Союз Кровавой Луны

Wer weiß das schon? Wer weiß das schon? Mein Herz auf und davon (Wer weiß das schon — Lindemann)

— Слыхали стук копыт? — Молчи, Кагами. — Нет же, кажется, едет кто-то. — тихим шепотом не унимался Кагами. — Поэтому и молчи. — так же едва различимо отвечал ему граф. Низкие фасады домов вокруг заволокло серо-синей дымкой, в глухой улице не было ни единого заблудшего в столь поздний час прохожего. В воздухе стоял затхлый запах сырости. Итачи затаился, словно кошка перед атакой, и лишь хищный блеск глаз был различим в гнетущей полутьме ночной столицы. Со рта графа редкими клубами вылетал полупрозрачный пар, застоявшийся в воздухе первый мороз тонкой коркой щипал открытое лицо и щеки, однако все внимание каждой способной чувствовать клетки тела в тот момент было направлено на едва различимый в отдалении мерный стук копыт о неровную, обледеневшую кладку дороги. — Сейчас? — шепнул рядовой. Колени его начинали мелко трястись в одновременном страхе и азартном предвкушении предстоящего. — Погоди, пускай с лошади слезет сначала. Ожидания их подтвердились, и появившийся спустя несколько часов засады человек в действительности остановил коня подле низенькой черной двери, ведущей в полуподвальное помещение неизвестного никому отдела типографии. Как только незнакомец, сложение и лицо которого не удавалось угадать за широкой черной тальмой в пол, спешился с коня, из-за угла раздался режущий слух скрип высоких колес и грозный крик: — Не с места, полиция! Человек в тальме не растерялся ни на мгновение; по всей видимости, за каждым своим посещением этого места он всегда ожидал чего-нибудь подобного, и вот оно наконец случилось. Не произнося ни слова, ни даже крика, незнакомец быстрым, хорошо отточенным движением вскочил назад в седло и, с силой подгоняя лошадь по крупу, несколько раз разорвал воздух тонким хлыстиком. Кагами ударил по поводьям, пустились в погоню. Высокие колеса дрожек с шумом и дребезжанием скользили вдоль тонких улиц, неуклюже заворачивая в крутые повороты вслед за беглецом. Холодные капли грязной воды вздымались в воздух, хлестали по лицу и рукам, в то время как под ногами шумно гремели скрипучие дрожки, на редкость удобные в скором метании по обездвиженным, застывшим во мраке проулкам города. Наездник впереди все более удалялся, все безжалостнее загонял коня, на шее которого уже начинал лосниться горячий пот. Хорошее знание этих мест давало ему значительное преимущество над преследователями — с каждым разом выбирались все более узкие и резкие повороты, трудные для проезда экипажа. — Гони, упустим! — в ушах Итачи свистел ветер, и он не знал, долетели ли до рядового его слова. В суете погони граф поднялся на ноги, сохранив равновесие под сбивчивым стуком колес, из-за ремня вынул подготовленный пистолет с капсюлным замком, выждал несколько секунд для удобного положения и выстрелил с прицелом в ноги лошади. От неожиданности наездник едва отшатнулся в сторону, однако управления не потерял, лишь еще более ускорил коня, в жадном исступлении ударяя по нему тяжелыми сапогами. — По нему стреляйте, не по ногам, — Кагами задыхался от напряжения. — Он нам живой нужен. В пролетавших мимо домах не успевал зажигаться свет, шум погони стрелой проносился через них, исчезал в следующем тоненьком проулке. Они петляли; преступник явно пытался спутать жандармов, рисовал замысловатые пути проезда сквозь улицы и, заслышав звук вновь готовящегося выстрела, начал водить коня из стороны в сторону. — Резче бей поводья, — Итачи одной рукой опирался о плечо Кагами в попытке прицелиться. Все тело его тряслось под дребезжанием колес дрожек, с каждым выстрелом попадать в цель становилось все сложнее, а в наезднике, судя по всему, просыпался даже азарт от погони. В некоторые минуты он мельком замедлял галоп, чтобы жандармы успели приблизиться, а затем вновь ускорялся, попутно поднимаясь под вскакивающей на дыбы кричащей кобылой. Ледяные капли незастывших дорожных луж сыпали в глаза полицейскому жеребцу, который и без того едва поспевал за опытной казачьей лошадью. — Ходу не хватает, — обеспокоенно крикнул рядовой. — Давай сюда, — кончив с зарядом пистолета, Итачи твердым движением перехватил поводья из рук юноши, ошалевшего от страха и оглушительных выстрелов, быстро перемахнул через перегородку, перехватил управление на себя. Не спрашивая, Кагами перелез на ходу назад, добровольно предоставил свободу рукам графа, который с силой ударил поводьями. Почти загнанный конь в действительности словно открыл второе дыхание, перешел в опасный для дрожек галоп, напирая на летевшего впереди незнакомца. Тот, почувствовав, ледяной дух опасности, дышащий в спину, выждал еще два поворота и на третий свернул под низкую арку, в которую с трудом протиснулся жандармский экипаж. Выиграв время, он вновь вывернул кобылу за угол, приподнимаясь на стременах, и скрылся с глаз жандармов. Последующие попытки разыскать беглеца в переплетении улиц не дали никаких результатов. Засада была упущена; теперь оставалось лишь вновь возвращаться к типографии и устраивать очередную облаву для подкупленного революционерами купца. Итачи не подал виду разочарования, вызванного столь явным упущением — один из таинственного и скрытого от всех круга был прямо у них перед глазами, однако все-таки смог скрыть собственную личность во мглистом полумраке погруженной в сон столицы.

