Союз Кровавой Луны

Am Himmel dunkle Wolken ziehen Ich nehme artig meine Medizin Und warte hier im Daunenbett Bis die Sonne untergeht Und dann reiß' ich der Puppe den Kopf ab! Dann reiß' ich der Puppe den Kopf ab! (PUPPE — Rammstein)

Князь очнулся в одиночестве. Из окна бил теплый солнечный свет, а тело изнывало от режущей боли. С трудом разомкнув глаза, Дейдара еще несколько времени пролежал на жесткой подушке, после чего с трудом поднялся, рассеянно оглядываясь по сторонам. В голову начинали понемногу возвращаться воспоминания. Требовалось срочно приводить себя в должный вид: если повторное выступление театра он уже, должно быть, проспал, то салон, вечеринка в котором была назначена после пьесы, пропустить было никак нельзя. На ветхом комоде в углу комнаты обнаружилась наспех оставленная записка: «Кувшин с водой в углу. Питьевая вода в крынке на комоде. Рядом стоит порошок, смешай с водой — поможет от головной боли. Увидимся в салоне». Князь нетерпеливо осушил почти половину невысокой глиняной крынки, в оставшуюся воду всыпал порошок, который действительно оказался весьма кстати. Брезгливо морщась, умылся остывшей водой из кувшина, предусмотрительно оставленными неподалеку кусочками ткани протер тело и вышел в мастерскую в поисках собственной одежды. Являться на светское мероприятие в будничном костюме совсем не хотелось, однако иного выбора не представилось — взглянув на часы в мастерской, Дейдара обнаружил, что салон откроется уже через четверть часа. Жутко было находиться в этом месте в одиночестве, отовсюду пристально глядели стеклянные кукольные глаза, словно насмехаясь над незваным гостем. Впопыхах князь шарил руками в верхних ящиках комода, однако, помимо старой одежды и еще каких-то тряпок, ничего нужного найдено не было. Непростой задачкой оказалось для дворянина привести себя в должный вид, проснувшись в простенькой мещанской квартире. «Черт, даже расчески у него нет?» — ругался про себя юноша, на ходу связывая спутанные волосы в низкий хвост, чтобы скрыть сбившиеся в неаккуратные клоки длинные пряди. Голова все еще звенела глухой болью, а мышцы в ногах то и дело отказывались слушаться хозяина. С небольшим опозданием князь приехал к пышному дому в центре города, где и организовывался светский салон, целью которого первостепенно являлось не сколько обсуждение прошедшей постановки, сколько собрание влиятельных (и чуть менее влиятельных) представителей дворянских родов, знакомство с успевшими дать шуму актерами и распространение последних сплетен столицы. В богато обставленной гостиной уже собрались многие высокопоставленные снобы, крупные дворяне и помещики, актеры театра и другие, менее известные в широких кругах личности. В углу возрастные кавалеры засели в карты, приветливая хозяйка резво обегала сходившиеся между собой компании, сияя каждому новому гостю белоснежной аристократической улыбкой. Она с большим удовольствием подводила к гостям еще час назад сошедших со сцены актеров, рекомендовала их и, подбирая руками пышную юбку, устремлялась к следующему кругу. Дейдара вошел одним из последних, рассеянно поздоровался с хозяйкой и в поисках шампанского отправился вглубь оживленной гостиной. Мелодичные звуки музыки, более всех из которой выбивалась скрипка, отдавали в голове князя неприятным шумом. Первоочередно отыскав лакея с подносом, он с внутренним счастьем подхватил тонкий вытянутый бокальчик и уже во вторую очередь осмотрелся вокруг. Откуда-то с противоположной стороны гостиной слышался далекий смех брата, впервые за долгое время наконец вернувшегося в свет. — Добрый день, Дейдара, — внимание князя отвлек приветливый голос Итачи. — Добрый, добрый… — проговорил юноша. — С тобой все в порядке? — граф пригляделся к нему, заботливо оглядывая заспанные глаза. Лицо князя действительно выглядело несколько неестественно: всегда румяные щеки заметно побледнели, губы высохли, а под глазами виднелись синеватые болезненные отеки. — Да, Итачи, все хорошо, — вяло отмахнулся юноша, не находясь, что сказать. Граф хотел было еще что-то ответить, однако его перебил твердый насмешливый голос: — Доброе утро, князь. Хорошо себя чувствуешь? Ну и прекрасно. Позвольте, граф, украсть его на минутку по крайне не отлагаемому вопросу, — Сасори утянул юношу куда-то в сторону, где их уже ожидал облаченный в парадный фрак с неприметной брошью Тоби. Тот, скрестив руки на груди, взглядом наблюдал за повеселевшей хозяйкой вечера, устами которой рассказывалось множество нашумевших слухов высшего общества. Сасори приглушенным голосом быстро проговорил: — Сразу после этого мероприятия собираемся на месте. Тоби, где Мадара? — Он занят в отделе. Жандармы встают на дыбы, сын Фугаку что-то подозревает, поэтому Мадара сейчас создает вид активной деятельности в работе, пытается сбить их со следа. Сегодня попытаемся узнать как можно больше настроений, салон хорошо этому способствует. — Значит, собираемся без Мадары. Нужно будет совместить всю имеющуюся в наших руках информацию и определить следующий удар. Ты понял, князь? Дейдара лишь рассеянно кивнул, допивая шампанское. Он чувствовал, как мужчина аккуратно поддерживает его за локоть, и даже не обратил особого внимания на несвойственную Тоби серьезную и твердую манеру речи. — Все, ступай, Дейдара, — уже более мягко шепнул ему актер, — не надо, чтобы кто-нибудь приметил, что мы тут долго общаемся. Не желая вновь говорить с Итачи наедине, князь перешел в ту часть переполненной голосами гостиной, где собиралась компания гимназистов. Он взглядом поприветствовал Наруто, встал поодаль от молодых людей, нетвердо опираясь о мраморный камин. Тем временем Наруто в этот день светился новыми красками, радостный от того, что впервые за долгое время вновь имеет возможность самостоятельно посетить большую светскую вечеринку. Он с детским интересом слушал происходящие вокруг разговоры, весело смеялся во весь голос и гордо демонстрировал уже почти зажившее плечо, которое, однако, при прикосновении все еще неприятно побаливало. По непонятной старшему князю причине Наруто то и дело кидал на него многозначительный взгляд, что-то пытался разыскать в его лице, но, не находя ответа, вновь увлекался шумной беседой. — Завтра же непременно возобновим расследование, — с увлечением говорил он, — Хината чувствует себя намного лучше, более ждать нет времени. — Уверен, что стоит впутывать ее в это дело, князь? — взглянула на него Сакура, — Если убийцы прознают, что Хьюги не оставили дел? Они могут вернуться и окончить начатое. — Хината сама стоит на этом. Мы не в праве решать за нее, — Шикамару в этом вопросе казался куда более демократичным, — я хорошо понимаю ее чувства. И даже радостно, что вместо всепоглощающей тоски она решилась на столь большие меры. Впрочем, барон с дочерями от посещения мероприятия вежливо отказались. В дни траура не желательно было радовать любопытное дворянское общество своим присутствием, к тому же, никто из семьи не располагал положительным настроением для того, чтобы, закрыв глаза на трагедию, выезжать в салоны. Еще утром лакей интересовался у князя о том, как обстоят дела в семье барона, ведь Наруто в их особняке побывал сравнительно недавно по приглашению старшей баронессы. Видя внутреннее беспокойство Конохамару, князь без лишних слов отпустил и даже просил его самостоятельно посетить дом Хьюг. Предварительно от своего имени Наруто написал записку, адресованную лично баронессам, чтобы те укрыли от отца приезд в их дом лакея и были готовы к этому визиту — посещение баронского дома без господ стало бы ужасной дерзостью, поэтому юношу было решено провести через задний вход. Хината распорядилась о том, чтобы никто об этом свидании не узнал, во многом поспособствовала ее хорошая репутация среди крепостных (крестьяне очень любили милосердную и тихую барыню). Она непременно знала, что сестре будет крайне приятна поддержка близкого сердцу человека. Проговорили они недолго, спрятавшись в покоях младшей баронессы, однако тот короткий разговор в действительности несколько улучшил эмоциональное состояние Ханаби, ослабленное столь неожиданной для всех утратой. Тем временем Дейдара уже с чуть большим интересом вслушивался в разговоры брата. Он лениво перебрасывался фразами с Итачи, не решаясь начать разговора. Блондин в целом старался не глядеть в глаза графу, отчего-то ему стал ужасно невыносим этот потеплевший, хорошо знакомый взгляд. А в компании Наруто уже давно сложилась странного рода традиция говорить не об уроках и экзаменах, как это обычно принято в обществах молодых гимназистов, а о пугающих для многих сторонних слушателей расследованиях. — Тот факт, что пропажи в последний период сошли на нет, еще более доказывает то, что оппозиция связана и с убийствами. Эти убийства совершаются показательно, они явно пытаются нас запугать, — размышлял Шикамару. — Предлагаю сохранить прежнее разделение по отрядам, — сказала Сакура, — мы отправимся искать родственников и знакомых того человека, в мастерской которого обнаружились улики. Непременно должна быть причина тому, что именно над ним была учинена самая тяжелая расправа, убийца даже забылся скрыть следы преступления. — Только для начала нам надо задокументировать эти улики, пока их не успели спрятать, — кивнул Киба, — я разговаривал с Канкуро — французы тоже прибудут завтра для продолжения расследования. — Прекрасно, — кивнул Нара, — тогда мы с Чоджи и Темари поищем громкие дела прошлых лет в старых