XVII
16 декабря 2020 г., 19:00
It was a bad idea calling you up Was such a bad idea 'cause now I'm even more lost It was a bad idea to think you were the one Was such a bad idea 'cause now everything's wrong (bad idea! — girl in red)
На следующий день после событий в салоне младший князь, встретившись часом ранее с приятелями по вопросам расследования, неспешно направлялся вдоль узенького переулка. Настроение его отчего-то располагало к наилучшему исходу затеи, по тротуару искрили отблескивающие от непросохших луж солнечные блики раннего октябрьского утра, и сам князь словно светился очередным своим начинанием. Впереди уже виднелся монолитный фасад особняка, когда позади послышался гулкий стук копыт, со спины к Наруто подъехала повозка, из нее на ходу выпрыгнул старший князь, второпях проговорил, опираясь рукой о плечо брата: — Ты куда, к Учихам? Я с тобой, хм. — К Итачи? — улыбнулся Наруто. — К Саске! — Дейдара метнул на него испепеляющий взгляд. Младший князь нервно усмехнулся: — Порой я перестаю различать, говоришь ты с иронией или нет, — заметив неподдельную серьезность в глазах напротив, Наруто еще более непонятливо протянул, — зачем тебе понадобился Саске? — Позже объясню, не время сейчас беседу вести, хм, — отмахнулся от него Дейдара, подхватывая за локоть и уводя вперед к особняку Учих. Опомнившись несколько минут спустя, Наруто поинтересовался: — Позволь узнать, где ты пропадал два дня? — О чем ты? — мысли князя явно были заняты чем-то совершенно другим. — Ты две ночи не ночевал дома, а теперь ловишь меня посредь улицы, словно в лихорадке, и насилу тащишь к графу. Отпусти, я и без тебя иду туда! Так где изволила твоя душа две ночи проматываться? — По кабакам и бабам, — огрызнулся Дейдара, без стука отворяя дверь графского дома. Словно обожжённый он пролетел внутрь в поисках кого-нибудь из членов семьи. На первом же пороге у парадной двери старший князь ударился головой о широкую грудь Итачи. Подняв глаза, блондин нервно похлопал его по плечу, — давно не виделись, граф Учиха. Где твой брат? — Какого черта ты здесь д… — Где Саске?! — сверкнул на него глазами Дейдара, останавливая всякие вопросы. Заметив позади младшего князя, виновато оглядывающего эту сумбурную картину, граф сдержанно проговорил: — Утром ему стало значительно легче, изъявил желание выйти из дома. Препятствовать не стали. — Куда он пошел, не известно? — уточнил Наруто. — Должно быть, к министру. Он давно просил его пригласить, а теперь, раз горячка отпустила, сам решил идти. — К какому министру?! — не унимался Дейдара. Итачи невольно сделал несколько шагов назад, все еще не понимая причины допроса. Судя по строгому черному мундиру с малым декорированием и высоким ботфортам, графа поймали прямо перед тем, как тот собирался выезжать в отдел. — К министру образования, к кому же еще? Дейдара обреченно закатил глаза: — Давно? — Четверть часа назад. Впрочем, что, собственно, происходит? В самом деле, Наруто тоже мало понимал причину столь внезапного беспокойства по поводу местонахождения Саске. Старший князь в минутной растерянности задумался, после чего вновь резко подхватил Наруто и устремился на улицу: — За ним, сейчас же. Итачи, ты тоже, если жизнь брата не безразлична. Извозчик! Причина столь обеспокоенного поведения князя все еще скрывалась от Итачи и Наруто, однако глаза его сверкали холодным блеском одновременной злобы и страха, поэтому, не задумавшись ни на мгновение, юноши вскочили на повозку вслед за Дейдарой. Итачи продиктовал извозчику адрес министра образования и, наконец осознав происходящее, строго отчеканил: — К чему спешка? — в голосе его едва заметно различалось беспокойство. — Нельзя допустить, чтобы твой брат зашел в этот дом. Иначе все будет кончено. — Что будет? Ты можешь объяснить конкретнее? — впервые за долгое время старший князь вновь услышал из уст Итачи подобного рода тон. Холодный и отстраненный, словно они едва были знакомы, казалось, в нем звучали даже нотки раздражения (или показалось?). — Он убьет его или чего хуже, — расплывчато отвечал Дейдара, — про него… среди крепостных дурные слухи ходят. Говорят, нельзя к нему детей отпускать. Наруто, сидевший подле брата, приметил, что и он, и граф, словно в замешательстве все время глядят куда-то мимо, но никак ни друг на друга. Эта примета и заставила его понять, что эти два дня Дейдара провел, очевидно, не с Итачи. Спросить исхода вчерашнего их разговора князь не решился — и без того все было предельно ясно. О личном совсем не говорили; по всей видимости, оба они старались выразить недовольство этой вынужденной совместной авантюрой. Однако на деле Наруто не мог не приметить забавного парадокса: пока граф, отворачивая взгляд, смотрел на пролетавшие мимо улицы города, Дейдара незаметно рассматривал его. Как он? Что думает? Но как только Итачи вновь бегло поднимал взгляд на князей, блондин с напускной гордостью делал вид, словно ему внезапно стала крайне интересна конструкция дороги на пути к дому министра. — Gott, warum sollte ich diese Idioten? — (нем. — Боже, за что мне эти идиоты?) Итачи обреченно выдохнул. Неизвестный князьям немецкий слог из уст Учихи звучал еще более испепеляюще, — мне этот человек тоже давно не нравился. Года три назад какие-то мерзости мне все время внушить пытался про добро и зло… — И тебе?! — оборвал его Дейдара, — Черт, надо срочно на него управу искать. Особняк Орочимару окружал высокий кованый забор, окантованный ажурными листьями и устремленными вверх декоративными пиками. Впопыхах Дейдара хотел было уже перелезть преграду, однако Итачи резонно оттянул его вниз за край плаща и дернул на себя калитку, которая, на удивление, без труда поддалась. В дверях парадной их встретила тихая служанка, поинтересовалась, о ком доложить барину. — До нас приходил кто-то? — перебил ее старший князь. — Нет-с, гостей не было. Все трое облегченно выдохнули. Значит, они прибыли раньше Саске, который направился к дому министра пешком. — Наруто, беги, поймай его на пути, хм, — кивнул брату Дейдара, — должно быть, он направился через большую улицу. Сюда не ходите! — Понял, — без лишних слов князь едва ли не галопом (что при его недавно оправившемся здоровье было чрезвычайно опасно) направился к дороге. — Доложи своему барину, что прибыл граф Учиха, — Дейдара развернулся к девушке с напускной вежливостью, тихонько подтолкнул Итачи вперед, — граф Саске Учиха, вот он, докладывай скорее. Граф в замешательстве глянул на князя, на что тот шепнул ему: — Так он нас точно примет. Теория эта сработала верно — спустя несколько минут в приемную вновь вернулась та же служанка, почтительно откланявшись, провела гостей в кабинет хозяина. Внутренняя обстановка дома Орочимару вполне соответствовала внешней: мебель и декорирование помещений выглядели мрачно и громоздко, содержали в себе классическую строгость, но при том не уступали в дороговизне многим известным домам столицы. Когда проходили мимо гостиной, в глаза Дейдары бросился крупный масляный портрет министра в золотой раме. При виде него князь в миг похолодел — припомнилось, что Сасори рассказывал, как впервые увидел этот портрет. Жутко стало от внезапно пришедшего осознания того, что он находится теперь именно в том доме, где когда-то, пятнадцать лет назад, переживал самые тяжелые и мучительные годы своей жизни близкий ему человек. Когда поднялись на второй этаж, в голове промелькнула мысль, что, быть может, в этой комнате, которую они прошли минутой ранее, или в следующей… За любой из множества закрытых дверей длинного полутемного коридора когда-то жил Сасори; одна комната из всей этой бесконечности помещений все еще хранит в