Союз Кровавой Луны

Что должно было произойти? Почему газеты молчат? На следующий день после бала Дейдара перечитал все утренние номера ежедневных газет. Ни в одной не оказалось ни слова о чем-нибудь из ряда вон выходящем. Страницы пестрили рекламой, афишами, анонсами, модными находками Запада и вполне будничными новостями из жизни страны. Колонки рассказывали о прошедшем императорском вечере, недавнем собрании министров, очередном цензурном указе и открытии новых классов в столичной Гимназии. Из головы князя не выходили строки из письма Сасори, он точно знал: что-то должно было случиться. Значит, газеты умалчивают. Либо не знают. И правда, новость о нападении оппозиции на семью известнейшего барона Хьюга была предана огласке только на третий день после похорон. Барон, как и его дочери, не желал шума вокруг своей личности в столь непростое для всей семьи время. Даже близкие друзья были поставлены в известность лишь только за день до похорон, когда жандармы наконец оставили тело в покое, и составлялись последние приготовления к погребению. А сегодня, первого октября, Наруто, как и все ученики Гимназии, еще не зная о трагедии, ранним утром отправился на уроки в крайне приподнятом расположении духа. Травма его не прошла до конца, однако врач заявил, что посещение учебного заведения князю может быть вполне дозволено, если тот при этом будет сохранять аккуратность и соблюдать все предписанные меры безопасности. Юноши, уже порядком соскучившееся по беззаботным учебным дням, в первый день даже не вспоминали совсем ни о расследовании, ни о других делах печальных. Давно не чувствовали они свежего запаха утреннего класса, чуть поскрипывающих деревянных парт и обветшалых книг, огромными стопками сложенных в шкафах. Во время перерывов от скуки разрисовывали чернилами повязку князя, ставили на ней росписи и мелкими, расплывающимися на ткани буквами выводили короткие пошлые шутки. Первый день обучения, за которым вновь предвещалась череда крайне неприятных новостей, стал сродни глотку свежего воздуха для утопающего. И даже учителям было отчего-то радостно вновь услышать заливистый многоголосый смех, наполняющий опустевшие совсем недавно классы, и резвый топот в коридорах. Гимназия вновь расцветала множеством молодых взволнованных голосов. Там, за гранью дозволенности, предчувствуется некая бессознательно тяготящая истина. Но если переступить черту, путь назад будет закрыт. Как выбрать верную сторону, если взору открыта лишь малая часть правды? Они все объяснят. В крайнем случае, на силу не удержат. Еще утром Дейдара был уверен в том, что сегодня же пойдет к Итачи и передаст ему записку Сасори. Она стала бы неопровержимым доказательством того, что готовится восстание, а актеры причастны к нему. Но к вечеру это желание отчего-то поутихло. Чувство слепой верности и справедливости подавлялось недавними словами Сасори. Закатывались сомнения, что, быть может, все в действительности не столь очевидно? Что, если мир не делится на «черное» и «белое»? Внутренний бунт и желание узнать правду, изведать то, что скрыто от всеобщих глаз, взяли верх над действиями князя. В пятом часу он сжег записку в камине. В шестом часу он выехал к хорошо знакомому домику на окраинах столицы. Спустя полчаса Дейдара уже был там. Он никогда не был здесь раньше девяти, поэтому отчего-то несколько удивился, когда, подходя ко входу со стороны двора, заслышал голоса из окон первого этажа, ставни которых были все так же заперты. Некоторые звуки показались знакомыми, звучал скромный женский голос, слышался звонкий стук бокалов, однако разобрать конкретные слова не выходило — глухие ставни оглушали поступающий изнутри звук. Во дворе было уже совсем темно, дорогу, покрытую тонкой корочкой льда, освещал лишь тусклый свет одинокого фонаря, доходивший во двор из переулка. В этот час всегда скрытый во мраке и тишине дом словно ненадолго ожил, вздохнул тяжелый спертый воздух, и обстановка в скрытом от всеобщих глаз дворике оставалась такой же, как и всегда, но одновременно с этим странным образом переменилась. У входа на один из столбиков местами поржавевших металлических перил оказался привязан высокий статный конь. «Что здесь делает конь? — вскинул бровь князь, аккуратно обходя неожиданного гостя, чтобы добраться до входа, который тот перегородил крупом, — Кто по городу ездит верхом? Фу, лягнет еще…» Вопреки опасениям князя, лошадь не обратила на него излишнего внимания, лишь громко фыркнула носом и, чувствуя, что ее с явным недоверием обходят позади, не соизволила отодвинуться ни на дюйм. Весьма своенравная и характерная кобыла уже не в первый раз оказалась привязана уздечкой к старым покосившимся перилам, чем явно была крайне недовольна. Судя по ухоженному виду, хозяин неплохо разбирался в лошадях. Кобыла громко фыркала, взмахивала длинной черной гривой и глядела на каждого приходящего острым, злобным взглядом. Это была редкая фризская порода, подседланная нетипичным для столичных снобов верховым седлом казачьего типа, с уздечкой, украшенной мельхиоровыми бляшками. Преодолев весьма необычное препятствие, Дейдара облегченно выдохнул и наконец отворил тяжелую скрипучую дверь. В коридоре он столкнулся с Сасори. Актер выходил явно не из собственной квартиры, а откуда-то из комнат по коридору первого этажа. Он был совсем не удивлен встретить Дейдару, лишь приветливо улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд, пожал руку князя и проговорил, попутно уводя его по коридору в помещение, откуда слышались голоса: — О, я знал, что ты именно сейчас и придешь. Что-ж, пойдем. Настало время знакомиться. Не сверли меня взглядом, словно не знал, куда идешь? Не беспокойся, на деле мы не такие, какие слагаются про нас легенды. Здесь все свои. Здесь наш дом. Бледнея, князь молча следовал за Сасори. Его разом охватила волна ужаса от осознания происходящего. Куда он идет? Какого рода люди там собираются? Страшно представить. Если бы он мог сбежать в этот момент, вернуться на минуту ранее и не входить в этот душный черный коридор, он бы именно так и сделал. Сасори приметил странную молчаливость приятеля и покидающую его лицо краску. Когда они остановились рядом с одной из плотно запертых дверей, совершенно таких же, как и другие, он вновь взял руку юноши и, словно в попытке согреть ее, обхватил его пальцы своими. — Ты чего такой? — усмехнувшись, проговорил актер, — Тебя что, конь этот бешеный напугал? Да я и сам не рад, что он каждый раз здесь стоит, он совсем своенравный, — не прерывая фразы, Сасори уверенно навалился на дверь, та без труда отворилась, открывая скрытую за мраком тихого здания комнату, — меня этот зубастый уже два раза кусал, все никак его дьявол к себе не приберет. — Что, опять Камуи характер выказывала? Моя красавица! Не дождешься, Сасори, быстрее сам под землю отойдешь, старый блудяга, чем моя кобыла копыта собьет. — раздался смеющийся голос. — Кто из нас старый! — с напускным гневом проговорил актер, пропуская князя вперед. Дверь за ними захлопнулась, перед Дейдарой открылась небольшая полутемная комната, освещаемая лишь мягким светом нескольких свечей, в шахматном порядке выставленных на длинном столе посередине. Он слышал, как в дальней стороне раздались перешептывания, из