, я ей… — Не надо! — испугался граф, от чего Дейдара еще больше рассмеялся. — Ладно, не пужайся, я шучу, хм. Впрочем, тебе бы действительно расход сладкого поумерить, не просто так же оно тебе не дозволено, значит, твое здоровье с сахаром плохо уживается. — Тоже самое я могу сказать тебе о винах. — Это вышло из-за нашей ссоры с Сасори, — обиделся князь, — он на моих нервах играет как хочет, вот я и не выдержал, вышел от него и сразу в кабак. Итачи серьезно взглянул на него: — Не нравится мне это твое увлечение. И человеку этому доверия нет, он же чистый Иуда. — Кто из нас не Иуда? — внезапно для себя усмехнулся Дейдара, — А кто Христос? Ты, что ли? Граф ничего не ответил, вновь взял в руки газету и задумчиво оглядывал тонкую шершавую страницу. — Что там такое? — поинтересовался князь. — Какие-то гады про нас статью напечатали, — голос Итачи прозвучал хмуро и отстраненно, — и когда успели только? Страшно подумать, что теперь в народе сотворится. Тут все про нас, гляди. Всю грязь исписали и даже чуть больше. А, главное, откуда они это достали? Все только в наших кругах содержится. Судя по всему, в отделе кто-то начал сотрудничать с оппозицией, другого варианта у меня нет. Еще и стихотворение это, «Губители свободы». — «Гордые Учихи — опричнина царя, Боятся наших кольев, Жестокости творя!» — перечитал князь, дожевывая пирог, — это же… — Да, это про пытки, очевидно. И кто-то нас на кол собирается усадить, — с трудом сдерживая раздражение, процедил Итачи, — это мы, конечно, еще поглядим: кто, кого и куда посадит. Завтра же наведу порядок в отделе. Я, конечно, собирался избежать жестких методов с ними, но, видимо, по-иному не получится. — Итачи, прости. — тихо проговорил князь. — А? Ты о чем? Не беспокойся, я уже привык к твоим пьяным выходкам. Дейдара заметно помрачнел, поджав губы, еще тише прошептал, скорее про себя: — Прости меня, пожалуйста. Я не знал.