себе те страшные воспоминания, а где-то в стенах этого дома навсегда осталась часть его души. Орочимару сидел за письменным столом в тот момент, когда неожиданные гости прошли в кабинет. Он привстал, на мгновение в лице его промелькнул очевидный вопрос, который тот быстро скрыл за высокомерной улыбкой: — Добрый день, уважаемые, что вас привело? — Итачи, держи меня, — процедил князь, — иначе я сейчас же прочищу ему лицо, хм! — в порыве исступленной злобы Дейдара кинулся на министра. Граф не заставил себя долго ждать — он крепко подхватил юношу за локти, с трудом сдерживая источающий из него шквал гнева. — Князь, успокойся, — твердо говорил ему Итачи, — не стоит бросаться на чиновников, ничего не объяснив. — А он и без объяснений причину знает, — шипел блондин. Волосы его беспорядочно сбились у лица, — что, думал не придет правосудие? Вон оно стоит, меня за локти держит, хм! Запомни, Орочимару, еще одна твоя выходка, и я все выложу жандармам, могу хоть сейчас все озвучить, улики есть, Итачи мне свидетель! По обрывкам угроз Орочимару быстро догадался о причине столь внезапного появления гостей в его доме: — Значит, все-таки разболтал он вам свою тайну, — министр расплылся в сладкой благоговейной улыбке, — прошу вас, не шумите, милый князь… Так уж и быть, рассказывайте, — он выдержал непродолжительную паузу. Дейдара ошеломленно глядел на него — «Так быстро сдался?» — однако же, если мы тут с вами секретничаем по-дамски, предлагаю все без прикрас выкладывать, согласны? О, графу будет крайне интересно послушать! Думаете, я не догадаюсь, при каких обстоятельствах он все разболтал? Помните библейский поцелуй Иуды? — глаза Орочимару хищно засветились, — Уж поверьте, мой дорогой друг, я знаю его куда лучше, чем вы. Ведь мы с вами почти коллеги, не правда ли? Так что же, кто первый начнет? Дейдара с шумом выдохнул воздух, его руки ослабли, и прежняя уверенность покинула тело. Почувствовав это, Итачи ослабил хватку, выжидающе следил за разговором. — Не стыдно ли вам, дорогой князь, — с театральным торжеством продолжал министр, прохаживаясь по комнате, — пользоваться плодами моей работы? Уж поделились бы! — он рассмеялся, сверкнув желтым взглядом, — Ладно, не глядите на меня, словно на дикого зверя, или неправду толкую? Вам понравилось, чему я его обучил? Краснеете? Не стоит благодарностей. А вам, граф Учиха, стоило бы в отделе сидеть и оппозицию отлавливать, нежели с этим выскочкой в порядочные дома врываться. Ведь я вашего брата с детства воспитывал, в Гимназию свою устроил, и чем же теперь ваша семья мне платит? — Итачи, он лжец, ему нельзя верить! — вскричал князь. — Попрошу вас впредь не приближаться к моему брату, иначе я буду вынужден всерьез прислушаться к словам князя, — строго проговорил граф, — а теперь позвольте, я не желаю более здесь находиться. Саске можете не ждать. Он вышел из комнаты. Оставшись наедине с мужчиной, Дейдара подскочил к нему и вполголоса зашипел: — Сделаешь шаг, и я не побоюсь даже Итачи признаться, понял? Думал, все улики уничтожены? Ха, паскуда! Следы розог на спине тебе о чем-нибудь напомнят? Дневники, все дневники при нем. Шрам на шее. Улики есть, и твой единственный шанс теперь — свернуть свою блядушную и не высовываться! — И работать на благо оппозиции? — с иронической усмешкой шепнул министр. — И работать на благо оппозиции, хм! — князя ужасно раздражала эта не сходящая с его лица острая улыбка. Казалось, словно Орочимару совершенно не слышит угроз. Дейдара хотел было добавить еще что-то злобное, однако из-за двери послышался отдаленный голос графа: — Пойдем, идиот, иначе наворотишь тут дел. — судя по всему, Итачи вышел на лестницу со второго этажа, но все же развернулся на полпути и вернулся за князем. Блондин гневно фыркнул в лицо министра и вышел вслед за графом. Когда они вновь вернулись на кипящую жизнью улицу, князь с напускной веселостью проговорил: — Ну и где теперь искать наших братьев? — что-то не давало ему столь быстро отпустить Итачи. — Их и искать не надо, — отозвался граф, не взглядывая на него, — вон они, по ту сторону тротуара. И верно, на противоположной части широкой улицы, в обратную сторону от злополучного дома быстрым сбивчивым шагом шел Саске, пока Наруто, сверкая всем своим видом, бежал за ним, попутно что-то оживленно рассказывая. Младший граф старался не слушать надоедливого друга, пока тот с явным усердием не оставлял попыток завоевать его внимание. Все быстрее они отдалялись в сторону по тротуару, не замечая даже братьев, стоящих близ кованых ворот. — Теперь-то точно беспокоиться не о чем, хм, — рассмеялся Дейдара, — Наруто его просто так не отпустит. — Верно, — сдержанно кивнул граф, без прощания разворачиваясь в сторону отдела, где его уже, должно быть, потеряли. Поджав губы, блондин виновато покосился на его спину, не сдержавшись, окликнул: — Итачи? — граф на мгновение обернулся, — ты за сегодня… ни разу не назвал меня по имени. Итачи лишь печально усмехнулся и вновь направился вперед, ускоряя шаг. Очень удивительно он умел собой владеть. «И верно делает», — подумал про себя Дейдара, разворачиваясь в противоположном направлении. Он не мог ожидать иного расположения. Однако отчего-то становилось ужасно обидно при виде холодного взгляда графа, словно он смотрел на совершенно незнакомого человека. Итачи не смотрел так никогда: ни на балу при первой встрече, ни даже в отделе при допросе, когда они были едва знакомы. Всегда где-то внутри черных глаз заключался отблеск теплоты, но теперь этот отблеск был совершенно скрыт за абсолютным равнодушием. Равнодушие порой обжигает значительно сильнее ненависти. Не по вине графа оказалась разбита эта теплота, и Дейдара сам это прекрасно понимал. «О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!»***
— Саске! Саске, стой! — Наруто бежал навстречу графу вдоль улицы, в конце которой располагался дом Орочимару. Саске в ужасе остановился на месте, попытался развернуться в тщетной попытке бежать, однако князь оказался быстрее. Он подскочил к другу, быстро и едва разборчиво залепетал: — Саске, не убегай!.. Я тебя понимаю, я хочу тебя понять, от чего ты бежишь от меня как от призрака? Не умер я, видишь, бодрый и почти здоровый. Впрочем, сейчас не к спеху… Тебе нельзя к министру, ни за что нельзя, пойдем лучше домой. Когда минутное оцепенение спало, граф быстро отвернулся от Наруто и, ничего не говоря в ответ, продолжил свой путь. Ужаснее всего ему казалось раскаяние, ведь это непременно означает полный провал, проигрыш теории, но рядом с князем он чувствовал, что этот непреодолимый момент раскаяния все ближе подбирается к нему. — Нельзя туда, говорю же, — крикнул ему вслед Наруто, — там Итачи сейчас! Саске остановился на месте. Его недовольно обходили прохожие, попутно укоризненно оборачиваясь на помешанного юношу. Князь подбежал к нему, взглянул в затуманенные глаза и вновь быстро заговорил, переполняемый трепетным волнением: — Что же касается до улики, то мне Итачи давеча рассказывал, что топор этот отыскали, — на этом слове граф стал бледнее мертвеца, — отыскали, да, но кто-то его подкинул как оружие, использованное в покушении на убийство одного актера. Они отвели взгляды с нашего дела, понимаешь? Ты это узнать хотел у Орочимару, верно? Так теперь можно не ходить к нему, пойдем домой. — Наруто пытался увести его с середины тротуара столь же аккуратно и благоговейно, как мать уводит напугавшегося ребенка. В этом состоянии притемненного рассудка Саске в действительности отчего-то показался графу совершенно наивным ребенком. Череда крупных потрясений, решений и самобичевания не могла не оставить соответствующий отпечаток в