Союз Кровавой Луны

Я устала повторять волнами крики свои молча. Прикоснулась к твоим пальцам краем моря этой ночью. Так приятно награждала ароматом я твой воздух. Спи и плачь, прекрасный странник — утонуть не будет поздно. (Остров — Мы)

Близился конец сентября. В неделю, последовавшую после выхода нашумевшей статьи о «псах Императрицы» среди людей в действительности начали нарастать серьезные волнения, недоверие к жандармам набирало все большие обороты. Всю неделю Итачи работал, не зная покоя, наводил полнейший порядок и строгость в отделе, перепроверил досье каждого своего подчиненного и с нетерпением ждал возвращения отца, так как в его отъезд руководство над всей царской полицией в полной мере вернулось в руке генерал-лейтенанту Мадаре. Последнему обличительная статья пришлась даже на руку, хоть он и пытался скрыть собственное удовлетворение: Императрица оказалась шокирована, назначила бесчисленное количество проверок в каждой типографии города, однако ее доверие к Мадаре постепенно начинало возвращаться. Среди гвардейцев тоже шли ожесточенные споры: граф Учиха не мог знать о том, что в отделениях происходят массовые отказы от должностей и паника — последний месяц эта информация от него усиленно утаивалась, да и сам граф крайне редко появлялся на рабочем месте, так что фактическим командиром царской полиции считался Фугаку. Но появляется статья. Этим и разрушились все теории о том, что Мадара передает внутреннюю информацию страны в руки вольнодумных кружков — он просто не мог знать. При дворе, как и в обществе, теперь было крайне неспокойно. Уставшая от политических интриг и грязных высказываний в свою сторону Императрица потребовала организовать бал. Несмотря на все уговоры о том, что настроения в обществе суетливые, она упорно стояла на своем — светскому кругу непременно требовалась разрядка. Именно поэтому бал во дворце был назначен на последние числа августа, а за несколько дней началась тщательная подготовка. Люди действительно встрепенулись, обсуждения громкого светского мероприятия затмили нехорошие разговоры. На некоторое время удалось несколько поднять всеобщие настроения, занять дворян привычными им обсуждениями светских слухов, выбором платьев и костюмов, надеждами на личную встречу с Ее Величеством. По наитию Мадары Цунаде решилась в качестве особых гостей пригласить немалоизвестную в светском круге молодую актерскую труппу, идею активно поддержала Конан, всегда ходившая при Императрице, поэтому каждому актеру в тот же день были разосланы письма с приглашениями. Прошедшая в начале месяца пьеса успела нашуметь, загадочные эпатажные личности оказались на слуху, поэтому идея многим дворянам пришлась по вкусу. Там же все мечтали расспросить лично актеров о повторе представления для тех, кто не попал на премьеру, но при этом жаждал увидеть громкую историю своими глазами. На приглашения отозвались не все актеры. (На тайном собрании было решено, что некоторые личности, наделенные даром внушения и притворства хуже остальных, могут ненароком выдать свои настоящие лица, поэтому отправляться в свет решились, следуя правильно спланированной стратегии.) Тоби, лично явившийся во дворец, низко поклонился Ее Величеству и выразил искреннюю радость от того, что «Тоби пригласили на его первый в жизни бал». Нагато передал свое согласие через Конан. Сасори прислал ответную записку во дворец в ту же ночь, когда были высланы приглашения. В общем и целом, вторая половина месяца прошла в заботах: кто-то трепетно готовился к балу, кто-то наводил порядки в органах управления, кто-то пытался разобраться первостепенно в собственной голове. Впрочем, в разгар рабочей недели в третьем отделении мало говорили о предстоящем мероприятии. Работники в целом теперь редко переговаривались между собой, пребывая в страхе получить очередной выговор, лишь перекидывались многозначительными взглядами, обозначавшими различного рода фразы, такие как: «Граф сегодня опять не в духе», «Кто отнесет ему паспортные книжки?..», «Точно не я». Однако, несмотря на то, что веселые голоса молодых жандармов совсем поутихли, а обеденные перерывы, наполненные сплетнями и анекдотами, больше не длились по нескольку часов, поиск оппозиции начинал набирать новые, более серьезные обороты. Гордые жандармы ни в коем случае не могли простить столь резких обличительных высказываний в свой адрес, статья трактовалась ими как открытое объявление войны. Была найдена та самая типография, отпечатавшая партию газет со стихотворением «Губители свободы». Владелец ее, узнав о том, что помещение предприятия и всех рядовых работников оцепил отряд жандармов, успел скрыться за границей, поэтому теперь основным делом отделения стал поиск сбежавшего купца. След его путался где-то близ реки Дон, самые отчаявшиеся рядовые предполагали, что старик спутался с казаками и беглыми крестьянами или издох где-то в лесах, не имея малейших навыков выживания. Небо едва начинало светлеть в девятом часу утра, а в отделе сонно шла рутинная работа. Посетителей с новой партией жалоб и донесений в столь ранний час рабочего дня еще не наблюдалось, помещение отдела было наполнено лишь убаюкивающим стуком перьев о бумагу, редкими перешептываниями и свежим морозным запахом сентябрьского утра. — Что за произвол творится у вас, господа жандармы?! — дверь с шумом распахнулась, резкий голос заставил всех встрепенуться. В отдел влетел невысокий человек в черном распашном плаще и завязанном под подбородком плотном шарфе. Он быстрым уверенным шагом подошел к главному столу, не сбавляя голоса, громко и настойчиво отчеканил: — Нападают среди белого дня, куда вы смотрите? Полицейские! Ха! Крах нашей Империи с такой полицией! — он с твердой злобой напирал на растерявшегося служащего, манерно взмахивая руками во все стороны, — Взгляните-ка, взгляните! — перед носом рядового блеснуло слабо заточенное лезвие громоздкого оружия. — Пожалуйста, успокойтесь… — рассеянно залепетал еще молодой юноша, растерявший всякий контроль над ситуацией, — Что произошло с вами? Что это? — Что это?! — еще более раздраженно повторил мужчина, бросив прямо на бумаги грубый мясницкий топор, — На меня напали вот с этим прямо за переулком у вашего отделения! Куда смотрят жандармы? Где ваш главный? Я требую главного! Сейчас я учиню здесь справедливость! На шум сбежался весь отдел, вокруг стола столпилось с десяток человек рядовых, испуганно оглядывавших эксцентричного посетителя. Сидевший в углу секретарь тут же, не дожидаясь указания, убежал куда-то в дальние помещения. Остальные с неподдельным интересом оглядывали пострадавшего, однако никто не решался брать в руки орудие преступления. У неожиданного гостя явно был дар заставить себя слушать, и особенно когда он очень на что-нибудь злится. — Просим вас, не шумите. — Кто же знал, что такое может произойти? — Расскажите в деталях, как это случилось? — Вот здесь, за углом, двор, — с отлично подделанным встревоженным видом рассказывал мужчина, с удовлетворением внимая поступающему со всех сторон интересу, — там