полумрака вышли две смутно знакомые фигуры. Это были те самые актеры, недавно представлявшие на сцене свою смелую пьесу. Судя по всему, еще не все были в сборе. Напротив князя стоял высокий человек в маске, который только что говорил с Сасори. Он протянул руку для рукопожатия: — Приветствую, наслышаны, наслышаны. О, простите, — когда Дейдара потянул руку в ответ, тот резко отдернул прежний жест, вытянул вперед левую кисть, — правая у меня неспособная. — Что значит «неспособная»? — сухо проговорил князь. В его голове разом металось множество вопросов, однако это оказался единственный, за который удалось зацепиться. Пока Сасори по-свойски проходил к столу, чтобы налить новый бокал вина, человек в маске напоказ вскинул перед князем правую ладонь и резким движением сдернул перчатку. Это был хорошо отработанный фокус. Дейдара в изумлении отшатнулся. Вместо человеческой плоти из-под края рукава черного фрака выглядывала неестественного вида кукольная кисть из дерева, с аккуратными шарнирами в местах, где должны располагаться костяшки пальцев, с переплетенными вокруг нитями и лесками, которые, судя по всему, отвечали за естественное маневрирование движений. В эту минуту еще ближе подошли последние два человека в комнате, фрейлина Императрицы и мужчина с убранными в хвост красными волосами. Девушка с легкой улыбкой в лице проговорила: — Не пугайтесь, Тоби всегда так шутит. А вы, значит, князь? Проходите, до начала собрания еще четверть часа, будете вино? — Да, пожалуй. — мельком улыбнулся Дейдара. Отчего-то впечатление его складывалось в диаметрально противоположном направлении, нежели изначально ожидалось. Сасори передал князю бокал, все вместе они прошли к дальнему дивану, Тоби все это время не переставал с упоением рассказывать: — Это, князь, такая особенность у меня. У нас тут у всех свои особенности. С фронта подарок остался. — Вы воевали? — Дейдара с интересом оглядывал людей, которые в последнем свете казались ему совсем иными, — По вам не скажешь. — Можно на «ты», — махнул Тоби, — мы тут все на «ты», потому что это место — наш дом. Согласен, обстановка не самая приятная глазу, но место идеальное, тихое! А я, да, я воевал… — Он просто контуженный. — язвительно усмехнулся Сасори. — Местами, — подначил его мужчина, — Ба, я даже не представился толком, как невежливо! Мое имя — Тоби. Это — Нагато, тоже фронтовик, а прекрасная леди — Конан. Ну, мы тебе все порядком изъясним. Скоро еще наши прибудут. С Сасори ты уже, должно быть, знаком. Его работа, кстати! — Тоби вновь помахал в воздухе деревянной рукой, — Так и познакомились. Я знаете ли, под Аустерлицем погиб. Потом мне и приделали эту красоту. Долго же мы искали того, кто возьмется такого рода заказ сделать. А он не побоялся, и в лучшем виде, гляди, даже пальцы двигаются, какая редкостная забава!.. — Стой, стой, — недоверчиво глянул на него князь, — что значит, «погиб», хм? Под Аустерлицем? — Верно, верно, там и умер! — смеялся на него Тоби. Он говорил так, словно пытался втолковать очевидную истину. — Не слушай его, князь, — махнул Нагато, — он действительно немного контуженный. Стишки пишет и часто загадками говорит. — Литература! — вновь играючи взмахнул руками Тоби, — Сложное искусство! Н-е-п-о-с-т-и-ж-и-м-о-е. Такая история интересная, — он сел на край дивана рядом с князем, нагло отодвигая Сасори. Из-под маски блестели вполне осознанные темные глаза, изучающе сверлящие лицо гостя. Под этим взглядом Дейдаре отчего-то вновь стало некомфортно сидеть, однако слова, вылетающие из уст мужчины, совершенно противоречили его взгляду: он говорил быстро, даже мелко, местами бессвязно, и путался в речи, как истинный дурачок, — история о том, как я к литературе пришел. Хочешь, расскажу? Непременно хочешь, я по глазам вижу! Мы, когда протез доделали, один мой приятель очень хороший… впрочем, он скоро и сам явится. Так вот, он помог мне перебраться на несколько лет за Дон. Тогда еще Великая Война продолжалась, но я на фронт больше не ходил. Ни шагу я больше на фронт! Там людям головы разрывает, животы вспарывает, конечности отрывает… ой, я многого нагляделся. Я за Доном на несколько годов поселился, в казачьей армии служил и подготовку прошел… переподготовку. Потому что, знаешь ли, гвардейская армия с казачьей и рядом не была! Я до смерти совсем никем был, а теперь кто? Тоже никто. Но зато военному делу так обучен, что любого здесь… Так, а к чему я? Точно! Там, близ Дона, там природа, там просторы. Тогда я и стишок свой первый написал. Хочешь, дам почитать? Потом как-нибудь непременно дам. «Расстрел» называется. — его голос на минуту посерьезнел, прежде чем вновь стать мелким и нескладным, — Тебе хорошо известно, как искусство душу спасает, верно? То-то и оно. К слову, Сасори, нам Орочимару записку прислал, его сегодня не будет с нами. — Прекрасно. — кивнул Сасори. — Орочимару?! — встрепенулся князь, — Он что, тоже с вами? — С нами, — проговорила Конан, — у нас на деле сил куда больше, чем в народе кажется. Я, например, при Императрице хожу, и она мне безмерно доверяет. Понимаешь, к чему клоню? — У вас везде глаза и уши. — Дейдара усмехнулся, — Весьма интересно. Только не ясно, чего же вы все добиваетесь? Девушка хотела было что-то ответить, однако в коридоре послышались шаги. Через минуту дверь распахнулась под тяжелым ударом, и в комнату прошел еще один актер — высокий плечистый мужчина в не подпоясанной широкой рубахе, с увесистым медным крестом на шее, подвязанным на простенькую почерневшую веревочку. Он бегло оглядел присутствующих, прошел через комнату, уселся за стол (на то место, где сидел на каждом собрании — он считал его «счастливым») и недовольно проговорил: — Какузу не пришел? Блять, надо было его ждать, чем тут с вами сидеть, — он скучающе повел головой, повернулся к князю, — ба, еще один! В Господа веруешь, ипостась? Глянь, какие патлы! — Хидан захохотал. — Он из крепостных выходец, — быстро шепнул князю Сасори, — тоже с причудой. — Крещеный? Ну, признавайся, крещеный али нет? — не успокаивался Хидан. — Крещеный, — бросил князь, мысленно возмутившись подобному обращению со стороны крестьянина, — а ты, мужик, чего допытываешься? Или у вас тут только крещеных берут? Некоторые тихо засмеялись, Хидан непонятливо глянул на князя. С каждой минутой и с каждым новым знакомством Дейдара чувствовал себя все более спокойно. Прежняя уверенность возвращалась к нему — эти люди совершенно не выглядели такими скверными, какими он рисовал их в своем воображении. Тайное общество напоминало скорее очень тесный и закрытый круг друзей, которые, в отличие от светских образцовых собраний, ведут и показывают себя искренно и честно, местами бранятся или подшучивают друг над другом. Здесь правит чувство, в то время как в светском мире правит ненавистный князю рационализм. Все эти люди оказались связаны друг с другом одной общей тайной, они добровольно пришли сюда, преследуя свои личные цели, но каждого подтолкнуло именно чувство, именно внутренняя свобода, не позволяющая молча мириться с происходящим в стране. — Та нет… — протянул Хидан, почесывая затылок, — вон энтот анчихрист вообще из бесовской веры пришедший. — Я предупреждал не лезть ко мне, Хидан. — огрызнулся на него Сасори. Когда до начала