сознании юного графа. Он был практически сломлен. Страшная мысль напала на князя: попади Саске в этом состоянии не в те руки, он мог поверить любому лукавству и ступить на еще более страшный поступок, если бы впоследствии ему обещали спасение и освобождение от душевных тягот. Очевидно, сокрытие греха за еще большим грехом никаким образом не спасло бы его душу, а лишь еще больше втоптало бы ее в пепел, выбраться из которого уже невозможно. В этом и заключалась партия Орочимару. Однако сейчас, именно в этот мимолетный момент распутья, перетянуть Саске на иную сторону казалось еще возможным — мир его, затерявшийся во мгле, еще имел шанс осветиться солнцем души князя. — Итачи… рассказывал?.. — отрывисто переспросил граф. Голова его вновь кружилась. Наруто быстро закивал, — Топор теперь в отделе Итачи? — Верно. — Что же будет?! — взбесился вновь Саске, — Это крах, это полный крах! — Тише, — Наруто вновь поймал его за плечи, усадил на каменный выступ фасада первого попавшегося на пути дома, — тише, не шуми. Ничего не будет, топор приписан к другому делу, передан в полицию, они ищут призрака — того, кого не существует. — Я подставил его… — шептал про себя граф, — я подставил Итачи и всех жандармов… я низок, это катастрофа! Зачем кому-то покрывать меня? Они знают, они точно все знают… Наконец Наруто понял, что возвращать рассудок другу требуется радикально: — Никто ничего не знает! — он легкой ладонью дважды ударил Саске по щекам. Тот в действительности будто очнулся ото сна, встал и побрел в обратном направлении, закрывая лицо высоким воротом пальто. Наруто помчался вслед за ним: — Саске, ну куда ты опять? Стой же, не беги от меня, я тебе угрожать не буду! Просто скажи, зачем? Кто надоумил? Ответь, зачем, и я непременно помогу тебе! Шум улицы смешался с голосом князя, поначалу жужжавшим над самым ухом, а затем быстро удалявшимся. Граф не замечал, как сам ускоряет шаг. Встреча с другом, которого он считал толи живым, толи мертвым (в горячке эти два его состояния чрезвычайно часто сменяли друг друга), вновь ужасно помутнила едва оправившееся сознание. Начинало казаться, словно все вокруг — люди, лошади, дома, город и, в конце концов, обрывчатые слова Наруто — все это лишь очередной плод болезненного воображения, в слиянии всех своих цветов и звуков окрашенный в отвратительный, стоявший перед глазами грязно-желтый цвет. Ноги вели Саске куда-то сквозь перипетии запутанных мокрых двориков столицы, пока сознание находилось в совершенно ином месте: ему казалось, словно сейчас же он бредет от князя, словно только что он убил. Не когда-то там, еще до начала горячки, а именно сейчас и убил. Саске не взглядывал на свои руки, плотно держал их в карманах шерстяного длиннополого пальто, однако чувствовал, как по пальцам струится вязкая теплая кровь, и вновь в нос ударяет мерзкий металлический запах. Внезапно внешний и иллюзорный миры вновь слились воедино, наложились друг на друга: пред глазами Саске замелькала желтая вывеска, точно та же, что и тогда. Точно та же, что мелькала в глазах в тот день, когда он прятал здесь заляпанный кровью топор. И теперь совершенно не было разбора — реальность или очередной кошмар? Все эти страшные звуки, запахи, цвета, маркерами отпечатавшие тот день, когда он убил себя, вновь воспылали в голове и одновременно давили с новой силой, равно как и тогда, после преступления. А за любым преступлением верно следует и наказание. — Саске! — граф почувствовал, как теплая ладонь хватает его за плечо и резким рывком утаскивает назад в реальность, — Саске, stop running! — князь с трудом отдышался, — Ты вновь болен. Саске, прошу, приди в себя. От этой болезни мы не избавимся никакой микстурой, это болезнь психологическая. Сколько бы ты не заглушал, оно не пройдет, здесь требуется рвать с корнем! Ты боишься меня, потому что думаешь, что выдам? Я не выдам, куда же я от тебя денусь? В твоем разуме происходят темные мысли, но ведь это не оттого, что душа твоя такова — не бывает людей, рожденных с темнотой, бывают лишь те, кто эту темноту впустил. Позволь помочь вытравить твое сумасшествие. В лице твоем страдания много… — Зачем? — оборвал его Саске, под светом лучистого взгляда князя ему хотелось спрятаться, едва ли не зашипеть. Граф полным злобы и отчаяния взглядом смотрел на него, нервно пятился к желтоватой глухой стене кирпичного дома, окна которого не выходили в этот двор. — Потому что сострадание есть главный и, может быть, единственный закон бытия всего человечества. Тебя не тьма спасет, Саске, не сила и не власть. Любовь и сострадание исцеляют душу. — Снова… И снова… И снова… — опустив глаза, граф в исступлении ударял окаменевшим от злобы и одновременно обессиленным от отчаяния кулаком о фасад стоявшего позади дома. Ветхая кирпичная кладка начинала сыпаться под систематическими ударами, — И снова… И снова… И снова, и снова, и снова! Да сдохни ты уже наконец! — Саске не смотрел на князя, вместо этого он уперся взглядом в промокшую слякотную пелену под ногами. Вдруг он вновь почувствовал мягкие ладони по щекам, порывисто обнимавшие его лицо. Наруто насилу поднял взгляд графа, освещая его лучистой синевой: — Не могу, потому что ты мне слишком дорог. Любовь, живущая в человеке, никогда не позволит его сердцу погрязнуть во тьме… Саске, ответь мне, зачем?.. Наруто чувствовал, как все тело графа затряслось мелкой дрожью под его ладонями. — Узы тяготят… — от криков и недавней болезни голос Саске срывался, он перешел на исступленный полушепот, — Мы вынуждены стать сильнее, я вынужден. Иначе никак, Наруто, а ты… во мне осталась одна только ненависть. — Это неправда, — шептал Наруто. — Правда! Откуда тебе знать меня, откуда? Ведь ты один из них… из тварей… дрожащих. Мне нельзя быть как ты, вся моя жизнь сложена, я должен был решиться, чтобы испытать свою волю. Узы тяготили меня, узы ужасно тяготят… — теперь его голос окончательно сорвался, перешел на шепот, — Я боюсь, я не хочу быть как Итачи. Он уже убил себя, но он-то смог, он смог остаться человеком после всего, что творят жандармы! Почему же я не могу просто… просто разорвать узы, почему мне не дано? Или я права не имею? Нет силы жить с мыслью, что меня ждет дорога Итачи. Как такой позор и такая низость в нем рядом с другими противоположными и святыми чувствами совмещаются? Я думал, что если я решусь, если разорву узы, тогда я стану таким же, как он. Ведь он потерял когда-то лучшего друга, когда Шисуи не вернулся с фронта… Тогда я видел, как Итачи решился. Он решился служить Империи несмотря ни на что, выполнять любые, даже самые низкие, самые подлые приказания. Он как Наполеон, он право имеет! А я не смог… рука дрогнула, и даже потом ты мне снился мертвым. Я желал, чтобы ты умер, только бы не видеть осуждения в твоих глазах, а теперь я вижу лишь жалость. Жалость хуже осуждения, лучше бы ты меня презирал. — От чего же мне тебя презирать? — мягко улыбнулся князь, — Ты загнан, ты просто не видишь иного пути… Наши мечты, они ведь не обязаны соответствовать чужому ожиданию. Ты не обязан следовать по пути Итачи. — Обязан, как ты не понимаешь?! Ты все так же наивен, несмотря на то, что чуть не умер, идиот! Не смей смотреть на меня с твоим состраданием, себя бы уж лучше пожалел. Зачем ты ходишь за мной, чтобы я снова тебя убил? Ведь я опасен теперь. Взгляни наконец на мир по-взрослому, не сбываются мечты. Мне не избежать гниения в жандармерии, не избежать этой чертовой женитьбы, серой жизни, полной однообразных балов, приемов и глупого смеха. Тебе не поступить в гвардию, Наруто, у тебя падучая, кто тебя возьмет? Не бывает в гвардии идиотов. Зачем ты веришь, если это неисполнимо? Словно