купеческая лавка, я закупаю у них материал… Впрочем, это неважно, это лишние детали. Сегодня я решил прийти к самому открытию, у меня знаете ли, и без того много забот имеется! Там еще было темно, я не разглядел, но… какой-то высокий человек в альмавиве подошел ко мне со спины из-за угла и замахнулся вот этим. Конечно, я успел отбежать, да и бандитам противостоять я умею: ударил его в… в самое уязвимое место, попытался ухватить за руку, но тот трусливо сбежал, юркнул во двор и скрылся. Вам, господа, известны перипетии в местных дворах. Подлец от страху обронил свое оружие, я поднял и сразу к вам! — он театрально вскинул руки, с досадой оглядывая ошарашенных рядовых, — Прямо близ отдела полиции произвол творят, о каком уважении к вам может идти речь, господа жандармы? Как, прикажите узнать, вы людей держите? А если оппозиция? Что будете делать? Даже за уличным сбродом углядеть не можете! — Позвольте спросить не по делу, — тихо тронул рассказчика за плечо щуплый, недавно вступивший на службу молодой человек, заметно покрасневший от того, что центр всеобщего внимания теперь перешел к нему, — вы случайно… вы случайно не Тодд? — Верно, он самый! — басисто усмехнулся откуда-то из-за спины юноши другой жандарм, чуть старше первого, и деловито разгладил редкие черные усы, — Ваша слава шагает впереди вас. Посетитель заискивающе улыбнулся, метнул в говорившего острый взгляд и уже более снисходительно проговорил: — Не знал, что даже в ваших кругах моя деятельность обсуждается. Весьма польщен. Видите ли, господа, боюсь предположить, но, похоже, напали на меня не случайно. Думаю, вы знакомы с историей, о которой я говорю со сцены… — Весьма противоречивая. — Верно! По этой причине я многим особам не нравлюсь, и вполне возможно, что кто-нибудь намеренно пожелал меня устранить. О, какая подлость! Люди путают меня и мой образ, но как можно?.. — актер выдержал выразительную паузу, и с презрительной усмешкой на губах продолжил, — Многие теперь с необоснованным недоверием относятся ко мне. Кто же мог решиться на подобного рода преступление, спросите вы? Кто-нибудь, к примеру, из ваших. Все резко отстранились, всюду по окружившей актера толпе начал раздаваться неопределенный шепот. Внезапное заявление казалось вполне весомым, однако открыто поддержать его никто не решался. — Где главный?! — вновь вспыхнул красноволосый мужчина, — Робеете, как невинные девки, а еще лучшим отделом зовутся! С вами мне не о чем толковать, зовите старшего. Однако долго ожидать не пришлось, спустя минуту откуда-то из дальних коридоров послышался холодный жесткий голос: — Что за шум опять? За ним мелкими шагами бежал, чуть сгорбившись, не менее напуганный, чем все остальные, секретарь: — Граф Учиха, послушайте, тут вышла такая жуткая неожиданность, тут заявление о покушении, видите ли, мы совершенно сбиты с толку. — Граф Учиха! — не дожидаясь представления, шагнул ему навстречу актер, в миг позабывший об обступивших его жандармах, — Какая забавная встреча вышла, не правда ли? Значит, вы заправляете этими лентяями? Итачи быстро узнал посетителя, в глазах блеснул неприязненный огонек, однако лицо его сохранило прежнюю холодность. Он давно желал переговорить лично с этим человеком, однако ни в каком случае к подобному свиданию подготовиться не мог. Это было свидание двух «соперников» — по-видимому, невозможное при складывавшихся обстоятельствах, но, однако же, состоявшееся. Сасори с самодовольной улыбкой высокомерного торжества отметил про себя едва заметно побледневшее лицо графа, исполненное недоверчивого изумления. — Что происходит? К чему вы разводите шум? — Взгляните-ка, — Сасори свободным жестом поднял со стола топор и взмахнул им прямо у самого носа графа, — узнаете? Вот с этим на меня напали. Не узнаете? А к чему же на рукояти герб вашего рода, господин граф? Соизвольте объясниться. Недоверчиво прищурившись, Итачи взял в руки топор, внимательно оглядел оружие. В действительности на нижней стороне темной рукояти виднелся хорошо знакомый ему герб. — Должно быть, его украли из нашего дома, — сделал очевидный вывод граф, — берите топор, этого человека и на допрос. Живее! Не давайте запутать себе мозги. Кагами, со мной. Остальные по местам, у нас рабочий день! Заслышав строгий голос старшего по званию, рядовые быстро разбежались по своим местам, виновато понурив головы и суетливо переговариваясь между собой. — С какой стати меня на допрос? — Сасори на мгновение растерялся, однако быстро принял свое прежнее нападающее положение. Он еще в ходе приготовлений понимал, что в этой задумке действовать и реагировать потребуется трезво и быстро, а в вопросах подобного рода игр он чувствовал себя куда увереннее других — театральное мастерство часто приходилось весьма кстати в реальной жизни, — Я числюсь пострадавшим. — Лишним не будет, — серьезно проговорил граф, разворачиваясь спиной к актеру, рядом с которым уже возник Кагами, настойчивым жестом указывающий следовать за графом, — я вам не доверяю, а в наше время проверять надо каждую дворовую псину. — прозвучало неприкрытое ударение на последних двух словах. Итачи отвернулся и быстро направился вперед, скрывая мелькнувшую на мгновение презрительную усмешку. Ситуация выходила из-под контроля, игру теперь вел граф. Сасори раздраженно скривился, однако вслух своего недовольства не выказал, рассудив в голове, что выгоднее будет вести себя сдержанно, чтобы не нарваться на излишние подозрения, и, к тому же, в качестве награды еще больше запутать жандармов. Актер, конечно, знал, что рискует, пускаясь в такие выверты, но уж когда он сам бывал возбужден, не боялся рисковать хоть на все, чтобы не отступаться от своей цели. Однако в голове его, несмотря на внешнее спокойствие, яркими красками рисовалось не менее десятка вариантов сладкой мести зазнавшемуся графу. В напряженном молчании прошли к кабинету допросов. — Проходите сюда, — жестом указал Итачи на один из стульев, усаживаясь напротив, — плащ и шарф можете повесить у входа. — Уютно у вас тут, — отозвался Сасори, скидывая с плеч широкий, не по размеру большой плащ. Он легким движением кинул его в руки растерявшемуся Кагами, прошел вперед и опустился на предложенное место с таким видом, словно делал графу большое одолжение своим присутствием, — шарф предпочту не снимать. В последние дни хвораю горлом, не хотелось бы потерять голос перед выступлением. Итачи недоверчиво прищурился, однако, поймав сверлящий взгляд напротив, принужденно отвернулся в поисках протокола. Опершись головой о ладонь, Сасори с интересом наблюдал за каждым действием жандарма, ни на секунду не отводя неприкрытого внимания. Под этим тяжелым взором любой другой начинал неопределённо спотыкаться в речи или уводить глаза, в то время как граф, пересилив в себе минутную неопределенность и зарождающееся чувство отвращения, быстро собрал бумаги, достал из верхнего ящика перо с чернилами и устремил свой холодный взгляд прямо в лицо собеседнику. Сасори почувствовал, как перед ним выросла неосязаемая толстая стена, сквозь