библиотеках. Этот судья не дает мне покоя — никакому убийце в здравом уме не понадобится нападать на столь почитаемого в дворянском обществе человека просто так. Непременно следует проверить все дела, которые тот проводил. — Многие взрослые говорили, что он был большим взяточником и бюрократом, — вставил Ли, — быть может, на этой почве у него вышел с кем-нибудь конфликт? — Вполне возможно. Значится, решили. Наруто, ты с кем поедешь — в архивы или родственников пропавшего искать? Князь несколько помялся, виновато глянул на приятелей: — Я, пожалуй, завтра после нашей встречи к Саске еще раз попробую… — Ты ведь понимаешь, что это бесполезно? — вздохнула Сакура, нервно поправляя край атласной перчатки. — Я не сдамся в любом случае. К тому же, в поисках информации я вряд ли многим могу поспособствовать, — расплывчато проговорил князь, — вы знаете, мне нужны уже полученные факты, а из них я и попробую что-нибудь сложить. Вечером обещаюсь быть дома, как обычно соберемся у меня. Вокруг хозяйки салона гуляли громкие голоса, она с интересом наблюдала за принимавшей крайне веселые обороты игрой в карты. За карточный стол уселся Тоби, за незатейливыми разговорами в две партии обыгравший нескольких важных чиновников. Они лишь отмахивались тем, что литератор под маской непременно прячет какие-нибудь нечестные приемчики, пока Тоби петляющим голосом беседовал с представителями высшего общества, рассказывал небылицы о своей прошлой жизни и заигрывал с краснеющей хозяйкой. — Напрасно вы на гвардию сетуете, господин рассказчик, не просто так Ее Величество гвардейские полки лучшими во всей армии почитает. — Не напрасно, господин, не напрасно, — смешливым голосом отвечал Тоби, — они, знаете ли, далеко от жандармов не ушли. Да и служат там, не поймите меня неправильно, одни лишь неумелые простаки. Общество вспыхнуло, еще больше расспросов посыпалось в сторону веселого литератора, когда тот, подкрепляя свои теории ироничной поэзией, рассказывал о многих пороках ленивых и горделивых гвардейцев, не упуская прекрасно выпавшего шанса смутить слепых во всем аристократов. А шанс этот удачнейший состоял в том, что представители гвардии не присутствовали ни при постановке, ни в салоне, занятые усиленной охраной дворца. К тому же, многие гвардейцы крайне отрицательно относились к вольнодумной пьесе, распознав в ней негласное обличение пороков современного общества. Так как царская гвардия по большей мере состояла из представителей высшего дворянства, то и пороки эти во многом они бессознательно находили в себе, оттого не понимали всеобщего восхищения постановкой со столь жестоким и противоречивым сюжетом. — Ты был на пьесе, Итачи? — тихо поинтересовался князь. — Nein, мы с отцом приехали только в салон, — отозвался Итачи, — не было желания повторно всю эту историю наблюдать. Обсуждения гимназистов тоже отошли от дел «рабочих» и перешли уже более к разговорам обыденным, некоторые интересовались здоровьем младшего графа, другие делились переживаниями по поводу строгости новых учителей, а третьи, в общем-то, преспокойно пили шампанское. Сакура с интересом дискутировала по поводу просмотренной во второй раз пьесы, слушала впечатления Шикамару, который первый показ пропустил, и увиденным был во многом удивлен. Как и у многих, у юноши остались крайне смешанные чувства. Девушка больше искала в постановке акцент на преданной любви, а Шикамару, в свою очередь, не пропустил и монолога о мести, о котором впоследствии еще долго размышлял. Весьма кстати к этому обсуждению присоединился собственно и актер, исполнявший главную роль. — Ах, мы как раз о вас и говорили, — улыбнулась Сакура, — enchanté, Haruno Sakura. (фр. — Приятно познакомиться) — Très heureux de vous rencontrer, — (фр. — Весьма рад знакомству) мужчина деликатно поцеловал руку девушки, — мое имя Акасуна но Сасори. Сакура на мгновение резко отстранилась, внимательно взглянула в лицо актера, выискивая в нем какие-то хорошо знакомые черты. И правда, темно-карие глаза ей ужасно напомнили хорошо знакомый взгляд, однако в них не было той знакомой ей теплоты и заботы, вместо этого лишь холодная отстраненность, скрытая за напускной галантностью и вежливостью. Она отчего-то помялась: мужчина совершенно не был похож на человека, способного совершить какое-нибудь вселенское зло, он лишь со сдержанной улыбкой приветливо глядел на молодую дворянку. Минутное замешательство быстро прошло, Сакура еще ближе подскочила к нему и с беспорядочным торжеством заговорила: — Я верно расслышала, Акасуна? Это вы, это вы, я вас столь долго искала! Столько лет, где вы были? Сасори в недоумении отстранился, мысленно перебирая в голове всех некогда знакомых ему людей. Он совершенно точно видел эту даму впервые, отчего в голове начинали закрадываться очевидные опасения о том, что она каким-то образом могла быть знакома с ним в те годы. Краем глаза он приметил, как старший князь заинтересованно вслушивается в разговор, от чего опасения исхода этой встречи еще более возросли. — Мы знакомы? — Нет, с вами не знакомы, — Сакура зачем-то аккуратно взяла его руку, — но я знала вашу бабушку, Акасуна но Чие. Она была моей няней с самого младенчества. Вы, верно, знаете, что она?.. — Да, мне известно о ее кончине, — облегченно выдохнул Сасори. — Почему же вас не было на похоронах? Я распоряжалась этими делами, я могу рассказать вам, где она лежит… — Мне известно. Я отыскал ее могилу, — сухо оборвал ее актер. — Так вы были в городе в то время? Я, право, помыслила, что вы где-нибудь заграницей, оттого и не приходите. Я очень, очень долго искала вас! Можете быть спокойны, она много говорила о вас, но, по правде, ни разу не упоминала о том, что вы состоите в театре. В детстве я очень любила слушать истории о вас, как же я сразу не определила, что это вы и есть! Хотя, огненный цвет волос сегодня у многих приезжих французов можно обнаружить, дело уже совсем даже типичное в светском мире. Прошу вас, не за себя, а за нее прошу — посетите ее могилку, она ведь очень набожная была, думаю, это хорошо, когда родные приходят. Ведь я ей хоть и близкая стала, но не родная все-таки. Она вас сильно ждала, когда я приходила. Как жаль, что вас не было в последние дни, думаю, ей от того было бы куда легче. — Ей без меня было куда легче, — Сасори незаметно одернул руку, — простите, но я бы не хотел разговаривать на эту тему. Когда актер после непродолжительного разговора вновь отошел к иному кругу, судя по всему, не желая находиться близко к человеку, в некоторой мере связанному с его прошлой жизнью, Шикамару шепнул Сакуре: — Это как так можно, чтобы про родного человека совсем забыть и даже в похоронах не поучаствовать? — Должно, были какие-то причины, — пожала плечами девушка, — сама не знаю, но, если честно, готовилась во внуке няни увидеть кого угодно, но только не подобного рода кавалера. Я думала, что там какой-нибудь совершенный маргинал или что похуже, а на деле он, даже несмотря на недворянское происхождение, к высшему свету присоединяется. Странно думать, что в смертный час она бежать от него предупреждала. Быть может, ссора там семейная состоялась, кто знает? Старики, они ведь люди обидчивые. В любом случае, это не наших умов дела. Спустя несколько времени Дейдара уже заметно повеселел, забывшись в исполненной пафоса и торжественности обстановке, переполняемой множеством голосов и разговоров, блеском свечей, драгоценностей и золотого игристого шампанского. — И что же, не пустил? Ну, Наруто, никак не уймется! — смеялся князь. — Верно, через минуту уже вернулся, — улыбнулся Итачи, — а я его предупреждал, что братец в затворничестве. От болезни бывает так, многие тяжело отходят. — Ничего, вот отойдет, и устроится у него сладкая жизнь. Все вокруг бегают, беспокоятся, а он лежит себе… — Ненадолго, в этом году им выпускные сдавать. — граф краем глаза замечал на себе веселый и многозначительный взгляд Наруто, однако в суете и многоголосом шуме салона говорить о важном ему не хотелось. Приятно было уже от того, что Дейдара пришел в себя — в первые минуты графу показалось, что тот болен. И даже вопрос об оставленных без ответа письмах было решено оставить на потом, чтобы не перебивать наконец заигравшего разговора. Дейдара совершенно отвлекся от прежних своих мыслей, бессознательно наслаждаясь тем моментом, когда они могут общаться без лишних сует, все более окутывающих общество с каждым днем. Ему казалось, словно скоро и этого удовольствия придется избегать, да и разум подсказывал, что его общение с Итачи в новом положении может крайне отрицательно выйти как для всей жандармерии, так и лично для графа. Несмотря на новые взгляды, князю все еще не хотелось, чтобы именно этого человека коснулись необратимые последствия надвигавшегося переворота, о котором он никак не мог рассказать прямо — не позволяла верность идеям. Верность искусству, идеологиям, и в то же время верность свету ничем невозможно было вытравить из его души, всеми силами старавшейся не обращать внимания на пагубные перемены и проникающую в жизнь тьму. Ужасно хотелось верить в то, что получится остаться в том положении, в котором князь находится именно сейчас. Он не признавал этого за собой, однако в истинности ему нравились вольнодумные настроения оппозиции, но при этом совсем не хотелось самого переворота. Не из-за кровавых и радикальных средств или последствий — в этом вопросе Дейдара не был столь высоконравственен, как многие особы с тонким устройством