ребенок или юродивый. Наруто поджал губы, но не от обиды, а от сострадания: — Разве ж это плохо, что мы дети? Все мы дети, и разве плохо верить? Везде бывают перемены, однажды и в гвардию идиота возьмут. — он вновь улыбнулся в ответ на ненависть в глазах напротив, — Ведь я же не совсем какой-нибудь простой идиот, я очень даже умелый идиот. Как ты там сказал… «тварь дрожащая»? — иронично заметил князь, — Могу быть и дрожащим, если нам повышение полагается. Не знаешь, тварей дрожащих в гвардию набирают? От этой внезапной нелепости Саске невольно усмехнулся. Иного от Наруто он и не мог ожидать. — Любая мертвая душа подлежит воскрешению, если она в светлое верует, — продолжал князь, не спуская взгляда с друга, — Иисус сказал: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в меня, если и умрет, оживет». Прими же сострадание и отпусти мрак, твои мысли, предубеждения и нежелание принять искренность сковывают тебя. — Зачем ты мне про веру толкуешь? — вновь вспыхнул Саске, — Я на убийство ступил, а ты мне про веру. Нет спасения теперь уже, нет, Наруто. Куда мне ступить теперь, когда я даже себя в этом мраке не различаю? К чему ты мне Лазаря читаешь? — Ты все тот же, — солнечно улыбался князь, — ты просто оступился, это все столь срочно произошло и столь цепко тебя окутали, что вот-вот задушат. Но в каждом сердце до последнего будет бороться свет. Пойми уже, что придуманная тобою сила неважна для счастья, и спасение может быть в ином. — Князь, — Саске аккуратно опустил взгляд, словно опасаясь обжечь им Наруто, — крест мой при тебе? — При мне, — он аккуратно достал из-под ворота рубахи золотой крест графа. Саске виновато поджал губы, немного промедлив, оттянул воротник пальто, из-за которого пальцами вытянул крест Наруто. Все это время, в минуты горячки и бреда, он ужасно обжигал ему шею, однако граф не снимал его. Последнее напоминания о прошлой жизни. О жизни до теории, до силы и тьмы. Наруто солнечно улыбнулся, теперь слов ему совсем не надо было — князь крепко и с прежней теплотой обнял своего сумасшедшего друга. В нос Саске ударил мягкий запах пшеницы, душистого мыла и еще какой-то неопределяемый человеческим восприятием запах, словно бы это был запах самого солнца. В эту минуту колючие, неаккуратно остриженные волосы Наруто заиграли прежним золотистым светом, сменяющим в один миг в глазах графа до ужаса ненавистный болезненно-желтый цвет. Объятия столь дорого человека, остававшегося при нем несмотря ни на какие грехи, отрезвили куда лучше любых ударов. — Саске, ты наконец понял, что я к тебе… — Прости, Наруто, — граф вымученно улыбнулся, — я, кажется, понимаю, что ты хочешь сказать. Слишком много переворотов за сегодня, давай просто вернемся домой. Еще очень многое требуется обдумать.***
Спустя неделю Хиаши был вызван на выходные во дворец — комитет министров в очередной раз собирался по внешнеполитическим вопросам. Помимо всего прочего на повестке дня оставались нарастающие с каждым новым днем народные колебания, более всего, конечно, ужаснул последний выстрел оппозиции, направленный на семью министра внутренних дел. Предупреждение было быстро понято и схвачено: революционеры действуют жестко, радикально и желают показать, что дворцовым людям не следует переходить дорогу народному освобождению, а лишь смириться и ждать своей участи. Императрица была ужасно обеспокоена подготавливающейся смутой. Мадара и Фугаку тоже присутствовали на съезде с целью отчета о контроле населения. Единственной положительной новостью за все время до непозволительности затянувшегося собрания стало известие о том, что пропажи гражданских совершенно сошли на нет — за последний месяц не было зафиксировано ни одного нового случая. Узнав об отъезде отца, Хината не стала терять времени и в тот же день разослала всей компании записки с приглашением собраться в поместье. Уже в полдень ранее всех прибыл князь. Столь рано он выехал не только по собственной прихоти, но и со скрытым намерением позволить юному другу своему подольше побыть подле дамы сердца. К тому же, сам Наруто с большим удовольствием откликался на любые записки и приглашения — находиться в опустевшем особняке ему было ужасно некомфортно. В доме Учих, где за последнее время князя, из-за его частых посещений, уже запомнили все домашние крепостные, тоже никто не знал и не слышал о нынешнем местонахождении Дейдары. Наруто хотел было обратиться в полицию (с этим он долго протянул, ведь знал, что брат вполне мог загулять где-нибудь по своему обыкновению), однако на пятый день отсутствия от Дейдары пришло известие: «Должно быть, ты меня порядком потерял. Так сообщаю, что живой и занимаюсь искусством. У.Д.» Обратного адреса указано не было. Князь лишь обреченно вздохнул: спорить с братом — в любом случае дело абсолютно бесполезное. В детстве они чаще находили общий язык, хоть и всегда имели некоторые расхождения во вкусах и взглядах. Но споры князей всегда были невыносимы и никогда не приводили к чему-либо резонному, поэтому это дело меж собой они быстро оставили. Каждый из них сам по себе был сродни урагану, а при столкновении их непременно образовывалось цунами страшной разрушительной силы. По прибытии в баронское поместье Наруто был радостно встречен и отведен в гостиную. Лакей следовал за ним, однако, встретившись взглядами с ожидавшей их в гостиной младшей баронессой, неловко помялся перед князем. Усаживаясь в кресла подле Хинаты, Наруто усмехнулся и проговорил: — Да идите вы уже, мы с Хинатой и без того обо всем осведомлены, нечего перед нами глазами метать, все здесь свои. — Ступайте, Ханаби, — улыбнулась девушка. Пока в гостиную подавали чай, Ханаби с Конохамару резво взбирались по лестницам на верхние этажи, чтобы поскорее вновь остаться наедине. В связи с ужасным происшествием в семье барона, с самого начала октября Ханаби никак не могла найти возможности вновь приехать в дом к князьям, всегда было не до того, да и состояние эмоциональное не располагало к выездам в город. Хотелось, напротив, запереться в своих покоях, в этом маленьком мирке, окруженном одной лишь серостью осенней природы. В эти тяжелые дни они много времени проводили с Хинатой, оттого и сумели выбраться из всепоглощающего состояния гнетущей душу тоски, и теперь только завешенные плотной тканью зеркала вновь напоминали о том горе, которое сокрушительно выпало на их спрятанный в тени садов дом. Когда, еще с неделю назад, Конохамару впервые посетил Ханаби, солнечный трепет вновь озарил ее, и, даже казалось, с еще большей силой. После череды бесконечно длинных, серых дней тоски Ханаби, всегда смешливая и порядком соскучившаяся по прежней своей веселости, вновь расцвела при встрече с этим до нелепости неловким и забавным юношей с пылающими теплотой глазами. Возвратились к ней прежние мысли о том, что, пожалуй, никакие деньги и наследства семьи не стоят этого человека, но об этом не хотелось думать теперь; не хотелось в очередной раз вспоминать о том, что они якобы стоят на разных ступенях общества, разрыв между которыми преодолеть невозможно. Теперь она уже совершенно ясно понимала, что разрыв этот — очередная ложь горделивого и утопающего в собственном лицемерии дворянства, не желающего подпускать к своей неприкосновенности нижестоящие сословия. Но позже об этом. Сегодня ей хотелось просто насладиться тем недолгим моментом, пока они, в отсутствии отца и под прикрытием сестры, могут вновь побыть вдвоем. Остановились они в домашней оранжерее, не добежав несколько комнат до покоев Ханаби. Несмотря на осень, поглощающую краски, в этой небольшой уютной комнатке всегда сохранялась цветущая жизнью весна. Высокие окна в пол