которую пробиться никак не удавалось — граф хорошо умел отбрасывать поверхностные эмоции и прятать их глубоко в душе. И, конечно, Итачи чувствовал, как всеми своими манерами и словами актер пытается сломать эту стену, поэтому еще больше укрепил оборону. — Отвечайте быстро и не задумываясь. — твердо проговорил он, силясь прочитать в глазах напротив истинный мотив. По рассказам князя он знал этого человека, и оттого сразу понял, что его появление вряд ли знаменуется чем-то положительным. Кроме того, в глазах Итачи вся эта сцена в отделе выглядела так, словно зверь самостоятельно пришел в капкан, и оттого вызывала довольно противоречивую внутреннюю реакцию. Мужчина лениво кивнул, с азартной улыбкой подавшись вперед. — Полное имя? — граф взял в руки перо, аккуратным почерком начал заполнять протокол. — Акасуна но Сасори. — Возраст. — Двадцать девятый год идет. — Фамилия у вас французская. — Верно. Итачи кинул на него придирчивый взгляд: — Происхождение? — Родители из Франции приехали, мне тогда и года не было. — Значит, выросли тут? — Верно. — Сасори быстро наскучил этот допрос, заходивший явно не в то русло. — Где сейчас находится ваша семья? Француз язвительно усмехнулся, скрестил руки на груди: — На том свете. — Причина? — голос Итачи несколько поник. — Отец — по несчастному случаю, мать — от лихорадки. Это имеет отношение к делу, господин Учиха? Я вам не обязан отчетами из прежней жизни. — Все имеет отношение к делу. Ваша личность крайне примечательная, однако информации про вас мало, поэтому извольте отвечать. Род деятельности? — Театр, ремесло. — Конкретнее. — Заказы беру, этим и кормлюсь. Продаю деревянные изделия, марионеток, раньше игрушки делал, но сейчас и без того есть хорошие заказы. Театр — больше для души. — Известно ли вам что-нибудь о членах революционных кружков? — Мне известно только то, что на меня напали, а вы подозреваете мою причастность к подобного рода делам. — прошипел Сасори с видом окончательно выведенного из себя человека. — Возможно, кто-то из оппозиции напал на вас. — не изменяясь в лице, отвечал Итачи. — Им в этом нет никакой выгоды, а вот вам, господа жандармы, выгода есть, — вновь перевел стрелки актер, — наша пьеса многим показалась спорной. Что, если кто-то из стражей закона решил убрать меня? Вы хорошо осмотрели орудие преступления? Прикажите-ка принести. Столь резкое обвинение заставило графа встрепенуться, он с минуту оглядел самоуверенное лицо Сасори, но все же приказал Кагами принести топор. Когда рядовой вышел из помещения, актер мельком оглянулся, и, удостоверившись, что теперь в комнате никого нет, резко подался вперед так, что Итачи от неожиданности отшатнулся. — А что, если это были вы, граф Учиха? — громким шепотом процедил Сасори, стреляя в него многозначительным острым взглядом. — С какой стати мне на вас нападать? — отрешенно сказал Итачи. — Помимо политических мотивов и подозрений, — тонкая улыбка на губах мужчины начинала порядком действовать на нервы графу, — у вас имеются ко мне и личные счеты, верно? — О чем вы говорите? — О! Я вижу куда больше вас, дорогой граф. Вам недоступно многое понять, потому что мыслите вы в рамках четкого рационализма, но творцы… мыслят иначе, верно? Я хорошо вижу нити, которыми связаны души людей, такова уж странность организма. А вы эти нити отрицаете, — он откинулся на спинку кресла, чувствуя собственный триумф, — вы ненавидите меня за то, что я завладеваю тем, чем вы дорожите. Но, позвольте, разве я не имею на это права? Не смотрите на меня столь непонятливо, мы оба понимаем, о ком идет речь. В силу собственной нерешительности и незнания принципа работы человеческого тела вы не можете дать князю того, что ему требуется. Так почему же он не вправе найти это самостоятельно? Почему я не вправе дать это? Граф побледнел, и глаза его засверкали. Последовало минутное молчание. Он хотел было что-то сказать, однако в комнату вновь вернулся Кагами с уликой в руках. Он аккуратно положил топор на стол перед начальником. — Вот, смотрите, — указал Сасори так, словно прежнего их разговора и не было, — здесь, внизу, герб вашего рода. А выше еще какое-то изображение. Итачи присмотрелся: — Голова собаки и метла. — Верно, так теперь в народе изображаются жандармы. — Вы считаете, что один из нас добровольно выточил бы на рукояти своего оружия символ опричнины? Сасори деловито закатил глаза: — Кто из нас следователь, я или вы? Это же элементарно! Конечно, выточили, для отвода глаз и для того, чтобы запугать меня. Из головы графа все еще не выходили прежние слова Сасори. Разумно мыслить теперь удавалось с трудом. Что он имел ввиду? Неужели в действительности промедление может быть опасно? Актер, очевидно, пытался запугать графа, толкнуть на какие-то действия, однако сквозь пелену самоуверенности в глазах напротив от Итачи не ускользнула и искра лукавости во взгляде и голосе француза. Он понимал, что последующий разговор лишь еще более усложнит ситуацию, а марионеточник в действительности начинал спутывать нити в огромный клубок, выбраться из которого становилось все труднее. — Мы с этим разберемся. Дело откроем сегодня же, я проверю алиби всех своих подчиненных. Однако я считаю, что нападение никак не связано с жандармерией. Если здесь ваша теория не найдет подтверждения, мы передадим дело в рядовую полицию — покушения на убийство не являются нашей сферой деятельности. — Понял вас, — Сасори приметил спешку графа, вальяжно поднялся с места, — до встречи на балу, господин Учиха. Теперь граф был окончательно сбит с толку. От него не могла скрыться приторно-сладкая нить лживости и притворства в голосе актера, однако, даже если допустить, что он подстроил покушение на свою жизнь, то к чему ему делать это? Зачем мыши понадобилось самовольно прыгать в мышеловку? Внутренний рационализм не позволял графу найти в этой своей теории разумного обоснования действиям Сасори. Верно сказал француз, что художники мыслят иначе. Конечно, Итачи не мог знать о том, что актеру понадобилось переменить местоположение орудия действительного преступления. Преступления, сокрытие которого, возможно, было полезно даже для самого графа — узнай он о том, что совершил его брат, критичных последствий для отношений в семье и даже собственного здоровья Итачи было бы не избежать (его и без того вновь начали посещать периодические приступы бессонницы). Однако, помимо всего прочего, здесь была и другая причина, еще более непостижимая рассудительному уму. Да, здоровая, разумная и вполне обыкновенная мышь ни за что не забежит в мышеловку намеренно. Но существует иная, очень редкая, при том самая опасная мышь — та, которая залезет в мышеловку одно лишь для того, чтобы подразнить кота. Ей безразлично мнение окружающих, безумство стало ей совершенно привычно, а страх за собственную жизнь давно покинул ее. Безрассуден и крайне опасен в своем безрассудстве тот, кому нечего терять. Ведь главная ценность человека — жизнь, основополагающая жизни — нравственность. Страшен человек, избавленный от нравственности.