души, его мало что могло в действительности задеть или растрогать. Переворота он боялся истинно потому, что отдача, которая непременно последует за столь культовым для страны событием, может задеть и дорогих ему людей, ведь непременно же нечто страшное сделает Мадара с жандармерией. Да, граф — часть ненавистного революционерам государственного аппарата, и весьма значительная. От этой мысли и выходили чувства весьма противоречивые. С того момента, когда все поменялось, Дейдара всеми силами старался убежать от вопроса: «Кого же я в действительности люблю?» Слишком уж резко звучал для него этот вопрос, и слишком страшно было искать на него ответ, потому что в похотливом чувственном порыве уже оказалось совершено то, что обратить никак нельзя. Спустя несколько часов, когда некоторые гости начинали покидать салон, а иные все еще оставались доигрывать партию покера, младший князь, сославшись на головокружение, попросил брата и графа проводить его к повозке, дабы в целостности доехать до дома. Конечно, Наруто уже с неделю чувствовал себя полностью здоровым, однако ощущал необходимость поддержки со своей стороны, поэтому-то и нашел предлог к тому, чтобы вывести брата вместе с Учихой на улицу, подальше от разговоров и всеобщих взглядов. Усевшись в повозку, он еще несколько минут не спускал взгляда с встревоженного графа, перед тем как извозчик повернул за угол улицы. Дейдара и сам не пожелал возвращаться в салон, его начинал ужасно раздражать многоголосый шум и скрипучие звуки музыки, боль в голове и по всему телу лишь едва притупилась слабым действием лекарства и нескольких бокалов дорогого шампанского. Они отошли чуть дальше от парадного входа, откуда то и дело выходили смеющиеся дворяне. Погода стояла едва ли прохладная, не слишком морозная и на редкость солнечная. Под тенью карниза крыши они укрылись от бьющих в глазах лучей разыгравшегося дневного солнца, мимо со скрипом проезжали редкие повозки, прохожих в дневной час в этой части улицы практически не оказалось, за исключением редких горожан, быстрым шагом бежавших по каким-то невероятно важным делам. Князь лениво опирался спиной о каменную стену дома, с упоением глотал промозглый городской воздух, которого, казалось, ему с самого утра ужасно не хватало. Итачи несколько минут глядел в бледноватое лицо напротив, сияющее от одного только взгляда больших синих глаз. — Дейдара, я… — Не умничай, Итачи, я выпил не так уж и много. — усмехнулся блондин, предвкушая очередные нравоучения приятеля. На лице графа мельком проскочила ироничная улыбка. Он аккуратно поискал рукой что-то в кармане алого бархатистого жилета, отодвигая полы сюртука: — Ты никогда не можешь без споров, даже сейчас. — Что это? — Дейдара обратил внимание на сложенный вчетверо обрывок бумаги. Итачи молча развернул его на глазах князя. «Позови меня по имени», — первое, на что упал взгляд. Линии на портрете, небрежно обрисованные черным угольным карандашом, местами размазались или стерлись, однако изображение все еще можно было без труда различить. Портрет графа. Первое, что нарисовал Дейдара после своего первого в жизни бала. И наспех выведенная надпись под изображением. В искусстве воплощена энергия, чувство и непередаваемый словом внутренний порыв. Первое впечатление. Это и было настоящее искусство. — Искусство, — бережно разворачивая бумагу проговорил Итачи, — это твое искусство. Без лишних слов меткий взгляд художника определил по степени взъерошенности линий тот факт, что рисунок не лежал в одном месте постоянно. Итачи всегда носил его при себе. Отчего-то тепло и спокойно ему становилось на душе от одного осознания, что этот по своим свойствам совершенно незначительный предмет лежит здесь, совсем рядом, в кармане. Это было то, что освещало мысли в самые тоскливые моменты. Дейдара не нашелся, что сказать. Он лишь с едва заметным опасением глядел на графа. — Твой брат полнейший идиот, — подрагивающим голосом проговорил Итачи, — но разве мы все не такие? Возможно, если смотреть на жизнь так, как он, мы все были бы по-настоящему счастливы. Быть может, я ужасно пожалею об этом потом впоследствии, но мне до ужаса надоело ждать этого «потом» и опасаться его, — граф тихо усмехнулся, — я навсегда запомнил твой первый бал. Для меня это был первый бал, когда я танцевал не из-за установленных этикетом положений. В тот день я танцевал с волшебной дамой. А потом это оказался ты. Забавно, правда? До ужаса забавно. Но ни с кем в этом мире я не чувствую себя настолько живым, я узнал, в чем, в сущности, заключается настоящая жизнь, что обозначает эта любимая всеми «свобода». Твоя глупая шутка ужасно спутала меня, все это время я не понимал, что происходит, почему то чувство, что было на балу, почему оно не уходит, ведь это неправильно. Мне было бы куда проще говорить на немецком. Возможно от того, что в таком случае я бы знал, что ты все равно ничего не поймешь. Однако теперь я хочу, чтобы ты понял. Твои синие глаза — чудеса. Умираю третий день, кто сказал так нельзя? Кто вообще сказал, что я не имею права… не имею права любить? Твое счастье мне дороже своего; радость, вдохновение в твоих глазах — вот, что дает мне жизнь. Я не смогу вынести этого мира без тебя, Дейдара, это ужасно неправильно, но я, кажется, люблю тебя. Князь шумно выдохнул, воздуха вновь не хватало. Его одновременно охватила целая вспышка эмоций, душа разрывалась изнутри от всего этого противоречия, а к горлу подступила сдавленная обида. — Итачи, почему сейчас, — сквозь зубы процедил блондин, скрывая нарастающую с каждой секундой дрожь в голосе, — почему именно сейчас? Почему, почему, ответь, почему не раньше? Где ты был все это время? Ты — болезнь, Итачи! — голос его оборвался, он в исступлении повторял: — Поздно, поздно, господин граф, как же поздно вы решились! Почему ты бросил меня в тот день, когда поцеловал? Испугался? Почему не вернулся? Почему не решился? Поздно, теперь уж все кончено! Куда я теперь денусь, ведь не смогу же я вот так… Твоя холодность, твое слепое следование правилам, твой рационализм, как же ты меня раздражаешь, хм! До боли раздражаешь, поздно уж теперь! — исступление все более переходило в неразборчивую злобу. Слова графа, столь теплые и, наконец, столь искренние, ударили в самое сердце, — Нужен я тебе? К чему я тебе нужен, такой порочный? Такой подлый и эгоистичный, к чему? Ведь я любил тебя, не понимал, но любил, а теперь уж все решено, теперь я душу свою отдал. Теперь другие узы меня одолевают, и нет уж больше ни прошлого, ни будущего. Я не хочу видеть тебя, от тебя лишь больно, от тебя еще больнее. Быть может, было бы лучше, будь я все еще слеп, а теперь я не могу смотреть на тебя. Я себя ненавижу и тебя ненавижу! Я просто хочу забыться...— проглатывая ком в горле, князь отскочил от Итачи, развернулся и, заметив, как в эту же минуту из парадной выходил мастер, схватил того за локоть и утянул за собой в первую же повозку. Приказал ехать как можно скорее, только чтобы уехать подальше от того отчаяния, которое накрывало теперь его. «Позови меня по имени в этом в аду». Холодный ветер обжигал лицо. Итачи, забыв обо всем мире вокруг, в бессилии опустился на землю, спиной прижимаясь к шершавому фасаду дома, откуда все еще играла музыка. Голова непроизвольно упала на ладони, теперь все было кончено. Еще более невыносимой становилась боль от того, что он все еще любил. Несмотря ни на какие слова, он не мог избавить себя от этого пожирающего душу чувства. Таково проклятье всех Учих. Будучи ненавидимым, отверженным, презираемым, он так и не сумел убежать от этого светлого чувства, безмерно тяготящего душу. В действительности, Сасори был не прав. Разрубить эту связь не вышло бы никаким оружием. В мировосприятии марионеточника просто не существовало подобного рода связи, которая не оборвется даже болью. Мрак, тьма, обида и разочарования стали причиной для внешнего раскола, но внутреннюю целостность нарушить было невозможно. В пути, в повозке, князь, погрузившись в свои мысли, ощущал теперь эту связь втрое сильнее, чем прежде. Он не находил ей ни определения, ни объяснения, однако всем нутром ощущал, что между ними истончилась едва ли не в пыль, однако все-таки не поддалась. Скомканная, перекрученная до неузнаваемости она лишь ждала того часа, когда вновь выпадет шанс укрепиться и возрасти с новой силой. Как и всегда, первыми на место собраний прибыли Конан, Нагато и Тоби. Они неспешно о чем-то беседовали в дальнем уголке комнаты, когда князь вместе с Сасори прошли в помещение. Не желая присоединяться к общему разговору, Дейдара пролетел через комнату и обессиленно упал на первый попавшийся под руку стул. — Князь, что произошло? — навис над ним мастер, с опаской поглядывая на потускневшие глаза юноши. — Я рассорился с Итачи. Теперь уже навсегда, — поднял взгляд Дейдара, — я не знаю, что… — В каком смысле ты «рассорился в Итачи»? — глаза актера засверкали от злости, — Зачем, позволь узнать, ты это сделал?! — Я не могу смотреть на него как прежде, — в недоумении проговорил князь. Он не понимал, от чего это вызывало столь противоречивую реакцию. — Черт, ты такой же идиот, как и твой брат! — Сасори с плохо скрываемой досадой ударил себя по лбу, сквозь зубы процедил: — Твое назначение здесь заключалось именно в общении с графом, как прикажешь нам выходить на жандармов теперь? Вся моя подготовка, все труды, все зря! Твоя импульсивность рушит все наши планы, бездарь! Дейдара растерялся от столь