впускали множество льющегося дневного света, всюду вились экзотические цветы разнообразных размеров, фикусы и пальмы. На листьях их еще не высохли мелкие бусины воды от недавнего полива. Ханаби стояла совсем близко от окна и скромно сдерживала проступающую на губах яркую улыбку. Словно римская Флора она глядела на застывшего неподалеку Конохомару, окутанная пышными кружевами и белым бисером воздушного платья. И как всегда, в самый, по мнению баронессы, неподходящий момент, с прически ее упала надоедливая тонкая прядь пушистых волос, щекотавшая кончик носа. — Разве ты ничего не хочешь сказать, mon ami? — наконец выговорила она. В некоторой растерянности Конохамару подошел ближе, одновременно не решался, но и ждать больше не желал. Под выжидающим блеском больших серых глаз он быстро собрался и выговорил: — М-можно я тебя поцелую… хотя бы в щечку? Ханаби рассмеялась: — Раз в щечку, то можно, — она приблизилась первая, тонкими ручками оттянула скрывавший подбородок шарф юноши, и, когда он отрывисто поцеловал ее, рассмеялась толи от забавной неловкости, толи от заигравшего в груди радостного чувства. Конохамару отстранился, лицо его тоже наполнилось багряным юношеским румянцем. — Ты не конфузишься? — удивился он. — От чего мне конфузиться? Я не трусиха, — с веселой сердитостью проговорила девушка. — От того, что я не близок к твоему происхождению. — Во-первых, — Ханаби вскинула вверх указательный палец, словно поучая его, пока с щек все еще не сходила краска, — к нашему происхождению из столицы близка только сама Императрица. Не удивляйся, ведь предок наш — царь Хамура, уехавший в скандинавские земли, был братом предку Ее Величества — царю Хагоромо. А крови у нашего рода теперь скандинавские… — Как в сказке, — восхищенно перебил ее Конохамару, — вы словно с Луны сошли. — Можно и так, — рассмеялась вновь девушка, — поэтому никакая дворянская семья к нам не близка. Во-вторых, мне безразлично твое сословие. Понадобится — и сама мещанкой сделаюсь. Юноша ужаснулся, обеспокоенно подхватывая ее руки: — Не стоит, зачем же?.. — Затем, что père ни за что моей мечты не позволит, — (фр. — отец) пока она говорила, Конохамару мысленно дивился, как в одном этом стане совмещаются черты нежные и таинственные, и вместе с тем твердые и решительные, — сейчас дело такое… я и Хинату не хочу обременять. Но не желаю долго здесь оставаться, до университета три года, что если отец решит меня выдать? О, он непременно решит, он давно планы строит. А я так не смогу, мы ведь, кажется… — Влюбились, — сказали они одновременно вполголоса, от чего вновь одновременно засмеялись. — Понимаю, — Конохамару едва сдерживал сверкающую улыбку, — но и я не желаю становиться бременем для тебя. Ты мне как солнце. — Давай так, — девушка тонким пальчиком ударила его в нос, — подождем до ноября, а там и поглядим, что будет. У нас чуть более недели есть теперь, чтобы все придумать. Твой князь и моя сестра уже на нашей стороне. — Ты ужасно влипла, — прищурился юноша. — Верно, я ужасно «влипла», — захихикала Ханаби. Ее всегда забавляли просторечные словечки из его уст, к которым никак не мог привыкнуть дворянский слух, — Amour, toux, fumée, et argent ne ce peuvent cacher longtemps. (фр. — Любви, огня и кашля долго не утаить.) В гостиной тем временем шло неспешное обсуждение: — Что будем делать с ними? — вздохнул Наруто, кидая беглый взгляд в сторону золотистой лестницы, — Не бросать же теперь одних. — И я не знаю, — Хината опустила глаза, — на отца я Ханаби никак не могу оставить. Стыдно, конечно, от него правду скрывать, но если он узнает, плохо будет. — Любовь такая сложная штука, — с досадой кивнул князь, — у каждого свои причуды, да и самому бы свои причуды узнать. Разговор прервал престарелый лакей семьи барона, доложивший о прибытии гостей. В гостиную прошли французы, за ними неспешно ступали Шикамару и Чоджи. Судя по всему, они успели встретиться еще у парадной, поэтому теперь появились все вместе. Не успели расположиться первые гости, когда за ними прибыли и следующие: Киба и Ли уже более шумно прошли в наполнявшуюся людьми гостиную, попутно иронизируя меж собой по поводу какого-то нового учителя в Гимназии, которого юноши уже успели окончательно испепелить и довести до последней стадии терпения своими анекдотами и сном на задних партах. Хината сидела подле допивавшего чай князя, по левую руку от которого устроился Чоджи, в углу широкого диванчика с посеребренными вставками. Французы усаживались напротив, Канкуро то и дело перекидывался словами с заметно повеселевшим Кибой; Ли и Гаара тоже о чем-то разговорились между собой, пока ожидали чаю. На первый взгляд, младший француз довольно скупо отвечал на вопросы весьма эксцентричного в своей манере Ли, однако в действительности он был отчего-то рад этому разговору, только не до конца изученный язык и внутренняя неспособность открыться людям все еще мешали ему довериться новым знакомым в полной мере. Но никогда до этого Гаара не встречал подобных этим людей, открытых и искренних в своих чувствах, не имеющих предрассудков и не скованных установками прошлых поколений. Все в этой образовавшейся уютной компании, полной совершенно разнообразных характеров, на удивление органично и складно сообщались друг с другом, в многоголосой суете разговоров образуя единый, целостный и по-домашнему родной для каждого круг. Не идеальный до невозможности был этот круг, но при том в действительности нынешнее положение заставляло Гаару впервые за всю жизнь почувствовать себя частью большой семьи, в которой, конечно, как и в любой семье, порой складывались мелкие споры, кончавшиеся почти сразу после своего появления. Поблизости располагался обшитый лазурным шелком диванчик, выдвинутый из соседней комнаты отдыха домашних специально перед приходом большой компании гостей. Несмотря на небольшой размер относительно всей остальной мебели в гостиной, на нем вполне спокойно могли поместиться два, а то и три человека. Обмахиваясь ажурным французским веером, Темари подобрала пышную юбку, украшенную позолоченной вышивкой и изысканными кружевными оборками на подоле, расположилась на этом самом диванчике. Когда Шикамару, которому более не оставалось места, попытался незаметно устроиться подле дамы, верно словил на себе испепеляющий взгляд, однако в ответ, преодолевая внутренний страх (никогда прежде перед дамой он не испытывал подобного рода страх, который и страхом было сложно назвать в привычном его понимании, но иного определения Шикамару подобрать не удавалось), на несколько вершков незаметно отодвинулся, рисуя испепеляющий взгляд в ответ. Наблюдая за этой минутной немой сценой, Наруто решил отвлечь всеобщее внимание на себя, чтобы не случилось очередной стычки, которые, к слову, стали уже совершенно привычны и никем не воспринимались всерьез. — Господа, нам осталось лишь дождаться Сакуру, верно? — А, Саку’ра ут’ром известила меня, — быстро отвлеклась Темари, — она не п’ридет. Ситуацию имеет не самую лучшую. — От чего же? — воскликнул князь. — Ясное дело, от чего, ведь и вам давеча она гово’рила о ссо’ре своей с ’родителями. Сегодня отец, думается, в качестве наказания, ог’раничил ее выезд. Мне она в письме очень к’ратко об этом изложила, под’робности неизвестны. В действительности, уже несколько дней в доме Харуно не прекращались безмолвные войны. По всем приближенным домам пронеслось известие о том, что граф Учиха наконец оправился от болезни и совсем скоро можно рассчитывать на его возвращение в свет. Собственно, с этого известия и возобновились постоянные намеки отца о приближении сватовства, столь долго им планируемого и ожидаемого. Сама же девушка