***

— Brother, let's go to lunch! (англ. — Брат, пойдем обедать!) С лестницы уже доносился громкий топот: — Бегу уже. Что у нас сегодня? Опять щи? В небольшой и в меру обставленной столовой князей уже был накрыт обеденный стол, Конохамару с салфетками расположился в дверях. Наруто и Дейдара усаживались рядом, они редко имели возможность обедать или ужинать вместе в силу постоянной занятости последнего в мастерской, однако такие моменты обоими Узумаки особо ценились. С самого раннего детства князей в их семье приемы пищи расценивались как хороший повод недолго провести время в теплом семейном кругу, и в настоящее время князья, пускай и не всегда, но старались не забывать эту, на первый взгляд, самую ординарную, но весьма приятную традицию. На небольшом столе, который, при особом желании, мог вместить около пяти-шести персон, был выставлен стандартный набор блюд, включая и те самые ненавистные старшим князем щи. Наруто, в свою очередь, более всего на свете обожал пряные щи с морковью и мясом, заправленные сметаной. С раздосадованным видом расположившись по правую руку от брата, Дейдара довольствовался куском того самого пирога с яйцом, рецепт которого все-таки выдал Чоджи кухарке семьи Узумаки. В последние дни младший князь стал замечать за братом непривычную для него немногословность, хотя тот старался не показывать виду своей странной задумчивости. Когда гимназисты в очередной раз собирались в гостиной князя, Дейдара избегал встречи с ними, не выходил из мастерской до того момента, пока компания вновь не разойдется, и как будто намеренно не желал слушать ни слова о продвижении расследования. В эти дни он оказался совершенно запутан — теперь Дейдара совершенно точно осознавал для себя, что не предотвратим тот момент, когда наконец придется сделать выбор. — Позвольте узнать-с, князь, — внезапно подал голос Конохамару, — мы поедем на завтрашний бал? — Я точно не смогу явиться, — по-свойски ответил ему Наруто, — поломанным ни в коем случае нельзя во дворец, сочтут дурным тоном. А повязку еще от силы недели две носить, — он крайне забавно и неловко кушал левой рукой, пока правая все еще находилась в зафиксированном положении, — вот если братец поедет… — Я не поеду. — отрезал Дейдара. Конохамару заметно поник, а Наруто, в удивлении раскрыв глаза, повернулся к брату: — Почему же? Ты всегда любил подобного рода мероприятия. — Не поеду, и все тут. Не лазай в душу, Наруто. Дейдара не хотел откровенничать с братом, как и с любым другим человеком. Он чувствовал, что здесь должен разобраться сам. Давеча от Сасори было прислано письмо такого содержания: «Эту бумагу сожги, как только прочитаешь. Я рассудил и понял, что теперь ты совершенно точно готов. Сейчас у меня нет возможности для встречи — приготовления к балу. Но в день бала, ночью, что-то запланировано. Утром читай газеты. Думаю, ты сразу все поймешь. Но не спеши с выводами. У нас есть, что рассказать тебе. Я вижу в тебе огонь свободы. Эту записку я отсылаю на свой страх и риск, в надежде только на твою честность. На следующий день после бала в 18:00 приходи ко мне. Ты многое поймешь. P.S. — все же считаю себя обязанным предупредить, хоть и надеюсь, что эта приписка послужит лишь формальностью и мерой предосторожности. Я бы очень не хотел, чтобы мое письмо попало не в те руки. Дождись встречи. В противном случае — наши методы не лучше жандармских». О письме Дейдара никому не сказал, однако и не сжег его. Измятая по углам бумажка, сложенная вчетверо, все еще лежала во внутреннем кармане жилета. От того, что и Сасори, и Итачи, будут присутствовать на нашумевшем балу, князю ужасно не хотелось появляться там в столь неопределенном для себя состоянии. Он решил, как и наставлял мастер, переждать несколько времени, дать себе время разобраться в собственных идеях и взглядах. Несколько минут младший князь ел молча, с упоением дожёвывая остатки наваристых ароматных щей. После того, как с первым блюдом было покончено, и принесли чаю, Наруто небрежно вытер салфеткой уголки губ и завел новую беседу: — Уже совсем скоро на учебу выходить вновь, последний год обещает быть весьма непростым. А мы все еще на полпути в расследовании. Радует только то, что наконец появились хоть и небольшие, но все же следы. — Когда ваша Гимназия на учебу заступает, хм? — поинтересовался старший князь, который все свои школьные годы провел в Англии и совершенно не знал местных порядков в обучении. — Все заведения с сентября открылись, а мы — с октября. Месяц нам лишний погулять дали, пока в Гимназии новых учителей для нас экзаменовали и здание ремонтировали в отдельных кабинетах. Хотя, мне кажется, и без того наша Гимназия красивая… Впрочем, — князь встрепенулся и вернулся к излюбленной теме, — хорошо, что я на поправку теперь иду. Давеча вот, помнишь, я выезжал из дома? Так я на настоящем месте преступления побывал! Приятели отвели. Тебе бы видеть, какой кавардак творится… и кровь есть, и улики страшные, и мрачно так… Это вот в той квартире, где мы ту тетрадь нашли, помнишь показывал? — Жуть, не рассказывай, хм, — негромко вздохнул князь, — знать не хочу. Он не высидел и десяти минут после этого недолгого разговора, быстро допил чай и покинул столовую под предлогом занятости в мастерской. Наруто непонимающе глянул вслед брату, вслух пожаловался: — Сам не свой, будто на игле сидит. — Бесовской дух вокруг него бродит, — тихо отозвался Конохамару. Наедине с Наруто он чувствовал себя более раскрепощенно, — князь, у вас нет мыслей, что брат ваш в темные дела впутывается? Когда я слушаю некоторые его речи, меня аж дрожь берет. — Не переживай, Конохамару, — с деланным спокойствием проговорил Наруто в попытке успокоить более себя, чем лакея, — у него в душе света куда больше, чем тьмы. Князь допил чай, поднял хитрый взгляд на юношу: — К слову, ты по какой причине про бал интересовался? Тебе не все ли равно должно быть? Лакеев ведь ко двору все равно не допускают. Конохамару замялся, потупил взгляд. Князь не хотел долго мучить его своим строгим тоном, поэтому, не дожидаясь ответа, рассмеялся и продолжил: — Многие богатые представители дворянства мечтают о таком счастье, которое есть у тебя. Не каждому дано влюбить в себя баронессу. — Что вы говорите?! — воскликнул юноша. — Не притворяйся, мы с Хинатой давно все приметили. Не знаю уж, как у Хьюг, но лично я не против, а даже очень поддерживаю искренние чувства. — Но князь… — Конохамару зарылся носом в лазурный шарф в попытке скрыть проступивший на щеках сентиментальный румянец, — не рано ли говорить о любви? Не думаю, что она… — Вы то и дело бегаете по углам, чтобы остаться наедине. Конохамару, смотри правде в глаза: будь она из той категории дворянок, которые судят человека по сословию, она бы не стала каждую неделю посещать нашу квартиру. У вас глаза блестят, — князю самому отчего-то стало радостно на душе, — вот когда она приедет, обязательно скажи ей то, что в действительности лежит на душе. Быть может, если бы я не видел, как ее глаза блестят, я бы еще сомневался… Но Хината тоже говорила, что в твоей даме зарождается это сильное, светлое и самое прекрасное. Так что соберись с силами, ты ведь не из простых, я тебя знаю! — глаза князя светились необычайно чистым голубым светом. Всегда светлые и яркие, в моменты подобного рода откровений они вспыхивали и загорались по-особенному, пробуждая в собеседнике какое-то непреодолимое чувство уверенности в хорошем, положительном окончании любого его начинания, — Любовь, живущая в человеке, никогда не позволит его сердцу погрязнуть во тьме. — внезапно для себя добавил Наруто и ударил себя по лбу, — Точно! Как я раньше не сформулировал эту мысль? Это и брату очень даже подходит. — Верно. Быть может, в действительности не о чем беспокоиться. — мягко улыбнувшись, добавил лакей.