встречи оставалось не более пяти минут, в квартирку пожаловали остальные участники организации, каждый не упустил возможности представиться и лично поглядеть на князя, благодаря которому свершился долгожданный план по обличению жандармов. Расселись вокруг стола, литератор, что-то насвистывая себе под нос, разливал по бокалам вино, а единственным человеком, не занявшим место, оказался явившийся позднее всех Учиха Мадара. Вместо этого он опирался руками о спинку стула, готовясь производить очередную свою речь. Князь сел рядом с Сасори, по другую сторону от которого расположился Тоби. Некоторые еще перешептывались между собой, что-то обсуждали или просто с интересом оглядывали нового гостя. В этом месте сталкивались и сливались воедино совершенно противоречивые чувства: одновременный страх и стремление к опасности мелким холодом пробегали по телу князя, что-то новое, неизведанное и загадочное опьяняло мысли, подкрепленное устоявшимся в воздухе запахом спелых ягод и звонким стуком бокалов. Когда вино было разлито, а разговоры поутихли, Мадара многозначительно кивнул Сасори, перевел взгляд на князя, сдержанно улыбнулся и грубоватым голосом начал: — Рад приветствовать, князь. Должно быть, мое имя вам известно. Я расскажу вам, кто мы такие на самом деле и к чему мы идем. Но вы должны понимать, что это собрание абсолютно тайное. Наше общество носит название «Союз Кровавой Луны». Хотя, пожалуй, для начала стоит познакомиться, верно? История эта началась еще со времен Великой Войны. Те страшные годы я провел здесь, в тылу, управляя страной на месте Императора Хаширамы, пока он лично направился в места ожесточенных боевых действий. Он был крайне близким для меня человеком, но, к сожалению, война забирает, не взглядывая на чин и звание. Каждый из нас хранит свою историю, многие кого-то потеряли… Мой родной брат, Учиха Изуна, тоже погиб на войне, когда его армию, на треть состоящую из призванных ко фронту жандармов, разгромили на поле боя. Вы, должно, уже познакомились с Нагато и Конан. В свое время они тоже стали жертвами этой проклятой войны. Нагато, быть может, ты сам расскажешь? — Верно, — кивнул мужчина, — мы с Конан происходим из древних дворянских родов, однако от своего прошлого мы навсегда отреклись. Уж лучше выбрать путь подполья, чем служить государству, которому безразличны наши жертвы. Мы росли втроем: я, Конан и Яхико. Закончив университет, приехали из старой столицы в этот город, у нас было множество планов по улучшению государственного аппарата, мы многое знали о политике и на тот момент, еще в юные годы, были весьма образованы. Но началась война, мобилизация и призывы. Мы с Яхико отправились на фронт, где… — Яхико погиб, — отрезала девушка, — а за ним и все наши прежние мечты. Это был человек, в котором ни на миг не угасали мечты о свободе, о счастье для всех, он разрабатывал планы и документы для будущей реформации, однако все рухнуло в тот день. Положение союзных армий было не самое удачное, и для того, чтобы получить информацию о расстановке сил, он добровольно отправился в разведку. Там их и поймали. Группу разведчиков из пяти человек уничтожили под чистую, никого не оставили в живых. Тогда наше будущее навсегда ушло во тьму, тогда и закончились наши наивные мечты о том, что этот мир возможно спасти без войны. Мы с ним были обручены. Мы росли все вместе и не видели жизни друг без друга. Но Яхико предпочел отдать свою жизнь во имя победы, и я всецело уважаю его решение. — Но Императрица считает иначе, — властно и резко перебил Мадара, — как только ее отца убили, она взошла на престол и свернула все военные действия. Разве так можно? Наши близкие положили жизни ради победы, а она просто остановила войну тогда, когда союзные войска уже выходили из критического положения, когда можно было захватить противника! Она слаба, она слепо боится войны, и оттого все прежние жертвы оказались напрасны. Как можно было добровольно сдать все завоеванные территории? Они стоили нам слишком дорого, чтобы просто так отдавать их враждующим странам лишь ради того, чтобы быстро и бесконфликтно заключить мир! При такой власти вся прежняя репутация Империи с крахом падет! — Верно, — послышался заискивающий галантный голос с грубым английским акцентом. По левую сторону от князя расположился английский посол, — граф Учиха имеет истинно верные взгляды на внешнеполитическую обстановку в мире. Мое имя — Хошигаки Кисаме. Я представляю интересы Англии в этом вопросе. — Интервенция. — усмехнулся Мадара. — Можно и так назваться. Видите ли, граф Учиха весьма умен, и оттого нашел союзника в лице меня, будучи в командировке по вопросам послевоенного устройства. Мы условились о встрече, и вот, когда подошел назначенный год, я прибыл в сей прекрасную страну. Oh, what wonderful ladies here, and even more wonderful booze! Впрочем, на самом деле я здесь, потому что в интересах моего государства свергнуть нынешнюю власть в вашей стране. Ведь и мы были вынуждены пойти на мир, так как ваша страна покинула союзные войска. Англия хочет вернуть принадлежащие ей по праву земли без особого шума, и Мадара обещался нам в этом поспособствовать сразу после смены власти. — (англ. — О, какие чудесные здесь дамы, а еще более чудная выпивка!) аккуратно приодетый англичанин всем своим видом идеально подходил под того человека, за которым ни один не заметит шпиона. Он был приодет дорого и в меру вычурно, в каждой отдельной детали его костюма ощущалось присутствие изысканного английского вкуса. Бархатный темно-синий костюм мужчины был выполнен в стиле эстетического значения «денди», а на лице сияла острая заискивающая улыбка. Судя по всему, помимо истинного своего назначения, Кисаме все же не упускал возможности развлечься вечерами в каком-нибудь малоизвестном кабаке в кампании веселой дамы. — Могу я узнать, как в ваших кругах появились министры? — проговорил князь. — О, это крайне забавный случай, — Мадара кинул беглый взгляд на Какузу, который мало слушал общий разговор, погрузившись в очередной переданный ему отчет, — я много связей имею в высших кругах и давно нахожусь в тесном контакте со многими чиновниками. Тьму в человеке видно сразу. Господин министр финансов быстро отозвался на мои приглашения, такие связи, как он, нам крайне необходимы. Здесь, конечно, присутствуют мотивы менее поэтичные, чем у всех нас: я лишь посулил замалчивание некоторых аспектов деятельности господина министра и, в качестве подтверждения честности моих предложений, обещал отписать свой небольшой особняк близ Дрездена. — Всем нам хочется тихой жизни в компании приличной кучи денег. — отозвался Какузу. — Алчный содом, — злобно засмеялся на него сидевший рядом Хидан, — ни за что я в немцию вашу не поеду. — Куда денешься? — На Хидана не стоит обращать внимания, — продолжил граф, пока вновь открывшийся спор между Хиданом и Какузу переходил в очередную будничную перебранку, — Какузу выкупил его из крепостных какого-то губернского помещика несколько лет назад, с тех пор не расстаются. — Он фанатик, — шепнул Сасори, — но благодаря этому у нас есть тупая рабочая сила, необходимая любому революционному движению. — В каком смысле? — покосился на него князь. — Он убивает, — холодно ответил Мадара, — вы, верно, наслышаны