совершенно не знала теперь, чего она хочет, отверженная единственным человеком, к которому питала чувства и от которого желала их взамен. Однако одно ей было известно совершенно точно — за графа она не пойдет. Да, с отрочества они были неплохими друзьями, но, помимо дружеского чувства, испытывать к Саске что-то большее ей ужасно не хотелось. Чрезвычайно сложный характер и холодные нравы имели все Учихи, и жить в подобной обстановке казалось сродни добровольному заточению. В разговоре с князем Сакура однажды, ради шутки и хорошего примера, невзначай упомянула, что есть в мире единственный род людей, способных мириться с их тяжелыми немецкими нравами — чрезвычайно эксцентричные и пылкие в своей манере Узумаки. Сумасшедшей импульсивностью они правильно и органично могут уравновесить присущую графам рассудительность и строгость, раздражающую многих других немецкую педантичность. Сама же Сакура со страхом и неизъяснимым омерзением смотрела на свою «идеальную судьбу», написанную отцом, и твердо понимала, что в эту тьму она не ступит, иначе непременно утонет в ней сама. На фоне этого внезапного, по мнению родителей, дамского каприза, и возникали кипучие споры, и не один семейный сбор теперь не обходился без них. Прежняя молодая, по юности несерьезная девочка выросла, оставила позади сладкие мечты свои о загадочном и неприступном графе и не могла видеть свою жизнь подле него — холодного и отстраненного от мира. — И что же вы будете теперь? В стране вашей военное положение, — в ожидании чая гостиная расходилась разговорами. На несколько времени все совершенно отвлеклись от дела, наслаждаясь общей компанией. — Пока живем в вашей стране, — задумался Канкуро, — нам здесь вполне к…ком… как это будет? — он повернулся к Кибе. — Комфортно, — выговорил тот. — Верно. К тому же, вы читали новости? Все наши боятся теперь за эту войну. Несмотря на то, что она небольшая, но урону сколько стране! Мы едва ли после Bonaparte оправились. — У нас говорят лишь то, что Франция ведет теперь войну, — удивился Ли, — немцы отступают, и ваши войска уж Дрезден берут. — Берут-то берут, — продолжал с оживлением Канкуро, — да вот только это все в газетах пишут местных, а на деле что? А на деле немцы, черт бы их, сдаваться не хотят и даже под самым Дрезденом на французскую армию напирать не перестают. Они разведку подсылают да партизанами наших тихонько топят. Теперь уж и говорить об исходе войны спорно — с одной стороны, Франция почти ведь раздавила, а эти все стоят на позициях. Да и вот какая незадача… Я это вам по большой дружбе рассказываю, господа, это от отца нашего последние известия из Paris. Внутри Франции вновь какие-то смуты творятся, она сама себя изнутри разрушает, и думается, что стране нашей уж стоило бы с внутренними своими неурядицами первостепенно разобраться, а уж потом в войну, но никак не наоборот… Впрочем, наконец чай! На двух сверкающих серебром подносах подали чай с фруктовой, а разговор тем временем заиграл в ожидаемом для всех свете: — Начнем с нашей части, — гимназисты делились найденной за прошедшую неделю информацией, — мы с Темари и Чоджи разыскали много чего интересного по поводу судьи. Хината, не прикажешь подать бумагу с пером? Я буду записывать, — бумага была тут же подана к стоявшему посередине низенькому столу, на котором составлялись чашки с чаем. Нагнувшись над столиком, Шикамару начал сокращенно выписывать проговариваемые вслух факты, — дел у него громких было много. И много среди людей про него толкуют, только вот положительного крайне мало. В свое время славился казнокрадством и лживостью, но в последние несколько лет закончил карьеру, стар уж был, — юноша начал поочередно вспоминать самые громкие заголовки, найденные в архивах, — дело о пропаже царских драгоценностей, об убийстве целой семьи одного чиновника, о воровстве реликвий из храма… но эти все не так важны, мне вот запомнились два дела, на первый взгляд, крайне серьезных, однако же про них в колонках тех лет крайне мало написано, и создается предположение, словно именно они-то и входят в число проплаченных. Объясню: это значит, что в интересах подсудимых состояло дела эти замять, а следовательно, были заплачены деньги, чтобы наказание последовало несерьезное, и подробности преступлений были сокрыты. — Так что за дела то? — взбудоражено проговорил князь. — Первое — совсем давнее. Лет двадцать ему, или больше. Дворянин важной фамилии крепостного забил до смерти, или не крепостного, вот тут-то след и теряется… Нигде точно не сказано, кого забил-то? Ни имени, ни звания, просто: «служил при доме». Явно, замяли дельце. Второе еще хуже. Там даже не сказано, кто преступление совершил и как следствие велось, просто о преступлении написано и не больше. Лет пятнадцать назад нашли ребенка в парке… поруганного и придушенного. Этот же судья вел, а о преступнике ничего неизвестно. — Откупился гад, — гневно заключила Темари, — быть может, не з’ря этого судью и п’риб’рали к ’рукам. — Подождите, — подал голос Гаара, — Шикама’ру, не напомнишь фамилию дво’рянина, кото’рый шел по делу убийства? Лениво вздыхая, Нара вынул из кармана свободного сюртука аккуратно сложенный сверток бумаги. В нем нашлись переписанные от руки выдержки из газет по вышеперечисленным делам. Сверили фамилию. — Да ведь это один из пропавших! — ужаснулся Ли, — Мы еще в его доме обыскивали. — Между ними связь есть, между пропавшим судьей и пропавшим дворянином, — тихо проговорила Хината, пока Шикамару что-то записывал на листке, — значит, и похититель с ними связан. — Ну, Бог с нами, верно, Хината? — протянул Нара, — Потому что, кажется, первая зацепка нашлась теперича, спустя столько-то времени. Очевидно, судья вел дело об убийстве, совершенном дворянином. Одна есть неизвестная в этой задаче — убитый. Думаю, на нем все и крепится. — на бумаге нарисовался «х», обведенный в круг, — Если наш маньяк как-то связан с убитым крепостным, то очевидно, что пред ним и судья, и дворянин убивший виноватыми оказываются. — Теперь у нас и мотив найден, — в ужасе смешанном с радостью вскричал князь, — месть, это месть! Хината незаметно для всех перекрестилась. — Да, месть по городу ходит, — в растерянности протянул Киба, — вот только чем остальные пропавшие тогда пред ним провинились? — Быть может, для отвода глаз? — рассудил Шикамару, — Только вот нам этой схемки теперь достаточно — вычислим «х» в лице убитого, найдется и «у» в лице мстителя. — Ура! — обрадовался Ли, — Значит, дело наконец движется! Всюду поднялся шум и еще больше разгорелись новые догадки и теории. Во всей этой суматохе разговоров не принимала участия лишь баронесса. Она отчего-то сидела в глубоком раздумье, потупив взгляд вниз, рассматривала жемчужное колечко на правой руке, подаренное совсем незадолго до смерти братом в знак воцарившегося между ними мира. В чистом жемчужном блике девушке отразился ее же взгляд, мысли озарились внезапным воспоминанием, быстро затмившим в сознании теплые мысли о Неджи. — «Мечтать о счастье так смешно, когда всё в жизни решено…» — полушепотом проговорила едва ли не про себя Хината. — Ты чего? — обернулся на нее князь. — «Счастье, счастье, что это слово значит? — уже громче продолжила девушка в неопределимом порыве осознания, — Конечно, каждый виноват: и прокурор, и адвокат, конечно должен кто-нибудь их отправлять в последний путь… тут лишь судья и в этом суть, поставить точку». Судья! Вот он, судья! Всеобщие взгляды устремились в сторону девушки. Глаза ее сверкали. — Они не играли… Они, кажется, совершенно не играли, — баронесса с трудом подбирала слова. Внутри нее все запылало от внезапно произошедшей суеты мыслей, Хината