внезапной вспышки в свою сторону, не своим голосом отвечал: — В чем моя вина, почему ты шумишь на меня?! — Твоя вина в том, что ты делаешь прежде, чем думаешь, — шипел Сасори. Непонятливый тон князя еще больше приводил его в ярость, — дьявол, все мои труды пропали! Мелкий идиот, какого черта ты разбрасываешься столь важными источниками? Думаешь, так просто заполучить связь с жандармами? Какого черта ты все еще столь наивен?! Не гляди на меня так, будто не понимаешь, черт, какой же ты идиот! Внезапную вспышку ярости актера заметили не сразу. Тоби, хорошо знавший последствия припадков Сасори, обернулся на принимавшую опасный оборот брань, хотел было остановить мужчину, однако оказалось слишком поздно. Эти припадки в действительности случались с Сасори в редкие минуты вспыхивающей злобы, и то были единственные моменты, когда он совсем не контролировал ни эмоции, ни слова, ни действия. Осознание того, что уже почти прикованная к его рукам марионетка по своей вольности выбилась из власти и нарушила ладно строенный план, абсолютно вывело его из себя — вся прежняя работа обрушилась прямо на глазах. Сасори в безумном исступлении поднял руку на князя, он почти ударил его по лицу, однако в последнюю секунду запястье сзади перехватила крупная холодная ладонь. Мгновения хватило актеру, чтобы узнать этот обжигающий холод тонких длинных пальцев, он резко развернулся, вырвал собственную руку из чужой крепкой хватки и сверкнул глазами на подошедшего минутой ранее мужчину, который теперь с торжествующей улыбкой оглядывал его. — Сасори, мой дорогой друг, — Орочимару говорил с холодным спокойствием, уповая огнем безумных глаз, — ты всегда презирал меня, и даже теперь в твоем лице я нахожу лишь презрение. Однако взгляни на себя, разве сам ты не таков? Разве не поднимаешь руку на невинного человека? Он даже не понимает причины твоей злости, а ты все равно творишь то, что пожелаешь. Ты вырос и стал совсем как я, не иронична ли эта игра жизни? Истинный Иуда. О, эти глаза, я хорошо помню эти глаза, — министр торжествующе рассмеялся ему в лицо, — сколько ненависти, сколько испепеляющей злобы! Ты совсем не изменился, ты все тот же. А за ненавистью я вижу лишь страдание, о, разве не прекрасно твое страдание? Твое лицо все то же, все так же молодо, разве не чудо природы? Возвращайся ко мне, так, на денек, не хочешь? Я заплачу. — Подлец! — руки актера задрожали при виде тонкой режущей усмешки. Он хорошо отработанным движением выхватил из-за пояса тонкий стальной резак, цепко схватил министра за предплечье и приставил лезвие к бледной шее. — Коготки отрастил? — успел прохрипеть Орочимару, когда почувствовал, как ледяное лезвие касается кожи. Сверкая глазами, Сасори процедил: — Думаешь, не смогу? Думаешь, меня остановит твое завещание? Все равно! Я лучше сдохну, но тебя заберу с собой, ничтожество, — он отчего-то вдруг улыбнулся, но от улыбки этой тело охватывал ужас, — в одном котле будем гореть, в одном! В любой час я приду, чтобы прирезать тебе глотку, и не побрезгую. Мне уж безразлично, пускай поймают, мне нет другой ценности, кроме того, чтобы таких как ты истребить, подонок! Боишься? Боишься ты смерти, этого не скрыть. Наконец Тоби подскочил к ним, за руки оттягивая актера в сторону. Тот в приступе азартного мщения успел процедить не своим голосом: — Я не убью тебя сейчас, это милосердно. Живи в страхе, почувствуй, какого это. Почувствуй, какого не спать каждую ночь и ждать, ждать смерти! Это хуже любой каторги. Или, хочешь, я убью графа? — он смеялся, — Хочешь, я убью твою новую игрушку? О, я с удовольствием сделаю это, потому что смерть для него будет лучшим исходом. Я убью его из-за тебя. Верно, не ждал, что старая память вернется? Живи в страхе, паскуда! Орочимару резко отстранился, на его лице промелькнул минутный ужас, быстро сменившийся прежней твердостью. С трудом удалось Тоби договориться с министром о том, чтобы тот покинул собрание, пока все не придет в прежний лад. На этот раз информацией поделились быстро, каждый чувствовал в воздухе тягостное напряжение от произошедшей стачки, поэтому, выложив все новости, найденные и услышанные в салоне, все остальные актеры быстро распрощались и отправились каждый по своему делу. Князь не отрывал взгляда от Сасори, которого литератор для надежности усадил подле себя и на протяжении всего последующего разговора не отпускал правой руки с подвязанной к поясу шашки. Однако его опасения не подтвердились: вспышки гнева француза всегда проходили так же быстро, как и возникали. Он даже с некоторым сочувствием глядел на Дейдару все это время, словно не хотел, чтобы тот раскрыл в произошедшем столкновении истинные значения. Когда собрание было окончено, Тоби вопросительно глянул на актера перед тем как уйти, но тот лишь отмахнулся: — Я в порядке. Оставь меня с князем. — Понял. — кивнул литератор, быстро покинув помещение. Через минуту за окном послышался сбивчивый стук копыт и лошадиное ржание. Оставшись в комнате наедине с Сасори, князь первым не выдержал гнетущего молчания и с напускной строгостью произнес: — Ну и что это было? Мужчина шумно выдохнул, неспешно поднялся со своего места, прошел к князю. Он сел подле него, недолго посмотрел в лучистые синие глаза и не нашел ничего лучше, кроме как скрыть все ответы за поцелуем. Дейдара успел издать какой-то звук, больше напоминающий сдавленный хрип, прежде чем вновь почувствовал сладковатый привкус во рту, ставший для него сродни пагубной зависимости. Это действительно ненадолго заглушало и боль, и обиду получше вина, поэтому долго сопротивляться князь не стал, поддался напирающим крепким рукам, обхватившим лицо и плечи, накрыл его ладони своими. Спустя минуту юноша отстранился, вдохнул воздух и полушепотом проговорил: — Я хочу забыться. В глазах напротив он не нашел прежнего азарта, что был давеча, однако Сасори, явно пересиливая какой-то внутренний барьер, вымученно улыбнулся и, подхватив князя за руку, увел его вниз по лестнице, в полутемную мастерскую, куда даже в солнечный день с трудом пробивались одинокие лучи солнца. Под тяжестью тела Дейдары мужчина упал на жесткую неубранную кровать, что-то внутри него все еще не позволяло раствориться в всепоглощающем чувстве, хотя очень хотелось отбросить все прежние мысли и просто в очередной раз убежать от них в греховном порыве. Размолвка с ненавистным до ужаса человеком, его хищная улыбка и змеиный взгляд все еще стояли перед глазами, Сасори чувствовал — еще немного, и не выдержит, надломится. Горячие губы, неумелые и пылкие прикосновения князя оставались словно за пеленой туманной дымки, а в голове новыми красками всплывала другая, страшная картина, от которой в груди все сжималось. Поблескивая задымленным синеватым огоньком глаз, Дейдара шептал, не разбирая собственных слов: — К черту их всех. Я хочу только тебя, я хочу любить тебя со всей своей силой. С ужасом, подбирающимся к груди, Сасори чувствовал, что впервые за много лет удушающее прошлое вновь накатывает с новой силой. Он уже совсем не отвечал на поцелуи князя, чувствовал, как мучительно пылают щеки, и покидает его всякое желание. Осознав, что происходит, Дейдара резко высвободился из похолодевших рук, сверкая синевой глаз, задохнулся ошарашенным полушепотом: — Ты… какого черта? Ты бессилен? Или ты болен?.. Сасори быстро сел на кровати, поджимая под себя ноги, раздраженно проговорил: — Что, судишь? Не слушается меня тело, не могу! Нет силы, выгорел дотла. Не гляди на меня так. Лицо князя в действительности выражало искреннее недоумение, он успокаивающим жестом коснулся лица мастера: — Как же это так? Быть может, тогда я… — Нет! — Сасори в ужасе отшатнулся, поднялся с кровати, стыдливо надевая свои брюки с мелкой полоской, невольно прятал от князя взгляд, — Нельзя мне так. Видишь, Дейдара, я припадочный, я болен. — Ну, ну, не шуми, — заторопился князь, — это все перенапряжение сказывается, я понимаю… Это ведь пройдет, верно? Пожалуйста, взгляни на меня, ведь все в порядке, я понимаю, что это не от тебя зависит, что это все стачка та сказалась. Ну же, взгляни на меня, Сасори, почему ты так ненавидишь себя? У тебя глаза такие тоскливые, а лицо картинное, красивое, словно кукольное… Актер вновь вспыхнул, безумным взглядом посмотрел на князя, подлетел к нему совсем близко и едва сдержал себя от того, чтобы вновь ударить. — Черт бы побрал это лицо! Я ненавижу это кукольное лицо, я ненавижу его. Это проклятье, князь, ты не знаешь, о чем толкуешь. Уличив момент, Дейдара подхватил его руку и насилу притянул к себе, убийственным взглядом поймал его глаза и, не отпуская цепкой хватки, чтобы тот не смог вновь сбежать, твердо проговорил: — Объяснись, что происходит. Нет сил больше терпеть твои загадки. Тебя пожирают изнутри эти тайны, выпусти их, иначе я не отпущу, хм. Мы столь близки, а ты все еще загадки загадываешь, с чего я буду терпеть твои вспышки, если даже причины им не знаю? Зачем ты министру смертью угрожал? Почему у тебя на спине шрамы от розог, думал, я не замечу? Пока ты не отпустишь эту историю, так и продолжишь жить одной лишь ненавистью. Говори, иначе я тебе… — Успокойся, — рукой остановил угрозу Сасори, на его лице вдруг появилась печальная улыбка, приходившаяся совсем не к месту. Он нервно перебирал пальцами, мысленно обдумывая пришедшее решение и наконец, усаживаясь чуть поодаль князя, тихо сказал, — это очень долгий путь, тебе бы лучше одеться, пока я рассказываю, иначе застудишься здесь.