про убийства? Мы раскачиваем страну. Наша задача — убрать тех, кто поддерживает трон. Перед Императрицей выросла огромная стена защиты, однако мы безостановочно пробиваем в ней бреши, и, когда их станет слишком много, стена упадет от самого легкого дуновения ветра. Дейдара похолодел. Значит, все-таки они. И так просто признаются. — А… пропажи? — тихо поинтересовался он. — Пропажи — не дело оппозиции, — расплывчато махнул рукой Мадара, — что же касаемо наших планов, будет переворот. Нынешняя власть разрушает то, что было выстроено нами годами. Мы с Хаширамой подняли Империю для того, чтобы теперь она вновь падала вниз, унижалась под гнетом всей Европы? Теперь мы захватим власть тайно, никто не заставит людей молчать! Возьмем дворец и установим свой закон. Медленный путь, стоящий в сочинении социальных романов и канцелярском предрешении судеб человеческих на бумаге, тогда как нынешний деспотизм и безнравственность умов тем временем будет глотать жареные куски, которые сами в рот летят, разве это истинная жизнь? Разве таков должен быть закон? Нет! Мы держимся решения скорого, в чем бы оно не состояло, которое наконец развяжет руки и даст свободе на просторе устроиться. Заметьте, что неизлечимый больной все равно не вылечится, какие бы не прописывали ему на бумаге рецепты, а, напротив, если помедлить, до того загниет, что и всех заразит. Страна больна, и мы действуем так радикально, чтобы излечить ее от гниения одним ударом. Конечно, рассуждать либерально и красноречиво, как это делают нынешние молодые умы, чрезвычайно приятно, а вот действовать — немного кусается… Кто-то должен наконец взять расправу в свои руки. Да, это путь истинно темный, и только те души, которые и без того обожжены тьмой, способны на четкое и всецело верное решение. Только те, кто, собственно, видел праздность и разврат, творящийся нынешним законом! Мы установим новую власть, республику, конституцию, мы отменим народную зависимость от самодержавия, гнет крепостничества, мы, наконец, вернем стране былое величие. Только кровью возможно переменить людей. В ночь на четырнадцатое декабря, когда луна окрасится кровью, свет обратится во тьму, и восстанут из подполий бесы, своими руками творящие Апокалипсис. Мы даруем свободу, искореним засевший у власти порок, мы сами свершим новую историю! В «Правде» описано все. Это основной программный документ Союза. Там и о республике, и об управе нового мира. — Мы истребим самодержавие только путем истребления царской фамилии. Театр — лишь прикрытие. Со сцены уже зазвучали голоса правды. — проговорил Тоби. — Произвол в стране искореняется только радикальным путем, — взгляд Сасори метал искрами, — иначе никак с нашими людьми. Пока Императрица пляшет на балах, на улицах города возрождаются истинные Содом и Гоморра. Жандармы силой заставляют людей молчать, полиция не занимается настоящей преступностью, каждый думает лишь о своем звании и положении. Князь жадно ловил каждое слово, едва поспевая за разгоряченными разговорами. Что-то давно таящееся возрождалось в его душе и мыслях, отзывалось на пылкий блеск в глазах вдохновленных революционеров. Перед ним открылось истинное лицо свободы, таящееся и скрывающееся в тайных организациях и ждущее своей дороги в мир. Вдохновенные речи, вольнодумные разговоры и новые, совершенно непонятные ранее идеи окутывали его сознание, находили в нем еще совсем мелкие, однако готовые взрасти до пределов отголоски чувства. Мадара с упоением глядел на этот едва уловимый миг, когда в сияющих и совсем юных глазах рождается тягота к правде и справедливости. — Прежде, чем вы совершенно откроете в себе свободолюбивые чувства, крайне необходимые каждому разуму, требуется рассказать и о том, что таится по другую сторону монеты. Ведь если есть «орел», непременно будет и «решка». Императрица до ужаса боится переворота. Нас ищут, и поиски эти с каждым днем набирают все более серьезные обороты. Каждый из нас дарует свое сердце общей идее, и тогда она, поддерживаемая всеми, возрастает и обретает новую силу, способную свершить невозможное, способную переменить ход истории. Примкнуть к нам — означает отдать себя, — Мадара выдержал непродолжительную театральную паузу, — На случай, если наше общество раскроется раньше, чем того требуется, или если кого-то из нас возьмут в плен, существует специальный план. Ни в коем случае нельзя сдаваться власти, они не получат ни капли наших душ, достаточно крови было испито! — граф аккуратным движением достал из-за пояса небольшой сверток ткани, в нем оказался медный медальон с изображением герба рода Учиха на откидной крышке. Мадара аккуратным движением приоткрыл крышку, в крошечной выемке блеснуло что-то гладкое и полупрозрачное, — Капсулы с ядом. Дело рук Сасори. Они есть у каждого. В случае, если меня обнаружат и схватят, я приму это. Мгновенная смерть. Так поступит любой из нас. В этом заключается абсолютная преданность вере в свободу. Теперь выбор за вами, князь. Если вы останетесь с нами, пути назад не будет. Только теперь пришло осознание того, насколько серьезно обстоят дела. Если в Союзе все продуманно настолько радикально, значит, от своих идей они ни в коем случае не отступятся. Дейдара на минуту растерялся, взглянул на Сасори. Тот лишь кивнул в знак полного согласия со словами графа. В обмен на борьбу за свободу требуется безоговорочная преданность и вера в чувственную идею. Всю свою прежнюю жизнь князь считал себя далеким от политики человеком, но теперь, погрузившись с головой в мир страстей и вольнодумных планов, он не мог более оставаться в стороне и противиться внутреннему пламени. — Здесь нет места сомнениям, — усмехнулся Мадара, поднял в руке бокал с расплескавшимся по сторонам вином и громко проговорил: — Верить так хотелось, правда, Уже не будет больше ада, Но только худших дней засада Ждала тихонько нас. — У ворот знакомый грохот, — поддержал Нагато, — Трусы сильнее, это плохо, И худший день опять с подвохом Кошмаром в этот час. — Тех, кто предал прошлое, не простить, Все они — враги, которых нужно истребить. — В тот ужасный день смотрели пристально на нас Сотни грозных лиц и тысячи глаз! — крикнул Тоби, подхватывая бокал вслед за остальными. — Чтобы пережить кошмар, мне нужно лишь сражаться? — поднял взгляд князь, и глаза его наполнились вдохновленным искренним светом. — Судьбы ставя под удар и прошлое. — улыбнувшись, Сасори вновь взял его руку. — Согласен, я хочу остаться! — князь подхватил из его рук бокал, вскочил с места, чтобы столкнуть его с остальными. — И жизнь отдай! — крикнул Мадара. — И жизнь отдай! И сердца самый яркий свет отдай! — подхватили остальные, со звоном сталкивая бокалы, вино разливалось в суете и вдохновленном движении, а речи все не утихали, перебивались новыми возгласами и смехом. — Тех, кто ход истории перевирал, Нужно ненавидеть как врагов, их час настал. — вскинул руки Тоби. — Тоном мудрецов и ложью под иконостас Обманули так легко и подло нас! — Хидан гневно подскочил с места. — Этих демонов убить желаний наших хватит, — смеясь, продолжал литератор, — И стратегию сложить, и тактику И сил напрасно не потратить! — И жизнь отдай! И жизнь отдай! И сердца самый яркий свет отдай! Смелей вперёд к судьбе шагай, рукой победу забирай!