видела образ, но едва ли могла обратить его в логическое объяснение, поэтому на исходе из уст ее вылетали лишь обрывчатые воспоминания. — Я понял, — наконец остановил ее попытки Шикамару, — это из пьесы. Я, признаться, тоже тот монолог приметил, однако мне показалось, что это лишь совпадение. Цепляться за художественный прием с нашей стороны нерационально, — он в раздумьях сложил руки в свойственном одному ему жесте, — своего рода даже мистицизм. — А я согласен с Хинатой, — подскочил Наруто, — мне ужасно не нравится происходящее… Я этого актера видел и говорил с ним. У него лицо в жизни жуткое, маска, а не лицо. Самое интересное, что от него словно ядом каким-то пахнет. Не от него самого, а от образа всего… Мой брат очень много в последние дни стал с ним проводить, и когда я с неделю назад Дейдару видел, от него словно тем же ядом пахло. — Ты со спиртом не перепутал? — засмеялся Киба. — Нет, дурак ты! — Наруто обиделся на подобную трактовку его метафоры. — Меня больше не Тодд настораживает, — задумчиво протянул Шикамару, мысленно сожалея, что в доме баронессы ужасно нетактично было бы закурить, — меня беспокоит тот, что в маске. Вы приметили странную закономерность, что он в маске даже на светские мероприятия является? И при дворе вертится, отец говаривал. Мой отец давно в этом чудике что-то неладное подозревает. — Тоже верно, — кивнул князь, — он себя Тоби называет. Быть может, здесь тоже какой-нибудь секрет заключается? А что, если это и есть наш маньяк? Лицо прячет. — Хорошо, надо запомнить эту теорию. «Отряд Сакуры», вы нашли что-нибудь про ремесленника? — Прекрати нас так называть, — скривился Киба, — у нас равносильные права в отряде, да и вообще, лучше нам «Отрядом Кибы» называться, потому что мы смелые, как волчья стая. А насчет ремесленника… все, что нашли, это байки, которые про него в окружных трактирах рассказывают. Говорят, компанейский и веселый был старичок, семьи, детей не было. До того, как у него заказы пошли, пьянствовать любил, жил впроголодь, но на кусок хлеба хватало. А потом, говорят, в какой-то день за работу взялся, да и пошли у него деньги, и пьянствовать бросил. — Я с одним трактирщиком познакомился, — продолжил Канкуро, пихнув Кибу локтем, — пока ты, mon ami, изволил в этом же трактире выпивкой баловаться во время расследования. Так вот этот трактирщик, совсем старый, он с ремесленником хорошим другом, говорит, был. И вот какую примету мне рассказал: пьянствовал беспредельно старик, а в один день пришел в трактир, как обычно, стопку водки заказал, и сидит, отчего-то задумчивый. Потом, говорит, даже слезу пустил, а причину задумчивости не рассказал, молчалив он был в тот вечер ужасно. Бросил только что-то, да я вспомнить не могу… кажется… как же это по-вашему… он, в общем, ужасно плакался, будто что-то продал. После этого и пить бросил. Трактирщик рассказывает, жалел старик сильно, но никогда не говорил, что и почем продал. Но мне думается, там вещь какая-нибудь совершенно неприметная была, а старик от малодушия и жалобился. — Что если на этой продаже и завязана причина такой над ним расправы? — проговорил Шикамару, — Мне покоя не дают эти прорезанные… — он осекся. — Что «прорезанные»? — Хината заметила на себе осторожный взгляд. — Тебе лучше не знать, — юноша быстро ушел от темы, — впрочем, предлагаю составить конкретный план, — он вновь пододвинул к себе бумагу, начал выписывать озвученные пункты, — надо идти в архивы, искать полное дело о дворянине-убийце. Что за убийство было? По какой причине? И, главное, имя убитого? Затем, требуется разузнать про этот новый театр… — Про актера с марионетками я у брата спрошу, — отозвался князь, — как только он домой изволит явиться… А Тоби при дворе много крутится, ты сам сказал; там Сакура может помочь — она часто к Императрице ходит. — Верно. И последнее: в архивах поищем про мастерскую, где был убит ремесленник. Что за дом, кто хозяин, кто построил, и кто раньше проживал. Быть может, в самой квартире что-нибудь заключается. — Ты еще кое-что важное упустил, — тихонько толкнула его Темари, — уже с месяц не п’ропадали люди. Это ст’ранно. — Это потому что они, то есть похитители, теперь другими делами заняты, — проговорила Хината, — я почти уверена, что оппозиция, которая людей убивает, похитители и есть. — Нам рано делать подобные выводы, — возмутился Ли. — А я поддерживаю, — остановил его Шикамару, — им на руку пропажи: столица теперь в шатком положении, люди не любят и власть, и жандармов, потому что Императрица подобные дела допускает. Все в страхе живут, и, например, смена власти легче в такой обстановке пройдет для революционеров. Когда народ взбудоражен, ему только дай выбор, и он непременно выберет иное правительство, только бы кошмары свои остановить. — Умник, — с явно различимой иронией в голосе кинула ему Темари. Гаара с Канкуро мельком переглянулись: забавляла их эта придирчивость сестры к бедному юноше. Однако, несмотря на эту внешнюю придирчивость, от братьев не ускользнуло то, как во время всего разговора Шикамару незаметно придвигался к француженке, а та нарочито делала вид, будто не замечает того. А в ходе оживленных обсуждений гимназистов, когда Нара особенно увлекся выписыванием плана, он чувствовал бегущий по шее холодок, заботливо навеянный кружевным французским веером.***
— Это все, что мне известно, хм! Что еще ты от меня хочешь? Не полезу же я в штаны жандармам, чтобы добыть информацию, — князь активно жестикулировал напротив недописанного холста. — Если понадобится — полезешь, — напирал Сасори, — сам виноват, что с графом рассорился. Что теперь делать? Меня он к себе за три версты не подпустит, а жандармы теперь нам главные враги. Раскроют нас, если не ослабим эту бешеную стаю. Мадара вчера рассказал, что твой граф в своем отделе рвет и мечет, он присоединился к остальным, и теперь вся царская полиция ищет нас! Будь Итачи в наших руках, мы бы весь ход расследования изнутри знали, а теперь что? — Гимназисты тоже ищут оппозицию, — проговорил Дейдара, высокомерно отворачиваясь от собеседника назад к холсту, — мой брат с ними, но не смейте его трогать. На остальных плевать, но брата оставьте. — Твой брат — больной рассудком ребенок, на кой он нам сдался? — За себя говори, дурак, хм, — фыркнул князь. — Выскочка, — холодно процедил Сасори, обвивая руками плечи юноши, — не забывай, что когда я уже сам на себя работал, ты шагом под стол ходил. Князь усмехнулся, ощущая прямо позади себя, у самой шеи, хорошо знакомый приторный запах воска. Этот запах опьянял его, но отчего-то не чувствовалось в нем совершенно никакого тепла. Тонкие пальцы все крепче сжимали плечи, едва ли не до боли. Никогда в своей жизни Сасори не признал бы, что сам становится тем, кого всегда ненавидел. Даже пред собой он этого факта не мог признать, от чего еще более разрасталась с каждым годом тьма, которую невозможно было остановить. Не имея никакого представления о природе искренних чувств, Сасори жил так, как умел, сохранял в себе абсолютно искаженное, извращенное до неузнаваемости понятие о любви, которая, по его мнению, в реальном мире, не похожем на красивые сказки, не несет и не может нести в себе какой-либо чистоты, ведь рано или поздно все равно сводится к развратному животному инстинкту. Не отдавая себе в том отчета, он получал садистское наслаждение от наблюдения перемен, происходящих в князе: в юноше пылала смесь прежней чистоты и новой порочности, которая шаг за шагом все более поглощала изнутри его душу. Испепеляется все духовное, а на место его встает лишь страшная сила телесного наслаждения, не переходящая в желание душевное. Сасори никогда не давал