***

В печи глухо постукивали разгоравшиеся дрова, смолистый запах дерева разносился по маленькой комнатке, освещаемой несколькими догорающими свечами. Тяжелое ставни дверей заскрипели, когда та открылась, а с порога повалили мокрые, смешанные с уличной грязью комья снега. Комнату наполнил запах дешевого табака и сухой кашель грузного мужчины, когда тот, неразборчиво отряхивая варежками промокший в снегу кафтан, с шумом ввалился в квартиру, протопленную небольшой печкой в углу. Годами он был уже почтенен, хоть и не слишком стар, а о возрасте его говорили густые седоватые усы над верхней губой и покрасневшее на морозе широкое лицо, заплывшее под глазами от особенной любви к спирту. — Ну и погодка стоит, снега валют, ажник выти нельзя, — пробасил мужчина, скидывая с плеч замыленный кафтан, — гленько, мелкий, тебе тоше письмо приехало. — Мне? Из дома? — Кому ш еще тебе писать? Из дому, ясен день, из дому, — он пошарил рукой в кармане, высвободил измятый и промокший конверт, с местами подтекшими чернилами. Пока мальчик с трепетом разворачивал долгожданный конверт от родителей, ремесленник уселся на низкий табурет близ печи, прогревая покрасневшие и треснувшие на морозе руки, — читат-то умешь? Али неграмотный? — Грамотный, мастер, грамотный я, — улыбнулся он, разворачивая тоненький лист бумаги. В печи играли искорки мягкого теплого огня, а за окном беспрерывно валили крупные хлопья снега. Через минуту ребенок вскрикнул, в страхе выпустил из рук конверт, закрывая пальцами глаза. — Чего шумишь? — поинтересовался старик. — Кажется… отца убили… — мальчик опустился на поскрипывающий пол, закрыл лицо руками. — Как так убили? — Не знаю… бабуня пишет, что убили. А мама в болезни теперь лежит. — он стыдливо прятал глаза, но маленькие плечи начинали мелко подрагивать в тихих хриплых рыданиях. — Батька твой кем был? Учителем работал, правильно говорю? Ба! Та я в газетке давеча такой случай читал. Эта ж песня по всей округе гуляет. Люди говаривают, француза какого-то барин прибил. И не а-бы какой барин, дворянин богатый! В газетке пишут, это дело теперь главный столишный судья ведет, от того што француз этот не крепостной был, а свободный, и учителем при дочке барской служил. Верно говариваю, твой? — Мой. — Эх вы, приешают немцы да французы, а потом ревут, что наши-то люди вас не любуют! Што ж с вами делать то ишшо? Сидели бы в своем Парижу да чаи хлестали, нет, едут ш на свою голову. Ну, не реви, всяко дело бывает, что ш теперь. Мне девка одна дворовая сказывала, што барин его за дело прибил. Учитель этот, мол, к дочке его приставал. — Он не мог, — проговорил мальчик. — Та кто ш его, черта, теперь знает? У мертвого не спросишь. Ну, не сиди на полу — простынешь, что мне с тобой хворым делать? А на счет батьки твоего — в народе, средь простых, слух идет, что барская дочка ленивая была до безобразия. Учиться не хотела, вот и набрехала грешных мыслей на француза, а барин его с горяча и рубанул. Ты теперича, брат, один парень в семье остался, о матери с бабкой подумай. Вот вырастешь, кормить их будешь, а сейчас уш постарайся, штобы и у нас работа не сходила. Тот на редкость снежный вечер стал началом бесконечной цепи событий, которые спустя двадцать лет навлекли страшное испытание на всю столицу. Чуть позже пришла весть о том, что расследование по делу убитого француза замяли, а дворянин отделался простым откупом. Сасори был слишком мал, чтобы понять всю несправедливость столичного суда — это осознание пришло к нему намного позже. Год, когда ему исполнилось десять лет, он запомнил на всю оставшуюся жизнь. Спустя месяц пришло еще одно печальное известие — мать все-таки не смогла справиться с тифом. Теперь из близких людей у него осталась одна бабушка, служившая нянькой в богатом дворянском доме за несколько верст от столицы. Переезд из Франции для заработков, который семья планировала довольно давно, ознаменовался лишь огромным горем для мальчика, обреченного вырасти в одиночестве в навсегда чужой для него стране. Отец отдал Сасори в мастерскую за несколько месяцев до своей смерти. Стать учеником весьма умелого ремесленника значило иметь в будущем работу и вполне обустроенную для среднего класса жизнь. Он никогда не сомневался в том, что сын непременно превзойдет своего мастера в работе, и столица еще услышит его имя. В какой-то мере отец оказался прав. Старик-ремесленник в первые месяцы был весьма добр, насколько это позволяла ему сухая манера разговора. По выходным он уходил кутить в кабаке, а в рабочие дни показывал свалившемуся на него ребенку азы ремесленного дела. Жили они небогато, большой радостью становилась посылка из дома, в которой мать (покуда еще могла ходить) собирала немного хлеба, пару конфет и небольшую сумму денег из того, что они сами могли себе позволить. Однако в те дни старик, имя которого впоследствии узнали многие весьма обеспеченные дворяне, заказами не был богат, оттого приходилось браться за все, что предлагали, чтобы прокормить себя и ученика. Единственным его бременем было пьянство, на которое спускалась добрая половина дохода. Когда Сасори остался без отцовской защиты, совсем один, а единственный родственник жил за несколько верст от столицы, он, сам того не сознавая, оказался в крайне шатком положении. Ни документов, ни родителей, ни друзей или знакомых не было, один только хриплый старик, по выходным прогуливавший честно заработанные общим трудом деньги. Совсем скоро нищета одолела ремесленника, он стал все меньше времени проводить в мастерской и все больше гулять по кабакам, поэтому Сасори быстро пришлось научиться выполнять не только конечную работу над изделием, но и выпиливание деталей, сборку, и так далее, только бы не кончались заказы. Одни лишь пресные щи на обед и черный хлеб на завтрак не лучшим образом сказывались на здоровье ребенка, он заметно похудел, щеки больше не блестели прежним пунцовым румянцем, а силы все меньше позволяли подолгу работать в мастерской. Однако приходилось насилу подниматься и продолжать работу, ведь иначе отточить свой навык он бы не смог. Тем не менее, болезненность мало портила тонких и светлых черт лица, огненно-рыжие волосы блестели пылким, мечтательным пламенем жизни, и в глазах не потухали искры надежды. Молодой детский разум все равно продолжал верить в то, что жизнь когда-нибудь встанет на верный лад, когда-нибудь, в конце концов, он вырастет, откроет свою собственную мастерскую и будет жить так, как захочет сам. Однажды, когда старик в очередной раз ушел пьянствовать, Сасори, не в силах долго работать ночью при свете одной маленькой свечи, протопив печь, отправился спать. Спал он на тонком матрасе на полу, по другую сторону у стены стояла узкая кровать самого ремесленника. Ночью его разбудили тяжелые нескладные шаги, которые лениво приближались к комнате. Старик вновь вернулся злой и пьяный. Воздух резал жгучий запах табака и спирта, Сасори лежал неподвижно, прикрыв глаза, чтобы не злить и без того буйного мастера. Однако внезапно он почувствовал, как тяжелая рука дернула его за плечо. Хрипя одновременно от злобы и безумного желания, нависая над ним в одной нательной рубахе, он неразборчиво говорил: — Иди-ка сюда, малой, тихо! Не шуми. — Мастер, что вы делаете? Зачем? Вы пьяны, отпустите меня, пусти! Судя по всему, старик проигрался в карты или ему отказала очередная дама в кабаке, от чего тот пришел в ярость и глубочайшее расстройство, и теперь более напоминал дикое животное, нежели человека. Он тяжелой ладонью придавил голову Сасори, вздернул на нем одежду и сделал то, чего ждал уже несколько месяцев. — Молчи, молчи. Батька за тобой не придет теперича, — хрипел он прокуренным голосом, — али жалко тебе старика ублажить? Все тело сотрясалось от нестерпимой боли, каждое прикосновение словно оставляло за собой грязный отпечаток на коже. Становилось нечем дышать, от того что залитое слезами лицо мальчика было прижато к жесткой колючей подушке, а над самой головой его витал мерзкий запах спирта и провонявших колючих усов. Он долго кричал, пытался выпутаться, однако под тяжестью громоздкого тела сделать это оказалось невозможно. Оборвав голос, Сасори лишь ждал, когда наконец все закончится. Старик не взобрался на свою кровать, заснул прямо рядом с мальчиком, пока тот, сжавшись от стыда и омерзения, бесшумно трясся в рыданиях, чувствовал на теле засыхающие остатки крови и капли чуждого пота. Это продолжалось каждые выходные, когда ремесленник в очередной раз напивался. Творить подобного рода дела на трезвую голову ему не позволяла совесть, а вот в состоянии затуманенного рассудка голос совести совершенно сходил не нет, поэтому каждый раз Сасори приходилось терпеть смрадный