***

Спустя неделю младший граф вместе с родителями наконец вернулся в город. Состояние его на природе, вдали от городской суматохи и всех людей, заметно улучшилось. Саске стал еще более молчалив, редко перебрасывался словами с матерью и в целом заметно поник — последние признаки горячки все еще не сходили с его лица. Бледным и сильно исхудавшим встретил Итачи брата, младший граф почти не говорил с ним, казалось, будто вся тяга к жизни покинула Саске, а мысли занимали лишь неизвестные никому внутренние страдания. Вечером, на следующий день после известия о возвращении Учих в столицу, Фугаку и Микото были вынуждены выехать на светское мероприятие, проводимое в честь именин одного весьма богатого чиновника. Долгое отсутствие в свете и без того сказалось на репутации семьи весьма отрицательно, к тому же, всегда веселой и любимой в обществе графине непременно требовался небольшой отдых от тяжелых мыслей о затянувшейся болезни сына. Итачи, конечно, согласился остаться в доме этим вечером — оставлять Саске без присмотра близких все еще казалось небезопасным. По выражению лица графа было заметно, что именно сегодня просьба родителей пришлась весьма некстати, однако противоречий тот не высказал, уступая матери долгожданную возможность вернуться в свет. — Добрый вечер, граф, я узнал, что Саске вернулся… — очевидно, что Наруто не заставил себя долго ждать. Он явился в особняк Учих сразу после того, как проводил брата из дома. Итачи сидел в гостиной, пытаясь занять себя книгой о философии и строении человеческого сознания. Некоторые страницы были выделены закладками — судя по всему, граф что-то искал. На коленях его мирно мурлыкал Цукиеми, а вокруг ног вился выгнанный из комнаты хозяина Аматэрасу. — Простите, князь, но не думаю, что Саске сможет принять, — граф поднял глаза от книги, — он никого не подпускает, даже меня. — Если позволите, я все же попытаюсь. — улыбнулся Наруто. Граф лишь неопределенно махнул рукой в знак согласия. Он казался несколько рассеянным, и даже в разговоре с гостем мысли его явно были заняты чем-то совершенно иным. Наруто поднялся в комнату Саске. Не более чем через десять минут князь вновь спустился в гостиную. — Не пускает, — Наруто обреченно упал на диван рядом с графом, — заперся там и молчит. А я ведь слышу, как он там дышит. Молчит, будто нет его. — Он так со всеми, — вздохнул Итачи, — Ich verstehe schon gar nichts mehr. (нем. — Я уже и сам ничего не понимаю.) С минуту помолчали. Князь не представлял, что будет вынужден уйти абсолютно ни с чем. Сколько еще будут продолжаться эти попытки графа сбежать? Наруто не понимал, в чем дело, ведь он давно простил его. Ведь им нужно всего-навсего поговорить, расставить все точки над «i». От чего Саске убегает? Страшная мысль вдруг охватила князя. Что, если он в действительности продолжит убегать до той крайней степени, когда бежать придется от самого себя? Что, если он вновь шагнет на страшное, не в силах разобраться в собственных мыслях? Ведь одиночество лишь угнетает его, усугубляет и без того разрастающуюся рану. Князь обреченно вздохнул. Его отвлек шелест страниц книги, Итачи вновь перебирал какие-то главы. — Как в отделе дела обстоят, граф Учиха? — подал голос Наруто, не желая уходить. Долго сидеть в тишине ему тоже не нравилось. — Так себе, — отозвался Итачи, — еще и этот топор столь некстати. — Какой топор?! — князь подскочил на месте. — Нам топор на прошлой неделе принесли в отдел, им было совершено покушение на одного из актеров. Ладно, если бы только это. Но ко всем прочим бедам на топоре герб нашего рода выточен. Этот мещанин настроил весь отдел против меня. Они, конечно, открыто ничего не говорят — боятся. Однако как только я на пару шагов отойду, тут же за спиной шепчутся, что да как, мол, все мы Учихи такие, что и топором не побрезгуем. Грязный бред. У меня мысли ходят, что, быть может, актер намеренно это сделал. Совсем дела нечистые. — Отвратительно, — сухо проговорил князь, пока в голове его с новой силой вскипели мысли: «Это непременно тот топор. Зачем он покрывает Саске? Откуда он вообще знает? Или это все-таки иное дело…» — А ваш брат здоров? — внезапно спросил граф. — Здоров, к чему вы спрашиваете? — Верно, что-то случилось… Он уже третье мое письмо оставляет без ответа. Только теперь князь понял, о чем все это время был задумчив Итачи. Неопределенность эмоциональная мешала ему трезво мыслить, сосредоточиться на делах рабочих. Первостепенно жизненная энергия черпается из чувств, из состояния морального, которое теперь у графа вновь переживало далеко не самые лучшие времена. Спутанность мыслей преследовала его все это время, еще с первого дня знакомства со старшим князем. Вернее, с того самого дня, когда выяснилось, что князь — не дама. Однако Итачи всеми силами старался забыть о преследующих его сомнительных мыслях, разумного объяснения которым в голове не находилось. Он жил и продолжал черпать эмоциональное насыщение за счет общения с князем, за счет писем и периодических встреч, и уверял себя, что этого достаточно, пытался подавить навязчивое желание большего. Но теперь, когда Дейдара внезапно пропал, последняя нить связи оказалась практически стерта, и только в этот миг граф понял, насколько он зависим от этой нити. И в то же время, насколько близка она к исчезновению — из головы все не выходили потаенные угрозы Сасори в отделении. Князь отчего-то вдруг рассмеялся: — Значит, у нас с вами одно несчастье, граф — бестолковые… друзья. — Верно, — хмуро улыбнулся Итачи. Наруто с самого начала разговора не сводил глаз с книги в руках графа. Не выдержав, он как бы между делом поинтересовался: — Исследования изучаете? — Есть такое, — скупо ответил граф. — А что за закладочки? Итачи не поспешил отвечать. Однако князь по своей натуре был таким человеком, рядом с которым хотелось говорить. Не отдавая себе в том отчета, Наруто всегда умел забраться в человеческую душу