***

К вечеру следующего дня во дворец уже начали съезжаться важные и принаряженные гости. В девятом часу зазвучала торжественная музыка, прием был официально открыт. На этот раз среди гостей подавляющее количество составляли богатые снобы, меньше было слышно смеха и молодых звонких голосов. В главном зале ослепительно сверкали дорогие ожерелья, эполеты и лацканы фраков, по углам собирались давно знакомые компании, а в центре в быстром танце кружились пары. Шелест юбок застилал глаза, всюду расходились неспешные разговоры о политике, театре, искусстве и последних новостях высшего света. В попытках вернуть себе бывалое озорное веселье Сакура танцевала с приглашавшими ее кавалерами мазурку, вальс, кадриль. Однако каждый раз она взглядом выискивала в толпе одного единственного человека и, не оставляя по-детски наивной надежды, мечтала о том, как тот подойдет к ней, заливаясь искренними сожалениями, будет просить ее согласия на танец. Но этого не происходило, поэтому девушке оставалось лишь продолжать безуспешные попытки забыться в танце с молодыми, не особо интересовавшими ее кавалерами. Не могли молодые дворяне упустить возможности пригласить столь прекрасную даму с чарующим цветом волос и большими, лучистыми глазами. Одета она была, как и всегда, следуя последним эталонам моды, в скромно декольтированное шелковое платье нежно-розового цвета с небольшим шлейфом, украшенное многочисленной ювелирной россыпью. Весь этот тонкий, приковывающий к себе взгляды образ сверкал и искрился в золотых огнях дворцовых украшений. За изящным кружевным веером, казалось, прячется тонкая игривая улыбка, однако на деле она скромным жестом прикрывала лицо, выискивающим взглядом рассматривала толпу, и с каждым разом все более разочаровывалась. Совершенно отдаленными казались разговоры приятелей, настроение которых тоже не предвещало веселого завершения вечера — не хватало бурного огонька и заразительного смеха князей, отсутствие которых в молодых кругах привнесло в беседы лишь скуку и неопределенность. — Сегодняшний вечер напоминает один из тех, что давались еще до появления князя в наших кругах, — сонно проговорил Шикамару, — бал, проводимый лишь для развлечения богатых снобов. Даже наших французов сегодня нет, и как-то скучно совсем без них… — Я слышала, Темари себя неладно чувствует, — тихо сказала Хината, — а братья не стали ее оставлять. Шикамару заметно встрепенулся, однако ничего не ответил. Заметив неозвученный вопрос в лице друга, вместо него поинтересовался Чоджи: — Серьезное заболевание? — Нет, — успокоила их Ханаби, — скорее лишь утомление. Но для торжественного вечера не самое лучшее состояние. А что же князья? — Очевидно, Наруто не полагается с его травмой находиться на вечере. — проговорил Неджи. Беседа шла лениво, неспешно. К гимназистам приблизился парадно одетый старший граф. Из всей семьи на балу присутствовал только он и его отец, в то время как графиня осталась на даче вместе с младшим сыном. Итачи, приодетый в парадный мундир со стоячим воротником и двумя рядами серебряных пуговиц, в свете дворцовых огней невольно приковывал к себе излишние восхищенные взгляды. Многие светские дамы оборачивались и всеми силами старались привлечь внимание статного жандарма, однако тот казался на редкость сдержанным и неразговорчивым в этот вечер. — Добрый вечер, господа, — кивнул Итачи гимназистам, поздоровался за руку с Неджи и продолжил, — не знаете, по какой причине сегодня отсутствуют князья? — Сами гадаем, — ответил Киба, — младший еще оправляется от травмы, а насчет старшего только легенды слагать. — И я не знаю, — кивнул Неджи, — быть может, тоже занемог. Итачи еще несколько времени побеседовал с юношами ради приличия, после чего вновь вернулся в круг отца. Среди гимназистов в одиночестве делать ему было нечего. — Как там Саске? — поинтересовался граф. Угрюмое лицо Фугаку не предвещало хороших новостей. — Идет на поправку, — на удивление сына ответил он, — в лучшем случае в ближайшую неделю вернемся. Ты не смотри, что я столь нерадостен, это от того, что предвкушаю то количество работы, которое ожидает меня по возвращении. Что там в отделе? — Справляемся. — скупо ответил граф. Когда отец вновь присоединился к разговорам среди чиновников, Итачи, оставаясь в нескольких шагах от него, внимательно рассматривал толпу пышно разодетых гостей. Взгляд путался в бесконечном разнообразии фраков, мундиров и костюмов, снующих всюду и мешающихся в череде сменявших друг друга танцев. Наконец взгляд остановился на небольшой компании людей, значительно отличавшихся от общей массы гостей своим весьма своеобразным внешним видом. У двоих из них ярко-алым светом горели волосы, а третий скрывал лицо за маскарадной, на первый взгляд, маской, хоть вечер и не был заявлен как маскарад. Несколько забывшись, Итачи долго глядел на них, силясь по губам прочитать, о чем ведется разговор, однако взгляд его поймал уже хорошо знакомый по недавнему инциденту актер, остро улыбнулся и в деланно вежливом приветствии кивнул головой. Граф резко отвел взгляд, не желая тешить мужчину собственным вниманием. — Хидан на позиции? — тем временем строго проговорил Нагато, намеренно понижая голос. В мелодичном звучании оркестровой музыки его было едва слышно. — Да, — отозвался Обито, поправляя плотные черные перчатки, — остается надеяться, что цель определена правильно. — Сомневаешься в моих источниках? — усмехнулся Сасори, — Впрочем, нам с вами, mes amis, остается только ждать развязки и хорошо отыграть сегодняшние роли. — (фр. — друзья мои) он состроил на лице благородную улыбку и откланялся в один из кругов, в котором его в трепетном нетерпении рассматривали мужчину несколько восхищенных дворянок. В предвкушении повторного показа пьесы, они заваливали актера вопросами о тайном значении истории, о декорациях, о труппе. По виду его трудно было догадаться о неблагородном происхождении: Сасори, не обделенный от природы изысканным, хоть и местами специфичным вкусом, для столь важного мероприятия подобрал качественного пошива дорогой фрак с пуговицами из серебра, на шее у него с особой педантичностью был подвязан светлый атласный галстук, скрепленный также посеребренными булавками. Актер с нескрываемым интересом держался в окружившем его кругу дворян, к обществу Императрицы старался не приближаться и даже не глядеть в ту сторону, где собирались министры. Он проводил время, деловито отвечая на многие поступавшие вопросы о своей театральной деятельности, о взглядах на искусство и литературу. Поступали даже кокетливые вопросы о личной жизни, в ответ на которые актер лишь деланно улыбался или уклончиво отвечал в остроумной манере. Среди гостей не утихали и разговоры о неспокойной обстановке в мире. Впрочем, обстановка в мире никогда не была спокойной. Но извечная борьба французов и немцев была одной из излюбленных тем для обсуждений в светских кругах, в особенности среди тех, кто хотя бы самую