запах спирта и молча ждать, когда все закончится. В спальне, на стене напротив, висел маленький, едва заметно поблескивающий в темноте образ. Каждый раз старик выворачивал голову Сасори так, что ему невольно приходилось смотреть на этот образ. Тогда он уже перестал молиться, а просто думал, от чего Бог, всемилостивый и благосклонный, создал таких людей? От чего каждый раз он вынужден глядеть на этот образ и ненавидеть себя за этот грех, в котором нет никакой его вины? Он закрывал глаза и думал, где же сейчас находится Бог, когда в этом доме, напротив этой стены, творится один лишь разврат? Каждый раз было по-новому больно, мерзко и стыдно. К горлу подкатывала тошнота, мышцы болели от постоянного напряжения, губы пересыхали, однако он уже привык молчать. Не чувствовал себя более достойным когда-нибудь вернуться в общество, и с каждым разом все сложнее было находить новые силы для того, чтобы продолжать жить и верить в будущее. Сасори нашел отдушину в дневниках. Поначалу он писал на форзацах тетрадей и записных книг, вписывал приходившие в голову случайные мысли. Он быстро догадался писать на французском, потому что так никто посторонний не смог бы прочитать. За неимением человека, с которым можно было бы искренне поговорить, Сасори писал на бумаге. Спустя время сумел накопить и на собственную маленькую тетрадь, где и выписывал все, что тяготит душу. В обычные дни старик относился к нему ровно так же, как и до первого домогательства. Он никогда не бил ученика, в действительности обучал его многим ремесленным хитростям, однако, бывало, обделял едой в пользу очередной бутылки самогона и при малейшем упоминании о происходящем ночью грехе мог со всей силы ударить по спине, чтобы «память выбило». Со временем Сасори научился выживать в этих условиях, но глаза его заметно потускнели, в них едва теплился былой огонек жизненной силы и детской наивности. Пришлось очень рано повзрослеть, очень рано испачкаться в грязи порока. Мальчик рос весьма неглупый и во многих бытовых вопросах был куда сообразительнее старого ремесленника. В нем расцветала сильнейшая тяга к жизни, и, следуя своей цели вырваться наконец на свободу, он схватывал все мелочи, о которых говорил старик. Обучение шло быстро благодаря цепкому взгляду и детской любознательности Сасори. Ему чрезвычайно хотелось увидеть настоящий мир, как он есть, узнать, как живут люди за пределами этих нескольких узких улиц, где ему удавалось побывать. Боль и обида на старика подталкивали его верить в то, что где-то там, далеко, есть другой, светлый мир, без нужды и грязи. Эти по-детски наивные мысли поддерживали в Сасори, перешедшем уже в юношеский возраст, треплющийся огонек воли к свободе. Минул четвертый год жизни в тесной и душной мастерской, когда в один день к ремесленнику пожаловал хорошо одетый манерный мужчина. Заказ его был весьма нестандартный и дорогой, от чего старик с большой охотой согласился взяться за работу. — Я занимаюсь финансированием недавно открывшейся в центре Гимназии, — говорил незнакомец, — для одного из кабинетов нам не хватает ученических столов. Справитесь изготовить? — Отчего ш не справиться? Справимся, брат, чрез месяц все будет в лучшем виде! — хвалился старик. — Один работаешь? — Одному мне несподручно, вон, малой ишшо работу принимает, — он рукой махнул в сторону полуоткрытой двери примыкающей к мастерской комнаты, — поди сюда, покажись, чаго прячешься? Нехотя поднявшись, Сасори вышел в мастерскую, с недоверием оглядел приодетого высокого дворянина, столкнувшись с его изучающим взглядом. — Добрый день. — скучающе кинул ему юноша. — Рад знакомству, — улыбнулся тот, длинными пальцами, спрятанными за кожаными перчатками, аккуратно коснулся тонкого подбородка Сасори, — подмастерье, значит? — Подмастерье. — Интересно. Впрочем, договорились. Чрез месяц приедут из Гимназии, заберут заказ. Я прибуду сразу после них, предоплата у вас на руках. Работайте. Крупный заказ был выполнен точно в срок, даже несколькими днями ранее. Дворянин вновь пожаловал в мастерскую ранним утром, чтобы расплатиться с ремесленником. В этот час Сасори только проснулся и сквозь сон слышал приглушенный разговор в соседней комнате: — Бедствуешь, старик? — Есть немношко. — Вот тебе тридцать серебряных сверху, мальчика я забираю. Ты и без подмастерья управишься, чай, не дурак. — С чего такое предложение, ваше благородие? — Он едва на ногах стоит, ты как ребенка кормишь? Одежда на нем словно пять лет ношеная, где такое содержание видано? Я его к себе беру, вылечу и к нормальной жизни приведу. Не дело, чтобы так дети жили. — Говорите шо хотите, а ребенка вам не отдам. — Почему отпираешься? Я тебе деньги за него предлагаю, а у тебя он так и эдак чрез год издохнет, какая тебе выгода? — Есть выгода. — Ты что же, старый кобель, глазами хлопаешь? — голос перешел на едва различимый полушепот, мужчина еще более разозлился, — Ты что с ним делаешь, тебя спрашивают? А если я проверку нагоню, или у него спросим? Я при дворе состою, не хочешь по-хорошему, решим по-плохому. На каторгу захотел? — Нет, извольте, — заторопился старик, — забирайте, ваше право, раз уш такой человек важный. Только денешку за него вы оставьте. Послышались мерные шаги, дверь в комнату тихонько отворилась. Сасори сонно сел на месте, пристально наблюдая за тем, как мужчина аккуратно, словно боясь спугнуть его, подходит ближе, наклоняется и вежливо улыбается, протягивая юноше длинную руку. — Что вы хотите? — покосился на него Сасори. — Не бойся, я твой друг, хорошо? Пойдем, возьми свои вещи с собой. — Вещей у меня нет, только тетрадка и марионетки. — Марионетки? — мужчина вскинул бровь. — Да, здесь они, — он осторожным движением отодвинул подушку, за ней лежали две самодельные куклы размером с ладонь, с шарнирами в локтях и коленях, аккуратно прорисованными черной краской чертами лица и сшитой из лоскутов одежды. — Как мило, — улыбнулся незнакомец, — кто это? — Мама и папа. — Весьма хорошая работа. Я договорился с твоим мастером, теперь ты будешь жить в моем доме, я дам тебе еду и одежду, пойдем. Теперь все конечно. Во дворе Сасори увидел большую черную карету, запряженную четверкой статных коней. Глаза юноши заблестели: впервые в жизни он встретил подобную роскошь. Незнакомец подвел его к откидной ступени, помог взобраться внутрь. Все это время Сасори с детским интересом разглядывал невероятной красоты внутреннее пространство кареты с застекленными окнами и обивкой из красного бархата. Мужчина сел напротив, не без интереса рассматривая столь восхищенную реакцию. Когда лошади тронулись, он начал разговор: — Красивая карета? — Очень. — бегло улыбнулся Сасори. — Как твое имя, друг мой? — Сасори. — Меня зовут Орочимару, весьма рад. — Позвольте спросить, зачем вы меня освободили? Случайное слово, слетевшее с его уст, позволило Орочимару полностью укрепиться в своей теории. Он нагнулся к нему, скрытным полушепотом проговорил: — Позволь встречный вопрос. Ты работал в подмастерьях несколько лет, за эти года совершал ли старик что-нибудь… противозаконное? Например, с тобой? Сасори похолодел: — Это не вашего ума дело, господин. — Хорошо, — усмехнулся мужчина собственным мыслям, — значит, ты еще и с характером. Видишь ли, я очень люблю детей. И стараюсь помогать загнанным в непростое положение, таким, как ты. Поживешь у меня несколько времени, придешь в норму, меня крайне беспокоит твое здоровье. Поверь, я делаю это лишь из искренних сопереживаний. Не каждому под силу пережить то, что пережил ты, мой друг. Особняк Орочимару еще более поразил юношу. Трехэтажный дом с двориком, пилястрами у окон и выступающим вперед портиком на колоннах. Вычурный и одновременно с тем сдержанный в архитектурных формах особняк, выполненный по всем канонам зарубежного классицизма, пробудил вдохновенный блеск в глазах Сасори. Каждое новое открытие впечатляло его еще больше предыдущего. Внутри роскошного дома ему были отведены отдельные покои на втором этаже, аккуратно прибранные, с огромной кроватью, застеленной атласным алым покрывалом, тяжелыми занавесками и громоздким книжным шкафом, в котором можно было разыскать множество книг по философии, биологии и точным наукам. Здесь же присутствовал и письменный стол, бумага, чернила и еще множество немыслимых прежде излишеств жизни. Орочимару пригласил его на обед, усадил подле себя. На столе пестрило бесконечное множество еды, выпечки, подавались даже сладости и зарубежные фрукты. По началу Сасори было несколько неловко от столь внезапной милости, однако долго скрывать свой голод в этом ансамбле чарующих запахов горячей еды он не смог. Во время обеда Орочимару рассказывал юноше о стране, о высшем свете, балах и