и поправить то, что казалось уже совершенно неисправимым. Многие отмечали в нем даже некоторую странность — совершенно детское восприятие мира, наивное и крайне необычное. Ни один уважающий себя взрослый не пойдет добровольно к человеку, попытавшемуся его убить. А он пойдет. Потому что видит в этом человеке чуть больше, чем любой «уважающий себя взрослый», потому что чувствует, что истинно в спасении нуждается не он, кого пытались убить, а человек, решившийся на такой шаг. Совершенно глупая, детская наивность князя становилась для многих глотком свежего воздуха в беспроглядной тьме безразличия и скупых эмоций. Светлая, открытая для каждого душа, способная прощать, понимать и на силу вытаскивать из тьмы. Все это время Итачи был заперт в клетке недопонимания с собственной сущностью, пытался игнорировать себя, находить какие-то мыслимые и немыслимые оправдания своей «болезни». Однако, на самом деле, более всего ему требовался разговор. Конечно, искренний разговор с Дейдарой. И младший князь это хорошо понимал. — Как думаете, князь, — после затянувшегося молчания задумчиво нарушил тишину Итачи, — может ли быть запретна любовь? — Любовь? — улыбнулся Наруто, — От чего же ей быть запретной? Нет, если любовь происходит взаимная, от двух сторон, в таком случае она не имеет права называться запретной. — Один человек сказал мне когда-то давно, что в этом мире не существует что-либо совершенное само по себе. Вот почему мы тянемся к тем, кто дополняет нас. — Итачи печально усмехнулся, — Словно он знал, что это настолько пригодится мне. — Кто это был? — Мой старый друг, Шисуи. Он погиб на войне в разгромленном отряде жандармов под командованием Учихи Изуны. Мы дружили все детство, я был ребенком, когда он ушел на фронт. Но эти его слова в последнее время совсем не выходят из моей головы. Наруто посмотрел на графа так, словно тот, как наивный ребенок, не замечает очевидной истины. У ног князя все это время ластился Аматэрасу, он поднял его на руки, аккуратно погладил по мягкой черной шерсти и сказал, заглядывая в самые глаза Итачи так, чтобы тот ни при каком желании не сумел уйти от ответа: — Вы про моего брата говорите, верно? — в этот миг на бледном лице графа выступила краска, — Не беспокойтесь, я вас хорошо понимаю. Он спутался не с теми. Я чувствую, как его душа увядает, он становится совершенно другой, он с каждым днем все более погрязает во тьме. Спасти от греха сможет любовь. Вы ждали того, что я буду смеяться? Нет, я не смеюсь, потому что верю, что любовь может принимать разные формы. Я верю в любовь. Итачи молча раскрыл книгу на одной из страниц, где виднелась закладка, передал князю: — Смотрите, я отыскал исследование. Здесь написано, что в Античности, среди примитивных народов и даже у животных существуют случаи подобного рода влечения, которое в нашей стране называют содомским. Эти истории были получены частным образом, их герои не являются обитателями тюрем и сумасшедших домов, в большинстве случаев они никогда не консультировались с врачом относительно своих… инстинктов. Они ведут жизнь обычных, а иногда и уважаемых членов общества. Потом, вот тут, в конце, глядите, тут на немецком, эту книгу я нашел в антикварной лавке, но я переведу: «Подобного рода влечение не может называться «дегенеративным заболеванием», безнравственностью или преступлением. Я бы назвал это врожденным свойством организма, которое актуализируется жизненным опытом». Я думал, что болен. — граф говорил в несвойственной себе манере, сбивчиво, с видом человека, сделавшего невероятное открытие. Наблюдая столь неожиданное изменение, князь не выдержал и по-доброму рассмеялся: — Вы научный подход искали? Как разно вы все-таки мыслите! А брат все это время рисовал. Пытался чувства вкладывать и искал отдачу, так и разбирался. Но, видите, ведь верно все-таки в вашей книжечке написано. Главное назначение любви — счастье и упоение души, так какая, к черту, разница, кем уповает ваша душа, если от того она становится счастливее? Не смущайтесь, граф, ведь это все черты настоящего, прекрасного сердца. — Прошу, простите, что вам пришлось это выслушать… — замялся на минуту Итачи. — Я, право, только рад, — лучезарно улыбался князь, — и теперь я вас попрошу: спасите моего брата. Только настоящая, чистая любовь спасет от порока. Я чувствую, что он на полшага стоит от него. — Вы что, предлагаете мне сказать?.. — Конечно, а к чему молчать? Чего вы опасаетесь, ведь не зверь же там какой сидит? Таково уж странное свойство Дейдары: человеку от себя далекому, совершенно незнакомому или мало знакомому он выскажет в лицо абсолютно все, что сидит на уме. А близким людям клещами из него ничего не вытащить. Да, он самоуверенный, он безумный, он самодур, но он в действительности боится отказа, от того и молчит рядом с вами и только смотрит. Ему не важно мнение прохожего, но крайне важно мнение человека, к которому он сам привязан. Да, сам он этого никогда не признает. Но он вас ждет, — Наруто по-свойски обнял графа за плечо, тот, на удивление, не отшатнулся, — знаете, я очень плохо помню своего отца, в детстве я был не совсем здоров. Но раз сегодня мы делимся воспоминаниями, то мне на ум приходит одна его фраза. He said, «One day you'll leave this world behind, so live a life you will remember». Это значит, «Однажды ты покинешь этот мир, так проживи жизнь, которую запомнишь». Что ж, к чему ждать? У нас и без того мало времени, а вам, граф, нельзя опоздать. Из-за глупых сомнений вы можете позволить кому-то забрать ваше личное счастье. Судя по мом наблюдениям, кое-кто уже пытается это сделать. — Завтра повторное выступление труппы, — проговорил Итачи, пряча за волосами смущенную улыбку, — после него светская вечеринка. Я признаюсь ему. Завтра. Das Leben ist kurz, um schlechten Wein zu trinken. (нем. — Жизнь слишком коротка, чтобы пить плохие вина.) — Ну, наконец-то! — рассмеялся князь. — Спасибо, Наруто.