малость понимал в политике, и оттого в подобного рода разговорах чувствовал себя на голову выше других: — Франция напала без официального объявления войны, вы слышали? — Ne vous en faites pas, немцы смогут дать отпор — с точки зрения Франции подобного рода выступления безрассудны, страна еще не оправилась от Великой Войны. (фр. — Не беспокойтесь) — Главное, чтобы конфликт не задел и нас. Лес рубят, а щепки летят. И с чего бы им развязывать войну вновь? — слышались голоса. — Это вопрос умов командиров. Я слышал предположения о том, что борются за территории влияния Англии. — А что же Англия? — Держит нейтралитет. Забавно, конечно, но долго она так меж двух огней не протянет. Тем временем литератор уже подплыл к Императрице, незатейливо пританцовывая. В кругах приближенных его уже хорошо знали как на редкость забавного и смешливого молодого человека, а про загадку личности строили лишь бесчисленное количество предположений. Иные из них казались совершенно фантастическими, остальные были чуть более приближены к реальности. Это стало сродни развлечению при дворе, среди фрейлин и гвардейцев — слушать небылицы забавного шута и между собой строить различного рода теории. Когда Императрица увлеклась беседой со своей фрейлиной, среди чиновников вновь начались невеселые разговоры: — Господин Фугаку, вы уже наслышаны о том, что происходит в обществе? — Хиаши в этот вечер был особенно серьезен. — Слышал. На днях я возвращаюсь в город, наведу порядки в жандармерии, хотя мой сын и без того с этим прекрасно справляется. В любом случае, козни и наговоры оппозиции — это не наша вина. В наших отделах все работают как часы. — А что же Мадара Учиха? — Мы не можем его более подозревать, — вмешался в разговор Какаши, — если в последние месяцы он занимал пост командира жандармерии лишь для виду, а на деле все дела проводились без его вмешательства, тогда каким образом он мог прознать про все эти мерзости, о которых пишет статья? — Верно, — кивнул Фугаку, — согласно нашему плану от Мадары все утаивалось. Значит, брешь не в нем. — Из-за этой статьи недоверие к короне растет, — процедил Хиаши, — чиновникам не доверяют, а жандармов называют опричниками. Оппозиция творит, что хочет. Благодаря им положение власти в стране становится крайне шатким. За последние сто лет такая ситуация случается впервые. Пожалуй, в последний раз подобная сумятица творилась во времена двоевластия царей Индры и Ашуры. Тогда это повлекло много кровопролитий. Не хочется, чтобы раскачка трона повторилась вновь. — Не переживайте, господин Хьюга, — прошелестел спокойный голос Орочимару, который минуту назад уходил за бокалом шампанского, — первостепенно вам и графу требуется озаботиться исчезновением людей, нежели глупыми слухами в обществе. Люди пропадают в настоящее время, а вы заботитесь вопросами разговоров. Разве вы не знаете наш народ? Поговорят и забудут через пару месяцев. — Дело о пропажах уже ведется. — недовольно поджал губы барон. Разговор прервал заливистый смех Императрицы. В противоположной стороне круга уже вовсю разыгрались озорные речи приглашенного актера. — Позволите непристойную шутку, Ваше Величество? — кланялся ей Тоби. — Удиви меня, mon ami. Твое счастье, что я сегодня не отказываюсь от champagne. (фр. — шампанское) Тоби выразительно вскинул вверх левую руку и громким полушепотом начал: — Все мы знаем нашумевшую статью, верно? Много чего лживого там изречено, но особенно смеялся Тоби, когда прочитал о том, что жандармов приравнивают к опричникам. Уж что-что, а с этим Тоби крайне не согласен! Быть может, при Императоре было и так, но сейчас уж точно не так. И, даже если допустить, что при Его Величестве Хашираме жандармы числились опричниной, тогда кто же был Учиха Мадара в такой трактовке? — Кто? — с интересом протянули голоса. — Федора Басманов! — с присущей ему театральной аффектацией закончил Тоби. Не все поняли его шутки, однако, заметив, как усмехнулась Императрица, не обделенная самоиронией, и многие другие начали тихо посмеиваться. — Ты как всегда невероятно смел в высказываниях, Тоби, — шутливо произнесла Цунаде, — а все от того, что лица мы твоего не знаем. Без лица любой смел. Стоявший неподалеку Какаши шепнул Гаю: — Очередной шут Императрицы. Среди гимназистов тем временем тоже разыгрались споры. Уже завтра наступал первый учебный день выпускного класса в Гимназии, от чего бал для многих ознаменовался завершением сумасшедших каникул, подаривших множество как жутких и неприятных, так и невероятно веселых и теплых воспоминаний и новых друзей. Смешанные чувства оставили за собой прошедшие свободные месяцы, при этом останавливать порядком набиравшее обороты расследование никто не собирался. — Шикамару, что планируете делать дальше? — интересовался Неджи. — Первостепенно проверим дела, которые вел пропавший судья. Да, этих дел у него огромное количество, а если еще и прибавить те, что были скрыты от всеобщих глаз… Но у нас много рук, поэтому вместе как-нибудь управимся. Очевидно, что столь властолюбивый судья вполне мог перейти кому-то дорогу. От этой точки и будем плясать. — Еще та квартира, где мы нашли кровь. — напомнил ему Чоджи. — Точно, еще найдем родственников или знакомых того старика, в доме которого нашлись улики. Помнишь, я рассказывал про то, что у него там надругательство над образом обнаружилось? Есть предположение, что старичок либо спутался, либо перешел дорогу каким-нибудь масонам или что-то вроде того. Надо найти родственников, чтобы узнать, каков у него был круг знакомств. — Думаете, они вам скажут? — Попытка лишней не будет, особенно в таком деле, где мы сами не знаем, чего ищем. — Придется совмещать эти дела с учебой. — обреченно вздохнул Ли. — Жаль, что князя сегодня нет, — тихо проговорила Хината, — совсем тоскливо без него. Она мельком глянула на сестру, глаза которой с самого начала бала заметно поникли. К этому вечеру Ханаби готовилась особенно долго и трепетно — сегодня она была готова наконец решиться. Пойти против правил, против отца и всего светского общества и решиться на отчаянный, абсолютно сумасшедший шаг. Еще в карете у младшей баронессы с особенной силой билось сердце, она не находила себе места от волнения, однако все приготовления и переживания оказались напрасны. Князья не приехали. А значит, и их прислуга тоже. В голове Ханаби разом рухнула красивая картинка давно приготовлявшейся мечты, казалось, если это не произошло сегодня, значит, не состоится никогда. Она ловила на себе сочувствующие взгляды брата и сестры, и оттого на душе становилось еще более тошно. С самого утра этого дня Хинате ужасно нездоровилось. Однако всеми силами старшая баронесса старалась скрыть собственное недомогание, чтобы не обременять родных и не задеть волнительное настроение младшей сестры. В продолжении всего вечера неприятное чувство, сдавливающее грудь, еще более усиливалось с каждой минутой. Теперь ко всему прочему прибавился