театрах. Наконец, спустя несколько мучительно бесконечных лет тьмы, Сасори смог почувствовать себя вновь живым, узнать, какие бывают люди в высшем свете и чем же, все-таки, на самом деле живет страна. Он был безмерно счастлив и благодарен человеку, спасшему его от нужды и бедности, не требуя ничего взамен. Светлые чувства вновь разгорались в нем. К вечеру Сасори совершенно не знал, чем занять себя — он привык все свободное время посвящать работе. Чернилами он рисовал на оставленной на столе бумаге неразборчивые фигурки, когда, постучавшись, в комнату вновь вошел Орочимару. Он опустился на край кровати рядом с письменным столом и безобидно улыбнулся: — Уютно? — Вполне, — отозвался юноша. — Ты и рисовать умеешь? — Орочимару перевел внимание на его незатейливое занятие. — Не умею, у нас бумаги мало было. — А хочешь научиться, верно? Сасори обернулся на него, кивнул. — Я сегодня же прикажу привезти полотна и краски. — Правда? — глаза его вновь заблестели. — Обещаю, — Орочимару вновь коснулся тонкого лица юноши, пальцем провел по подбородку, — нарисуешь что-нибудь для меня, хорошо? — Что нарисовать? — с оживлением смотрел на него Сасори. — А что бы ты хотел нарисовать? Недолго подумав, он ответил: — Скорпиона! Орочимару усмехнулся, с недоверием вскинул бровь. — От чего столь экзотические запросы? — У меня дома, когда я жил с мамой, была книжка, там было написано про то, что есть такой жук — скорпион. Я их никогда не видел, там не было картинок, но всегда мечтал его нарисовать. — Скорпион, значит, — задумчиво протянул мужчина, после чего поднялся с места и прошел к стоящему в углу комнаты книжному шкафу, — где-то здесь была хорошая книжка… Да, вот и она. Держи, это биологическая энциклопедия. Там непременно должно быть изображение твоего скорпиона. Не удивляйся, я сам закончил медицинский факультет, у меня здесь много таких книг. Можешь брать, если захочется. — Спасибо! — улыбнулся Сасори, подхватывая книгу. Спустя несколько часов служанка действительно принесла ему обещанный подарок — несколько художественных холстов, кисти и пигментные краски. Девушка каким-то странным сочувственным взглядом посмотрела на Сасори, однако, поджав губы, молча вышла из комнаты. Весь следующий день он провел с кистью, прервавшись лишь на завтрак и обед. Орочимару еще утром выехал ко дворцу, где в связи с военным положением обстановка была крайне неспокойная. К вечеру, после ужина, Сасори услышал тихие шаги в коридоре, а через минуту мужчина неспешно прошел в чуть приоткрытую дверь. По своему обыкновению он сел на угол кровати близ стола, нечто новое Сасори различил в его хищном взгляде, показывая готовую работу. На удивление картина вышла в действительности довольно правдоподобной, несмотря на неумелость и неопытность руки художника. — У тебя очень хорошо получается, — шелестел голосом Орочимару, — могу я взглянуть поближе? — Конечно, — Сасори улыбнулся, наклонился, чтобы передать ему в руки полотно, однако в этот момент Орочимару резким движением поймал его предплечье, протащил за тонкое запястье через кровать и, одной рукой сдавливая у изголовья кисти рук юноши, другой медленно, с садистским наслаждением гладил его живот, большим пальцем расстегивал пуговицу на штанах и в предвкушении облизывал собственные губы. От жуткого осознания происходящего Сасори быстро, отрывисто дышал, и на выдохе пытался высвободиться из длинных цепких пальцев. Спадающие к плечам черные пряди липли и щекотали тело. — Пожалуйста… пожалуйста, отпустите, пожалуйста…. все, что угодно, только не опять… — к горлу подпирали сдавленные истерические рыданья, голос его оборвался, а все тело задрожало. Не желая слушать крики, Орочимару жадно поцеловал его, оставляя во рту приторный вкус дорогого вина. От этого Сасори еще больше задрожал, в исступлении бил коленями и ногтями пытался вцепиться в холодную ладонь, сдавливающую запястья. — Если будешь рыдать, я тебя придушу, — зашипел у самого его рта мужчина, — чего ты кричишь, будто в первый раз? Это твоя ноша, уж смирись, кукла! Сейчас глянем, какой ты поруганный, а не устроишь меня — прирежу как собаку. Это случилось вновь. Второй раз уже не так больно. Но очень страшно, грязно и мерзко. Словно по всему телу расползалась несмываемая чернота, тьма и порочность. Его вновь предали, над ним вновь надругались. Подло, жестоко и без капли сочувствия, словно никого вообще не интересовало, о чем он думает, всех их — предателей, подонков и лицемеров — их интересовало только его аристократически-красивое, бледное и тонкое кукольное тело. Сасори тихо сглатывал слезы, ноги сводило судорогой, и крайне хотелось закрыться, спрятаться, но Орочимару с каждой новой попыткой увести взгляд насилу поворачивал его голову и заставлял смотреть в свои горящие развратным пламенем змеиные глаза. Это было куда хуже, чем прежде. Раньше он не видел лица ненавистного человека, а теперь вынужден был смотреть прямо в глаза, в усмехающееся бледное лицо, видеть пугающую до ужаса острую улыбку. Мужчина похотливо целовал его тонкую шею, скользил по ключицам, руками шарил в самых восприимчивых местах юного тела и лишь смеялся от каждого тихого вскрика Сасори, еще больше сдавливал найденную точку. Он приходил не раз в неделю, он приходил почти каждый вечер. Спасением были лишь те редкие дни, когда во дворце проходили созывы крупных собраний, после которых Орочимару мог совсем не вернуться в дом несколько дней. У Сасори была еда, дорогая одежда и любые материалы для творчества, которые он только мог придумать. Но каждый день он просыпался с мыслью о том, что, быть может, смерть стала бы лучшим подарком в его жизни. Страшно глядеть на ребенка, всерьез мечтающего о смерти. Ребенка, в глазах которого навсегда угасают последние искры жизни. При комнате его служила тихая молодая девушка, она обязана была следить за юношей, отвечала за его гигиену и свежую одежду. Она приходила каждый раз после того, как уходил Орочимару. Первое время Сасори плакал у нее на коленях, а она с нескрываемой тоской аккуратно гладила его по волосам и упрашивала продолжать жить, потому что рано или поздно ад должен наконец закончиться. Хоть и сама она не знала, как в действительности может помочь — сердце разрывалось на части при виде затуманенных болью юных глаз, глаз птицы в золотой клетке, но воля барина обязана была исполняться, иначе никак. Орочимару держал своих крепостных в жестокости и строгом порядке, потому что знал, что если правда откроется, чрезвычайно неприятных последствий ему не избежать. Он намеренно подарил Сасори тетради, в которых тот писал свои дневники, как и всегда, на французском, наивно полагая, что в таком случае никто не сможет их прочесть. Но Орочимару знал французский как свой родной язык, поэтому, прознав из дневников об излишней дружбе юноши с крепостной, приказал жестко высечь обоих в подвале дома. После двадцати розог Сасори едва стоял на ногах, а спину его перекрывало несколько глубоких жгучих ран. Он лежал на животе, тихо хрипел от боли и ждал, когда раны хотя бы немного затянутся. На пороге комнаты послышались до ужаса знакомые шаги. Сасори искренне надеялся, что мужчина не придет сразу после того, как сам наблюдал за назначенной пыткой. Однако он пришел, сел на край кровати и шелестящим голосом проговорил, словно даже жалел юношу, однако в жалости этой звучала неприкрытая насмешка: — С девкой я уже побеседовал, чтобы не смела впредь на барские вещи заглядываться. А ты заруби себе, что если попытаешься сбежать, я ее до смерти запорю. Ты — никто, в этом доме ты сыт и одет только благодаря моему милосердию, так что изволь платить сполна. Если не хочешь — сбегай, твоя воля, последствия я тебе уже объяснил. Сдохнешь на улице. А бабку твою я, к слову, нашел, — в этот момент Сасори вздрогнул, в ужасе повернулся к нему, — не беспокойся, ей вреда мы не причиним. Но в случае непослушания она про весь твой блуд узнает, а я даже хуже историю выдумаю! Каково, интересно, старушке будет на старости лет узнать, что внук содомит и на содержании живет? — Орочимару напускно рассмеялся, рукой провел по открытым ранам, — Больно? Зато на всю жизнь мой подарок запомнишь. Ты сам виновен в своем грехе, ты сам ступил на этот путь. Какой же ты жалкий и падший. Глядишь, как дикий зверь, только еще больше от этого тебя хочется. Теперь ты только моя кукла. Если ремесленник удовлетворял свой животный инстинкт, то этот человек был эстетом. Он ненавидел слезы, с особой жестокостью избивал за любое проявление слабости. Поэтому Сасори больше не плакал, никогда. Боль от стыда, обиды и предательства кипела в нем с куда большей силой, чем физическая. Порой лучше не чувствовать совсем ничего, чем чувствовать эту