и не мог дать ему того, чего в действительности требует душа, а именно, искренности и эмоциональной силы. Но он мог дать то, чего хочет тело. Как вредная привычка, в которой легко забыться, это дурманило сознание молодого князя, сродни алкоголю, который помогает решить жизненные трудности, но решает их только поверхностно, при этом отравляя жизнь и разум человека. Конечно, Сасори понимал, что делает, и делал это намеренно, однако помимо факторов разумных, то есть захвата информации посредствам приковывания к себе импульсивного юноши, здесь служили и факторы скрытые даже от самого мастера. Факторы, которые за собой он бы не стал признавать никогда. Дейдара погибал в грехе, но, хоть и сам просил этого, виновен в этом не был. Стоит ли обвинять ребенка, требующего лишнюю порцию сахару? Ведь он не знает, что сахар вреден, а если и знает, то не может совладать с собой при виде такого искушения. Сасори давал ему этот сахар, не получая от этого удовлетворения физического, но получая удовлетворение моральное. Ведь он, тогда, много лет назад, так же погибал. Ведь никто не щадил его. Так почему же теперь должен он щадить князя? Это ужасно тяготит. Тьма актера передавалась теперь и Дейдаре, который, движимый искренным порывом, готов был взамен на эту тьму отдать свою живую, чистую эмоцию. Но взамен его лишь вновь душила тьма, и никакого чувства, кроме платонического, конечно, не могло и быть со стороны Сасори. Нельзя сказать, чтобы актер намеренно создал эти отношения, от которых князь стал зависим, но которые при том поглощали его. Сасори просто не умел по-иному. Когда-то душили его, теперь пришло время восполнить пустоту и задушить самому. — Почему же ты не хочешь пойти на выставку, хм? — тем временем рассуждал князь, — Ведь в театре выступаешь. А мне надоело быть незамеченным в пучине истории художником, пора взорвать скучные показы картин новыми, прогрессивными взглядами. — Все эти царские выставки, это все глупости. Они лишь еще раз демонстрируют культурную изоляцию нашей страны. Написанные по единой формуле сюжеты — разве это искусство? А твои работы, князь, либо подвергнутся жесткой цензуре, либо их повесят куда-нибудь в самый верх, чтобы новых, радикальных и столь эксцентричных способов живописи никто не увидел. — Настоящее искусство запрещено, — печально протянул Дейдара, — они не хотят видеть в искусстве возможности возражения. — Mon jeune ami, не только в пылком возражении есть искусство, но и в запечатанных навеки образах прекрасного. Образы чувства созидательного, спокойного и гармоничного по всей своей природе, в этом есть высшее искусство. Чрез силу порыва создавать созидание. Тебе еще трудно это понять. (фр. — Мой юный друг) — Ве-ечность, — передразнил его князь, стряхивая с кистей остатки краски, — твои кисти в руках разваливаются, любитель вечного. В искусстве рождается всплеск, хм! — он окунул кончики пальцев в воду с краской и каплями воды брызнул в Сасори, — Эмоция не в созидании, эмоция — это внутренний взрыв! Холст — лишь вертикальная поверхность, пустая и скучная. Но что в ней можно создать! Положи несколько пятен на плоскую поверхность, но положи их свободной, живой кистью, и уже… уже родится в этом расцвет порыва, хм. Опять же, разве театр — не порыв эмоции? — Театр — зеркало жизни, — вновь подошел к нему Сасори. — Значит, жизнь — трагедия, хм? — Трагикомедия, — прыснул актер, — а смех в ней сатирический. За окнами шумно стучали капли холодного осеннего дождя. К середине октября столица все более и более погружалась в хладную и непроглядную дымку осени. Князь потянулся было к Сасори, но тот развернулся от него, снимая с мольберта новое полотно: — Отлипни, не хочу сегодня. На днях собрание, а мне еще заказы доделать надо. — Так что же, всю ночь опять будешь сидеть над работой? — нахмурился князь. — Да, а ты иди спать, только мешаешься разговорами. Князь действительно уже порядком вымотался, шел второй час пополуночи. В такое время и без того полутемная мастерская Сасори наполнялась еще большим мистицизмом, подкрепляемым множеством жутковатых картин по стенам и стеклянными кукольными глазами, которые, не мигая, прожигали взглядом до дрожи в теле. Дейдара уже совсем не замечал металлического запаха и затхлости в воздухе, днями он всегда выходил на улицу, часто прогуливался до ремесленных или художественных лавок или шатался по центру города в поисках новой порции вдохновения, обходя при этом хорошо знакомый графский дом. Но вечера уже в который раз проводил он здесь, в отчаянных попытках убедить самого себя в том, что сделал правильный выбор. — Ты давеча говорил, что кончил с заказами, — внезапно вспомнил Дейдара, направляясь уже в постель. Он в полуобороте искоса глянул на мастера. — Работа никогда не кончается, — отстраненно кинул ему Сасори. — Довольно, — князь уже снял жилет и в одной полурасстёгнутой тонкой рубашке вновь подлетел к мужчине, крепко схватил его за руки, — ты лжешь опять! Не надоело тебе полуживым ходить? Выспись уже наконец. Идешь со мной, хм! — Позволь мне самому решать… — с неприкрытым высокомерием начал Сасори, однако Дейдара быстро переубедил его: — Я тебя ночью трогать не буду, а не пойдешь — взорву тут все к чертям! Думаешь, не смогу? Ха! Я давно такую идею продумывал. Это же настоящее искусство, хм. Только дай повод. И никакого снотворного, — он одернул Сасори, когда тот уже потянулся к шкафу с ядами. Раздраженно вздыхая, актер все же пошел вслед за князем, но свечи в мастерской тушить не стал. Решил подождать, пока Дейдара перебесится и наконец уснет, а затем вновь вернуться к работе. Скинув рубашку и распустив полностью волосы, князь лениво упал на постель, утягивая Сасори вслед за собой. Тот лишь полушепотом возмущался, однако все же устроился подле князя. Ужасно любивший тепло и прикосновения, юноша потянулся было к мастеру, за что быстро получил по рукам. В полутьме раздалось строгое шипение Сасори: — Только попробуй. — Я только обнять, холодно здесь до жути, хм, — быстро нашелся князь. Напускно резкий тон его голоса совсем не соответствовал мягкости самой фразы. Впрочем, в комнате было совсем не холодно. — Сам себя погреешь, — огрызнулся Сасори. Вспомнилось, как Итачи трепетно относился к его прикосновениям. Дейдара обидчиво скривился, однако, засыпая, решил не продолжать обмен колкостями. Спустя несколько минут он заметил, что мужчина, забывшись во всепоглощающей полутьме, погрузился в какие-то собственные мысли. Аккуратным движением, чтобы не испугать начинавшийся полусон, Дейдара накрыл его руку своей, в очередной раз бессознательно, даже инстинктивно, передавая свою внутреннюю солнечную теплоту. Князь не знал, как и почему делал это, к тому же, совсем не получая ничего взамен. Однако что-то в нем заиграло необъяснимой внутренней радостью, когда он услышал краем уха, что Сасори наконец спокойно заснул. Впервые за несколько лет. Дважды за ночь Дейдара просыпался от уже привычных для него приступов актера, сопровождаемых тихими хрипами, при которых тот начинал хвататься за шею во сне и задыхаться. Пересиливая внутреннее желание разбудить мужчину, князь насилу снимал его руки со шрама, держал их в своих ладонях и сонно шептал: «Сасори, уймись». Не мог припомнить марионеточник больше такой ночи, когда он спал, будто дома. Спал без внутреннего страха. Его душа, погрязшая в пепле ненависти, способна была еще отозваться на свет и впустить его, ведь всегда существовал обратный путь, всегда была открыта возможность принять и отпустить прошлое. Вот только сам Сасори расценивал ее как проявление нравственной слабости, нежели силы, когда на деле все состояло ровным счетом наоборот.