***

Впрочем, в тот же самый час на другом конце города разворачивалась совершенно иного рода беседа, близкая по значению, но в то же время совершенно иная по результату. В мастерской марионеточника, все в том же доме, на цокольном этаже, князь, поудобнее устроившись близ старого деревянного мольберта, с особым старанием выписывал новую пробу картины. Сасори предложил ему изобразить все, что душе угодно, поэтому рисовался первый пришедший в голову образ — темноволосая девушка с крыльями за спиной. Вечер был по-осеннему пасмурный и хмурый, за узкими окнами, висящими под самым потолком, слышался мелкий стук капель дождя, однако в самой мастерской было, как и всегда, на редкость душно. Актер зажигал свечи, по комнате разносился тягучий запах воска с примесью пахучих отваров, стоящих в мелких баночках на высоком шкафу. В общем ансамбле все это множество душистых запахов смешивалось воедино и отчего-то напоминало смолистый запах ладана. Князь еще при входе скинул с себя уличный шерстяной фрак, оставшись теперь в свободной льняной рубашке с открытым воротником и белыми пышными манжетами. Поверх нее располагался золотого отлива атласный жилет, который князь расстегнул ради удобства. — Волосы мешают, — возмущался Дейдара, — в краску лезут. У тебя есть лента, шпагат или кусок веревки тонкой, хм? — Атласом я уж точно не богат, а вот шпагатик могу дать, — из верхнего выдвижного ящика в небольшом комоде Сасори достал отрезок тонкой прочной нити для сшивания мелких деталей. Князь, державший в одной руке кисть, а в другой — палитру, не находя свободных рук, секунду промешкался в поисках поверхности, куда можно было бы сложить все свои инструменты, однако мужчина со вздохом махнул на него, — не отвлекайся, я завяжу. — Благодарствую, — усмехнулся Дейдара, вновь оборачиваясь к картине. Он почувствовал, как неразборчивыми движениями позади собирают его волосы, крепко завязывают вокруг тонким отрезком шпагата, — умеешь локоны подвязывать, значит? — Я же марионеток делаю, не забывай. — с улыбкой отстранился Сасори. — О, у вас же завтра повторное выступление, — вспомнил юноша, — не планируется какого-нибудь очередного представления с элементами шока, хм? — Нет, все так же. Большая часть нашей работы заключается в вечеринке, которая последует за выступлением. Императрица излишне наивна, она приглашает нас в качестве развлечения для общества на многие светские встречи, а мы тем временем не упускаем возможности — слушаем сплетни и настроения в обществе, где-то настраиваем разговоры на нужный лад, где-то узнаем секреты высших чинов. Князю было приятно от того, что теперь Сасори без утаивания обсуждает с ним планы Союза. В новом положении Дейдара чувствовал себя членом чего-то очень большого и важного. — Слушай, мастер, — князь обернулся на мужчину, стоявшего немного позади от него, — а что, если бы я не согласился тогда вступить? Вы раскрыли мне все свои тайны, но если бы я отказался? Вы бы убили меня? Ведь столько информации. — Ты бы не отказался. — Сасори заглянул в лучистые, синеющие в полумраке мастерской глаза. — С чего такая уверенность? — под его взглядом князь вновь повернулся к полотну. — В тебе есть огонь свободы, вот и все. Ты молод, сердце жаждет приключений, огня, страстей. Очевидно, что ты бы не смог стоять в стороне. Даже зная тот риск, на который ступаешь. — А яд, хм? — Яд хранится у меня, в случае критичного исхода я тебе передам капсулу. Изволь, но с твоей импульсивностью… пускай лучше лежит у меня. Но, если что, запасные капсулы есть здесь, в шкафу, на третьей полке снизу, в банке «Стикс». — Не подумал бы, что ты умеешь и подобное делать, хм. — Я много чего умею. Жизнь распорядилась так, что пришлось научиться. — Тот человек мне показался странным, — князь не переставал делиться впечатлениями, — Тоби — это его настоящее имя? Почему он всегда в маске ходит? — В маске он, потому что лицо изуродованное, — скучающе отвечал Сасори, — Поверь мне, ты бы не хотел этого видеть. А настоящее его имя в действительности погибло. Там, где он говорил, при Аустерлице. Мы с ним давно знакомы, поэтому я к его к вывертам привыкший. Я только к Хидану не могу привыкнуть. — И правда, — смеялся князь, — шипите друг на друга, как кошка с собакой. Чего он вообще к этому министру привязался? И какая выгода, если тот ему вольную дал, хм? Губы Сасори расплылись в тонкой острой улыбке: — Хидан много кричит о религии, но сам же содомскому греху придается. — Правда?! — ошарашенно развернулся князь. — Конечно, министр сам говорил. Дейдара скривился. — А чего ты? — усмехнулся актер, — L’amour est aveugle. У любви нет лица, и каким бы он не был бездарем, в этом вопросе мы не вправе их судить. (фр. — Любовь слепа.) — Не думал, что подобное столь распространено. — сухо ответил князь. Сасори обошел его, спиной оперся о край мольберта и с насмешливым вызовом глянул прямо в глаза князю: — Да ты, наверное, и не целовался-то никогда, верно говорю? Лицо юноши залило краской, он, стараясь не глядеть на мастера, не отрывал кисти от холста, лишь обиженно насупился в ответ на пренебрежительный тон Сасори: — Не правда. — Врешь. — еще шире улыбнулся мужчина. — Не вру. — Хорошо, сделаем вид, что я тебе поверил. Хотя я по глазам вижу, что ты чист. И что же? — Ничего, — обиженно отвечал князь. — Как это? — Сасори все же поймал глазами его взгляд. Его крайне забавляла начинавшаяся игра. — Не знаю я, — отмахнулся князь, — ничего не вышло толком, он просто сбежал. — «Он»? — вскинул бровь мужчина. Дейдара смутился от собственной невнимательности, однако актер не стал долго мучить его пристальным взглядом, улыбнувшись, проговорил, — не стоит смущаться этого, князь, я хорошо все понимаю. Так что же произошло? Я, кажется, верно догадываюсь, что это был граф? — Граф, — вздохнул князь, неопределенными мазками завершая картину, — я не понимаю, почему он оставил меня тогда. Я долго этого не понимал, но пришел к тому, что зря затеял все это тогда. Ведь это противоестественно. Тем более, он, граф! Он никогда не пойдет против правил. Не знаю, зачем все это было… лишь тошно от его реакции стало, да я и не почувствовал ничего толком. В лице Сасори отчего-то вдруг прошел прежний азарт, он лишь успокаивающим твердым жестом коснулся плеча князя и, подойдя ближе, перевел внимание на оконченное полотно. На темно-синем фоне, с примесью черных и бурых красок, белела тонкая фигура женщины с огромными белыми крыльями, некоторые перья которых были окрашены в ярко-алый цвет. Черные волосы тонкими нитями разлетались по всему пространству полотна, а глаза ее, полные ненависти и самоуверенного напора, метали искрами некоего необычного, чрезвычайно чувственного взгляда, взгляда Олимпии. Подобного рода работу князь рисовал впервые, но отчего-то именно этот образ теперь приходил в его голову. Сасори прищурился, с интересом изучая полотно: — В твоих картинах проступает все больше чувственности, все больше энергии. Однако чего-то не хватает. Ее тело более напоминает канон Аполлонистического, нежели Дионисийского начала. Это подходит только для твоих картин, даже я не могу рисовать в подобное манере: не хватает сумбура, не хватает безумства. Только твое безумство может выражаться в хаосе, а сейчас, в этой картине, я не ощущаю этой энергии в полной мере. Воплоти свой бунт, свой порыв, драматизм, даже, в некоторой степени, мистицизм! В чувственном мировосприятии отражается искусство, в непохожей на других, в самобытной энергии творца. Чтобы создать в истинности совей произведение искусства, ты должен полностью отдаться вдохновению. Почувствовать его. В нынешнее время упадка понятие «вдохновение» стало настолько табуировано, что люди не видят в нем той ценности, которое оно заключает. Вдохновение — сильный порыв, слиться с которым порой бывает не так уж и просто, для этого в полной мере требуется ощутить возникновение энергии, возникновение чувства, которое источает