оглушающий звон в голове, стоять на ногах становилось уже практически невозможно. — Хината, с тобой все в порядке? — баронесса услышала обеспокоенный голос брата. Ей стало еще хуже. Все вокруг заволокла полупрозрачная матовая дымка, по бокам картинка мира совсем размывалась и становилась неразличимой. Жгучее чувство изнутри усиливалось, словно предваряло нечто еще более страшное. — Простите, кажется, мне нездоровится… Прости, Ханаби. Юноши разом встрепенулись: — Воды? — Быть может, тебе стоит отправиться домой? — Или попросим Императрицу дать покои? Она не откажет! — Нет, нет, — вымученно улыбнулась Хината, не заметив, что за плечи ее поддерживают большие и теплые руки брата, — я, пожалуй, просто поеду домой… Неджи, передай, пожалуйста, отцу о моем отъезде. Надеюсь, он не разозлится. — Не беспокойся, он обязан понять, — произнес Неджи. Аккуратно придерживая сестру за побледневшие плечи, он мелким шагом повел ее к выходу из дворцовой залы, минуя кружки светских дам и кавалеров. У выхода они остановились, барон внимательно заглянул в лицо сестры, — Хината, у тебя глаза словно потемнели. Нет, так не пойдет, я еду с тобой. Ханаби все объяснит дяде. — Нет! — от неожиданности даже вскрикнула баронесса, — Не надо, Неджи, прошу. Я доеду, там прислуга меня сопроводит, все будет хорошо. Пожалуйста, только не надо тебе со мной. — девушка уже едва стояла на ногах от волнения. Она сама едва сознавала, от чего выходит подобная реакция, но чувствовала, как в уголках глаз скапливаются маленькие бусинки слез. Неджи с тревогой глянул на нее, подхватил под руку и повел к карете, тихо проговорив: — У тебя, кажется, бред… Хорошо, как знаешь. Мы приедем ночью, после бала. Попроси прислугу приглядеть за собой. Дома сразу иди в свои покои, прикажи чаю с медом, поняла? С вымученной улыбкой на лице Хината подняла на него чуть потемневшие глаза, благодарно кивнула и села в карету, головой облокотившись о бархатную обивку стен. Все вокруг смешивалось, и странное, совершенно новое для нее ощущение, граничащее даже с мистицизмом, накатывало по всему телу. Стук колес смешивался в единый звучный гам, и бесчисленное количество мыслей одновременно роилось в голове. Тем временем Неджи вернулся в залу. Первостепенно он проследовал к отцу, в деталях все ему разъяснил и еще несколько времени постоял близ чиновничьего круга, где шли оживленные споры о внутренней политике и заключенном недавно мире со странами-соседями. На протяжении всего этого времени барона не покидало режущее чувство, словно он по своей воли бросил сестру в болезненном состоянии, совесть грызла его изнутри. Не подходя к компании гимназистов, Неджи не выдержал, через четверть часа после отъезда Хинаты поймал извозчика и, приказывая погонять лошадей как можно скорее, направился в особняк.

***

Вопреки указаниям брата, Хината, вернувшись домой, не проследовала сразу в свои покои. Сердце ее билось бешено и нескладно, страшное предчувствие томилось в груди и перехватывало дыхание. Баронесса, подбирая на ходу пышную юбку, обежала каждую комнату особняка, везде останавливалась близ прислуги, убеждалась, что в доме, помимо нее и крепостных, никого нет. Однако странное беспокойство одолевало сердце. Ноги уже подкашивались, но лечь Хината никак не могла. Оставалась одна единственная комната на первом этаже, всегда закрытая для всех посторонних, включая даже крепостных, содержавшихся в доме. Это был кабинет отца. Девушка, тихо ступая, медленно подошла к двери, прислушалась, не решаясь коснуться тяжелой позолоченной ручки. В этом крыле дома почти никого не было, вся прислуга столпилась в противоположном крыле, предпочтительно на верхних этажах — приготавливались и прибирались господские покои перед возвращением барона и остальных членов семьи с бала. За тяжелой белоснежной дверью не слышалось ни единого постороннего звука. Хината почти не дышала, мистический страх отчего-то одолевал ее, внутреннее настраивал бежать. Однако, пересилив надуманные переживания, девушка подрагивающей рукой коснулась дверной ручки, потянула на себя. В нос хлынул хорошо знакомый запах отцовских духов и залежавшихся старых книг. Хината мягко ступила внутрь, мельком оглянулась. Никого. Вся комната звенела оглушающей тишиной. Баронесса облегченно выдохнула, и даже прежнее нервозное состояние ее поутихло. В кабинете отца, как и во всем доме, нет абсолютно ничего и никого, нарушающего привычный ход жизни. Хината облегченно прикрыла глаза. Отец никогда не оставляет открытым окно. Внезапная мысль пронеслась в голове. Хината почувствовала, как с новой силой трясутся плечи, как кожа ее холодеет. Только теперь в тишине она смогла различить один единственный, совсем не приметный, сливавшийся со всем остальным миром звук. Звук притаенного чужого дыхания. Хината резко обернулась в суетливой попытке бежать. Однако минуты ей не хватило для того, чтобы успеть выбежать из кабинета. Дверь захлопнулась резким ударом. Ручку сжимал высокий широкоплечий человек, до этого ровно стоявший в узкой выемке между стеной и одним из массивных книжных шкафов, упирающихся в самый потолок. С полминуты Хината пыталась выговорить какие-нибудь слова, мольбы, просьбы о помощи или хотя бы крик. Голос комом встал в ее горле, с губ срывалось лишь тихое подобие писка. Человек, судя по широко раскрытым глазам, хоть и ощущал собственное превосходство и контроль над ситуацией, но явно не ожидал подобного поворота. Лицо его скрывал подвязанный на затылке плотный черный платок, перекрывавший нос, губы, подбородок и спадающий на крупную шею. Голову тоже покрывало некоторое подобие ткани, оттого разглядеть возможно было только глаза, острым лезвием метавшие нехорошее намерение. Это была смерть. Холодная, жестокая и не щадящая никого. Крупная фигура, облаченная в огромную черную тальму без рукавов, ткань которой крупными складками стекала по широко расправленным плечам. От испуга баронесса не сразу распознала оружие в руке незнакомца. Коса. Совершенно обычная, несколько потрепанная в работе и плохо отмытая крестьянская коса. — Господи, услышь меня в этот час. К Тебе прибегаю, и Тебя молю, услышь меня… — от отчаяния по щекам Хинаты покатились слезы, она в исступлении шептала о спасении. — Молишься? — в недоумении крикнул мужчина, — Не кричи, дева, ты мне не нужная! Стой смирно и оставь Господа, пока не явится истинная цель. Тихо! Не спасет тебя молитва, ведь пред тобой человек, Богом оберегаемый, и потому на моей стороне будет правда. — Богом оберегаемый?.. — тихо повторила девушка, мелкой поступью отходя назад. — Верно, — внезапно засмеялся громкий голос, напирая на нее, — мои цели истинны и благи, от того на моей стороне будет правда. Спасешься, только ежели рот свой сейчас же закроешь. Вся ваша праздная общность тонет во грехе и алчности, не пытайся взывать к Богу, он не ответит пороку. Бог видит и преподносит дары только верным, а неверных ждет кара! Кара, осуществимая руками