боль. Со временем он уже совсем забыл, что такое эмоции. Что вообще значит чувствовать, что значит любить кого-то? Ничего кроме ненависти не осталось в его душе, все остальное было выжжено дотла. Теперь-то он совершенно точно понял — никакой светлой жизни не существует, кругом лишь порок и обман. И как выжить в мире, полном предательства? Предать в ответ. Только лжецов любит жизнь, только шулера выигрывают партию. Холодность и безразличие отточились в нем до той необратимой степени, что, несмотря на все угрозы Орочимару, он начинал продумывать побег. Сделать все, что угодно ради свободы, ради избавления от бесчестья и постоянного разврата. Сасори с особой силой начал учиться, перечитал все находящиеся в его распоряжении книги, в особенности увлекся биологией, на маленьких обрывках бумаги или в дневнике записывал составы и вещества, входящие в разного рода яды, названия растений и нужные ему свойства. Минуло два года вынужденной жизни. К шестнадцати годам Сасори, хорошо изучив все предпочтения мужчины, понимал, что теперь, когда он становится старше, его тело в любой момент может наскучить Орочимару. Однако тот ни за что не выпустит его на улицу, опасаясь за собственные тайны. Либо задушит, либо забьет до смерти. Тогда Сасори предпринял первую попытку к бегству — зная, что при нем мужчина не будет принимать пищу (опять же, опасаясь за собственную жизнь; даже еду перед барином пробовали кухаркины дети — своих она не отравит), он, сговорившись с крепостной девкой, сумел достать листья аконита, из сока которых смешал яд. При попадании в слизистую, отравление этим ядом непременно привело бы к смерти. Другой вопрос состоял в том, как вынудить Орочимару принять это. Скрипя зубами, Сасори намазал яд тонким слоем на собственные губы так, чтобы капли его не затекали в рот. Вечером он уже ждал очередного визита. Однако план не состоялся — кто-то из крепостных заметил, как девушка переносит ему в комнату листья непонятного растения, и, чтобы выслужиться перед барином, донес замеченную странность до него. Без труда узнав по описаниям листья ядовитого цветка, Орочимару в тот день пришел с плетеной веревкой в руках. Он намеренно не касался руками тела юноши, ведь нетрудно было предположить, как обезумевший от боли человек догадается отравить его, рискуя даже собственной жизнью. Наказание последовало быстро. Вместо рук мужчина перехватил шею Сасори тонкой веревкой, нити которой предварительно были нагреты над свечей для наилучшего воздействия. Орочимару часто душил его едва ли не до потери сознания во время близости, однако в этот раз подпаленная над огнем веревка стерла тонкую полоску кожи на шее в кровь. Рана стала еще одним напоминанием об ужасном прошлом. Вторая попытка побега завершилась куда более удачно: торжествуя от собственной хитрости, Орочимару только с рассветом покинул излюбленную комнату, оставив испачканную в крови веревку на полу у кровати. Не обращая внимания на сдавливающую горло боль, Сасори быстро оделся, не теряя ни минуты, в маленький узелок ткани спрятал свой дневник, двух небольших марионеток и три копейки серебром — единственные деньги, сохранившееся у него еще со времен жизни в ремесленной мастерской. Один конец веревки оказался привязан к ножке кованой кровати, а другой спущен вниз из окна, когда служанка с завтраком зашла в комнату. Вырвавшись спустя много мучительных лет в мир, Сасори быстро устроился в ремесленный цех, благодаря чему смог в одиночку выжить и постепенно выкарабкаться из нищеты. Жизнь научила его ненавидеть. Ненавидеть всех людей вокруг, потому что им даровано то, чего никогда не было у него: семья, счастье, способность чувствовать и любить жизнь в каждом ее проявлении. Они не боялись спать по ночам, они не задыхались во сне от приходящих в голову жутких воспоминаний. Им всем даровано непостижимое счастье, которым они столь просто пренебрегают. — Чтобы спасти рассудок потребовалось отбросить эмоции, и среди всех осталась одна, самая сильная — ненависть. Когда против воли меня принуждали делать все те грязные вещи, я просто закрывал глаза и представлял, словно нахожусь не здесь, а где-нибудь в другом месте, словно всего этого не существует, и мое тело не принадлежит мне. В сущности, мне оно никогда и не принадлежало. Он относился ко мне хуже, чем к крепостным. Он видел во мне вещь, куклу, просто игрушку на вечер. Разве можно живого человека назвать вещью? Разве можно распоряжаться им словно вещью? Я просто не понимал, что происходит и почему они это делают. Почему со мной? В детстве все воспринимается куда более ярко, а с годами способность чувствовать угасает. Я утратил ее еще тогда, я отрекся от нее, чтобы сохранить рассудок. Даже спустя пятнадцать лет я не могу вернуть ее, я делал все, чтобы почувствовать хотя-бы что-нибудь кроме ненависти, но все бесполезно. Кровь с рук смыть возможно, грешнику, намеренно ступившему на грех, возможно раскаяться и вернуться к прежней жизни. Но что делать тому, кто даже не хотел этого греха? Я был вынужден ступить на него! Кровь смывается, а вот сожженной душе не восстать из пепла. Я не могу глядеть на святые образы, потому что нет во мне больше чистого, все растлили, все до последней капли. Моя бабушка была очень верующей, но он не пожалел и ее. Он исполнил все свои угрозы, пытался найти меня, верно, чтобы убить, но я скрылся, я ждал, когда придет время расплаты за все. На самом деле, я действительно пришел однажды к бабушке, несколько лет назад. Но долго там находиться я не смог, она кинулась на меня со слезами и молитвами. Знаешь, что он ей сказал? Он солгал ей, словно у меня желтый билет, словно я блудом занимаюсь и сам на этот путь пошел ради денег. Это разбило ее, она поверила ему, он даже подделал какие-то документы, только чтобы ей показать. Поэтому больше я к ней не ходил, тошно было смотреть на ее слезы. К чему рыдать теперь, когда все уже совершено? Накрыв лицо руками, Дейдара с ужасом слушал жуткую историю, не перебивая и не задавая вопросов. Когда он наконец поднял голову, Сасори заметил, что по щеке князя спускается тонкая, не успевшая высохнуть полоса. Глотая воздух, он покрасневшими глазами смотрел на актера, не в силах что-либо произнести. — Ты чего сырость развел? — усмехнулся на него Сасори. — Почему ты так спокойно говоришь обо всем этом? — князь ошарашенно заглядывал в его лицо, на котором не произошло практически никаких изменений за все время рассказа. Казалось, словно Сасори говорил не о своей жизни, а рассказывал страшную деревенскую сказку. — Ты что, забыл? — мужчина холодно улыбнулся, — Плакать мне нельзя. Привычка организма, буду плакать — наглотаюсь крови. Внезапно Дейдара приблизился к нему, дрожащими руками обнял острые плечи и, упершись носом в его холодную грудь, быстро заговорил: — Какого черта, Сасори, какого черта он еще на свободе? Почему крепостные не написали донос? — Писали, только вот он при дворе хороший друг и откупиться от следователей ему ничего не стоило. — Я завтра же пойду к Итачи, все равно, он выслушает меня, я заставлю их поднять всю полицию, эти извращенцы обязаны сгнить на каторге, хм! Пожалуйста, не бойся своих чувств. Искусство — это ведь чувства. Теперь ты уже давно свободен, ты можешь плакать, ненавидеть, радоваться, наслаждаться, ты можешь позволить себе жить. Страх пожирает тебя, только теперь я понимаю, что ты все еще просто ребенок, ты не можешь отпустить те годы, но их нужно просто закрасить, перекрыть это полотно и начать на его месте новое. Сасори вновь закрыл глаза. На мгновение показалось, что в душе его стало отчего-то чрезвычайно тепло. Это тепло он не ощущал с тех пор, как навсегда покинул родной дом. Актер аккуратно коснулся руками мягких волос князя, от которых вдруг почувствовал давно забытый запах — запах света и родного дома. — Дейдара, я не хочу, чтобы кто-то еще об этом знал. Ну, не реви, и без тебя тошно. У Орочимару слишком много власти, он без труда опровергнет мои слова и пустит грязные слухи. Они и без того наказаны. Я не хочу снова погружаться в этот мрак, чтобы что-то кому-то доказать, мне этого не надо. Есть только одно — следующая его цель — мелкий Учиха. Я не стану в это впутываться, чтобы не вскрылось ничего из тех лет, но ты можешь подсказать кому-нибудь, чтобы змею эту к графу не подпускали. — Ты все-таки не плохой человек, Сасори. — улыбнулся князь. — Думай что хочешь, а я лишь министру отплатить сполна хочу. Не буду я мелкого графа убивать, конечно, не нужен он мне, но вот если он за порог этого дома ступит, у него только два пути останется: или рассудка лишиться, или в петлю. Я-то уже ученый тогда был, а вот этот, аристократ, в жизни грязи не видавший, долго не протянет.