творческий разум, не затуманенный рационализмом и правилами. Первично рождается именно сумбурное чувство, как Аполлонистическое рождается из Дионисийского. — К черту! — князь вновь подхватил кисть и свободной рукой перечеркнул глаза, тело, крылья девушки ярко-красным текстурным мазком. — Вот! — всплеснул руками Сасори, — вот порыв, вот в чем заключена твоя страсть. Хаос, безумство, порок… истинная Олимпия! — он приблизился к изображению, еще внимательнее присмотрелся к лицу девушки. Тем временем Дейдара отбросил кисть и, не находя себе места, уселся на край холодного стола мастерской. — Вот в чем является твое искусство. Одним росчерком ты явил эмоцию, ты создал новый, совершенно иной образ. Знаешь, князь, как будто в этой женщине я вижу лицо смертного греха. Это искусство, где мы сами создаем свой миф. — Действительно, — поднял искрящийся взгляд Дейдара, снимая с волос тонкую нить, — в ней действительно есть лицо греха. Сасори внезапно развернулся, на полшага приблизился к юноше и тихим, заискивающим полушепотом протянул: — Давай так: если я угадаю имя этого греха, тогда я тебя поцелую. По телу князя пробежала мелкая дрожь нетерпения и трепета. В окутывающем полумраке мастерской худощавое, выразительное лицо мужчины охватывали новые, совершенно невидимые ранее краски. Ощущался хорошо знакомый запах воска от его тела. Дейдара помедлил полсекунды, силясь справиться с охватившим его, неизведанным ранее ощущением. Он многозначительно улыбнулся: — Давай. — Имя этого греха — похоть. — уверенно ответил Сасори. Юноша отрывисто кивнул и, не успев схватить ртом воздух, почувствовал, как холодные длинные пальцы обхватывают его лицо, шею, щеки. Сасори в один миг приблизился к нему, с упоением коснулся полуоткрытыми губами его и долго, с минуту, не отстранялся, гладил руками мягкие пшеничные волосы, все теснее припадал к его телу. Это было неправильно, ужасно неправильно и безнравственно, но оттого еще более все трепетало в теле князя. В представлениях о поцелуе ему всегда казалось, что будет нечем дышать. Однако в этот миг он забыл о воздухе, чувствуя лишь сладковатый вкус во рту и холодный, опьяняющий запах воска. Холодные пальцы коснулись шеи князя, плавали по ключицам, все более уходя вниз, расстегивая на ходу мелкие серебристые пуговицы рубашки. — Что ты делаешь? — на миг оторвался Дейдара. Теперь только он смог близко взглянуть в глаза напротив, которые сияли в этот миг новым огнем. — Я не такой, как граф, я не убегу… — усмехнулся Сасори и, не доканчивая фразы, вновь коснулся губами теплых губ князя. Тот под напором тела мужчины отодвинулся чуть назад на столе, начал неразборчиво шарить руками по его плечам. Поняв, что делать, князь подрагивающими в нетерпении пальцами начал расстегивать верхние пуговицы плотной рубашки Сасори, бессознательно обхватывая его ногами за спиной. Мужчина внезапно отстранился, не убирая рук с волос и груди Дейдары, почти шепотом проговорил: — Ты уверен, что хочешь этого? — Да, — блондин руками обхватил его шею, вновь отрывисто поцеловал и отчего-то вдруг засмеялся, — я ведь совсем не умею. — Чего не умеешь? — Сасори зачем-то отошел к стоящему неподалеку комоду. Пока он шарил руками в нижнем ящике, князь, оглядывая полу расстёгнутую рубашку на своем теле, стесненно ответил, потупив взгляд: — Целоваться. Да и вообще… — Тебе нравится? — Сасори вновь возвращался к нему с небольшим стеклянным сосудом эфирного масла для тела. Князь кивнул, — Значит, все правильно. С рубашкой справились быстро. Все это время Дейдара не отрывался от опьяняюще-требовательных губ Сасори, пальцами касался горевших в полумраке алых волос, с упоением пытался поймать каждую крупицу приторного запаха его тела. В тесьме дворянского белья Сасори несколько запутался, успел фыркнуть на князя за его излишне изысканный вкус в подборе нижней одежды. Юноша лишь смеялся, рассеянно помогая расправиться с бретелями на кальсонах, однако, в конце концов, некоторые из них мужчина в нетерпении порвал, руками схватывая белоснежно-чистое тело князя, худощавые бедра, наполовину спрятанные за тонкими чулками, зарывался носом в мягкие золотистые волосы и не переставал шептать игривые непотребства у самого уха юноши, от чего у него пробегал неистовый холод по телу, а рвущееся изнутри желание вспыхивало с новой силой. — Будет больно, но ты потерпи. — улыбнулся Сасори. Опьяняющий запах эфирного масла, его скользящие капли на коже, вкус чужих губ, влажные, одновременно мерзкие и одурманивающие разум прикосновения сливались воедино, и откуда-то, словно совершенно из иного пространства, князь слышал собственное шумное, прерывистое дыхание; тихий, шелестящий шепот и видел безумный блеск темных глаз напротив. Эхо звуков слилось воедино с поглощающей сознание эйфорией, перед глазами все словно заволокло сладостной дымкой, и не было уже ничего вокруг, кроме одного, всепоглощающего и совершенно неизведанного ранее чувства. Холодная поверхность стола обжигала спину, местами Сасори непроизвольно впивался ногтями в тонкую кожу, оставляя едва заметные красные следы. Но боль в конечном счете лишь усиливала эйфорию, сладко обжигала все тело, заставляла цепко хвататься за жесткие красные волосы, за плечи мужчины, который в ответ лишь еще более ускорял темп. Есть запах девственный; как луг, он чист и свят, и есть торжественный, развратный аромат — слиянье ладана и амбры и бензоя… Столь неправильно, столь грязно и греховно. Все тело князя трепетало в экстазе порока, разум совершенно покинул его, уступив место лишь чувственному, страстному желанию. Безумство и эйфория, одновременно больно и пленительно. Тем вечером Дейдара, совершенно измотанный, очень быстро уснул. Он провалился в сон, не отпуская шероховатой ладони Сасори, зарылся с головой под тонкое одеяло в его комнате и, силясь игнорировать боль и слабость во всем теле, уже через несколько минут тихо засопел. Перед тем как лечь, актер затушил все свечи в мастерской, а после еще долго глядел на князя и отчего-то думал, всматривался в чернеющую улицу за окном и силился отогнать накатывающий ворох мыслей. Князь отчего-то проснулся посреди ночи, хотел было отвернуться на другой бок, однако быстро приметил, что Сасори не спит. В сером полумраке поблескивали полуоткрытые глаза. — Ты чего не спишь? — находясь еще в полусне, скомкано шепнул он. — Не хочу. Спи давай. — Сасори, все в порядке? — щурясь в темноте, шептал князь. — Да, да. — раздраженно кинул мужчина, тихонько подталкивая его перевернуться и наконец уснуть. — Как бессонница в час ночной меняет, нелюдимая, облик твой… — вяло проговорил Дейдара, вновь проваливаясь в сон. Спустя четверть часа марионеточник тихо поднялся, налил в кружку застоявшейся питьевой воды и прошел в мастерскую, к которой примыкала его личная комната. Там он отыскал наполовину пустую баночку с выцветшей надписью «Лета», откупорил горлышко и, отсчитав тридцать капель (вдвое больше нормы), перемешал кислую жидкость с водой. В последние дни бессонница, отступившая несколько лет назад, вновь возвращалась. Сильнодействующее снотворное едва ли справлялось со старыми инстинктами, все еще не отпускавшими Сасори. В пятом часу утра князя вновь разбудил странный звук. За окном понемногу светало, поэтому различить очертания комнаты становилось намного проще. С минуту Дейдара сонно вслушивался в непонятное хриплое дыхание за спиной, затем к нему резко пришло осознание происходящего — князь повернулся, начал в панике трясти Сасори за плечи: — Эй, эй, проснись! Проснись, Сасори! Ты задыхаешься, ну! Просыпайся, гад! Мужчина сонно разомкнул глаза, неосознанно взглянул на Дейдару и проговорил: — Чего будишь? У меня завтра выступление. — Ты едва не задохнулся во сне, хм! — Не задохнулся бы, — Сасори с недовольным ворчанием отвернулся от князя. Судя по всему, он все еще не до конца проснулся и с трудом разграничивал сон и реальность, — некому больше меня душить.