Божьими! — Бог не осуществляет кару, Бог любит равно каждого и не назначает палачей, — обрывающимся голосом шептала Хината, от страха прижимая к груди трясущиеся руки, — он нам друг и властитель небесный, а истинный грех стоит предо мной. — Истинный грех?! — взбесился мужчина. — Кто же, если не он? — Я истинно Божий закон понимаю, и никого выше идола своего не вижу и не чту. Кто ты такая, чтобы знать о вере? — В вас языческое идолопоклонничество, но никак не вера, — не сдержавшись, уже громче произнесла Хината. От мыслей о спасении всякой души она несколько осмелела, отняла от груди руки и выпрямилась всем своим станом, — если вы пришли за моим отцом, заберите лучше меня! Убейте! Но душу вашу уже ничем будет не спасти, ведь вы на смертный грех хотите ступить, и не из нужды, а из праздных желаний. Вы явили образом своим смерть и пускаете порок в свою душу. Если отступитесь сейчас, покаетесь, то будет вам свобода, а иначе — лишь вечная мука. Мужчина на минуту остолбенел, в тупом непонимании глядел в сияющие чистым светом глаза. Однако свет этот не пробивался сквозь пелену слепого преданного фанатизма, и оттого слова баронессы звучали для него пустым оскорблением взглядов. — Как смеешь ты усомниться в истинности веры моей?! Он набожно перекрестился, подхватил правой рукой косу и еще ближе подошел к сжавшейся в один миг девушке так, что между ними теперь оставалось не более двух шагов, однако того хватило для размаха остро заточенной косы. Гнев оказался сильнее верности целям. Столкновение взглядов привело лишь к гневу. Никакие слова не могли остановить слепое следование идолу. Искренность и чистота баронессы лишь взбесили его, разожгли разъяренное пламя раздора. Пришлось забыть об изначальном своем назначении, безразличны стали последствия. Все, чего он желал теперь — уничтожить того, кто не верует в его толкование. Перед тем, как зажмуриться, Хината увидела перед собой обжигающий блеск жестоких, безумных глаз. Слух пронзил режущий воздух лязг косы. — Хината! Стой, гад! До удара оставалось чуть менее нескольких секунд. Твердая рука уже взмахом рассекала воздух. Неджи опоздал. Он много думал до этого о такого рода моментах. Ведь есть же люди, такие как его отец, кто в секунду критическую, безвыходную, сделает все, чтобы спасти другого. Неджи всегда приходил к выводу о том, что он из тех людей, кому требуется размышление. Оттого он никогда не понимал поступка своего отца. Смелым и невероятно нравственно сильным характером требуется обладать, чтоб решиться на отчаянный шаг во имя даже самого близкого человека. А что, если нет времени на раздумье? Что, если в запасе всего одно мгновение? Неджи никогда не мог ответить себе на этот вопрос конкретно. Честного ответа на него не найти, ведь в мирное время, в спокойной обстановке, иной человек ответит совсем не так, как поступит в действительности. «Значит, мы все-таки похожи, отец». — пронеслось в голове перед тем, как мир погас навсегда. Он не раздумывал и мгновения. Родилась единственная мысль — мысль о том, чтобы спасти. Спасти любой ценой. Незнакомец стоял слишком далеко от входа, Хината застыла на месте. В попытке оттолкнуть ее Неджи попал под твердый взмах лезвия. Он успел толкнуть сестру в сторону, но времени не хватило для того, чтобы перехватить руку нападавшего. Перед глазами все заволокло непрозрачной дымкой слез. Хината не успела поднять головы, когда мужчина с косой скрылся, на ходу выбив перед собою окно. — Не смейте переходить нам дорогу! — выкрикнул он. Незнакомец успел быстро понять, что произошло, и так же быстро сбежать. Хината не кричала. Наклонившись над телом брата, она бессвязно шарила руками по исполосованной насквозь груди, тонкие белые пальцы девушки утопали в крови, нижняя челюсть тряслась от ужаса. Марая шею и руки брата, она в исступлении пыталась нащупать последние отголоски жизни, но сердце уже остановилось. Он умер быстро. Умер, спасая ее. Не задумавшись не на секунду. На звук разбитого окна в комнату сбежалась прислуга. Всюду началась суматоха, паника, молодая служанка едва не упала в обморок. Но Хината не слышала всего этого. Она все так же застыла на коленях над бездыханным телом, чувствовала, как по щекам сползают теплые дорожки слез. Смерть смотрела ей прямо в глаза, этот взгляд перед собой она запомнит на всю оставшуюся жизнь. Тяжелое, холодное и одновременно обжигающее дыхание смерти. Отяжелевшая голова упала на шею Неджи. Не чувствуя рук, девушка крепко обнимала его, пока плечи ее сотрясались в беззвучных рыданиях. Совершенно одна, без защиты и помощи, она не отпускала брата, не верила, что обнимает теперь лишь бездыханную оболочку, не чувствовала, как на виски и лоб прилипает еще горячая кровь. Спустя десять минут в доме появились Гаара и Канкуро, услышавшие крики и суматоху в соседнем особняке. Быть может, если бы Хината оставалась совершенно одна в тот вечер, она так и не смогла бы отпустить похолодевшее тело брата. Забывшись, девушка плакала, крепко сжимая руки красноволосого француза, он аккуратно гладил ее по голове, не в силах вспомнить ни единого слова сочувствия. В это время Канкуро распорядился послать за бароном. Оставив Хинату на брата, он руководил ошарашенной прислугой, отдавал указания о том, чтобы звали фельдшера, жандармов, полицию. В остаток вечера, пока в дом не вернулись Хиаши и Ханаби, юноши, не задумываясь, спасали Хинату от накрывшего ее отчаяния. Уговаривали оставить особняк и пойти на время к ним, в спокойной обстановке переждать, пока полиция не осмотрит место преступления. Однако Хината отказывалась, в эту минуту меньше всего ей хотелось покидать родной дом. Похороны прошли на третий день. Проводились они тихо, без лишних гостей. Присутствовали только члены семьи и близкие друзья барона. В вечер после похорон князь остался в комнате Хинаты. Они проговорили всю ночь. Она плакала у него на коленях, и он тоже не мог сдержать слез. Мягкой ладонью обнимал ее, целовал в лоб в неуклюжих попытках успокоить, и в эти моменты действительно становилось легче. Князь, не скрывая светлой улыбки на лице, много говорил с Хинатой, вспоминал о том, как они все впервые познакомились, как вместе сидели подолгу вечерами, каким забавным и милым был Неджи в тот день, когда пришел извиняться перед сестрой и раз и навсегда переменил собственное мировоззрение. — Наруто, — тыльной стороной руки стирая из глаз мелкие бусинки слез, твердо проговорила Хината, — я хочу присоединиться к расследованию. Довольно мне стоять в стороне. Я продолжу то, что начал Неджи, он будет гордиться всеми нами. А сейчас он в лучшем месте. Там, где нет тоски, страхов, горечи. Он рядом со своим отцом. — Но, Хината, это… — Знаю, что опасно. Знаю! Мне надоела слабость. Он погиб из-за моей слабости, понимаешь? Не пытайся переубедить, не выйдет. Я возьму его дела в свои руки. Мы обязаны сделать так, чтобы больше не умирали люди. Чтобы не было больше невинных жертв чужой игры.