***

— Уважаемые, радостно сообщаю, что жандармы дышат нам прямо в спину! — Обито пролетел в залитую теплым огнем нескольких свечей комнату. В третьем часу пополуночи здесь уже собрались все вызванные на собрания члены общества, не было только одного, недавно присоединившегося. Перед появлением литератора обстановка в полутемном помещении стояла крайне не похожая на все прежние собрания. В этот раз время в ожидании Обито тянулось тягостно долго, лишь Хидан что-то рассказывал министру финансов, вальяжно закинув ноги на его колени, пока тот, казалось, совсем не слушал. Мадара пребывал в далеко не самом лучшем расположении духа, что-то ужасно тяготило его. После появления министра образования в квартирке собраний Сасори в целом перестал принимать участия в происходившем за столом ленивом разговоре, рассеянным взглядом смотрел куда-то вперед себя, и в эту ночь, казалось, был настолько обессилен, что не вступал даже в ругань с Хиданом, хотя моментами очень хотелось. Конан, из дворца сразу явившаяся на собрание, среди всех остальных казалась совсем не подходящей к обстановке, одетая в пышное придворное платье с фиолетовыми атласными вставками и легкими оборками на рукавах и воротнике. Взгляд ее, как и у всех, казался печальнее обычного. Кисаме пил вино подле Нагато, они тихо беседовали о чем-то совершенно отвлеченном от дела. Появление литератора с внезапным для многих возгласом произвело должный эффект. Все разом отвлеклись от личных размышлений, переходя ко всеобщему интересу. Вскинув бровь, Мадара выжидающе взглянул на Обито. — Передать статью в журнал мне не удалось, — продолжил тот, стягивая на ходу длиннополую тальму, — жандармы подкараулили. Ввязался в погоню, полгорода за мной протаскались, едва сбежал. Пришлось по кругу объехать все окраины, чтобы наверняка сбить след. Мадара, они до того с цепи сорвались, что открыли огонь. — Кто был в засаде? — прищурился граф. — Граф Учиха, старший сын Фугаку, а с ним еще какой-то рядовой. Как коршуны дикие, отбоя нет. — Ясное дело, — Мадара что-то заключил в голове, — а ты не возмущайся, или боишься, что узнает? — он самодовольно засмеялся сдержанным смехом, — Не узнает, они тебя все равно не помнят. К тому же ты, mein Bester, уже давно одной половиной на себя не похож. (нем. — друг мой) — Жандармы совсем меру растеряли, — возмущался Обито, присаживаясь у стола, — их надо припугнуть как следует. Мадара горделиво усмехнулся: — Этим их не возьмешь, моя все-таки работа. Их даже смертью не напугать, тут хитрее надо. Кто в жандармерии главенствующие посты занимает, совсем не имеет чувств человеческих. Думаешь, что может быть хуже убийства на войне? Убийство гражданского. И даже не просто убийство, а долгая, последовательная пытка. Представь человека, способного на подобное — на войне ты противника убиваешь. Противник, конечно, ничем пред тобой не виноват, но все же ты убежден, что пред тобой враг, потому что он товарищей твоих убивал и убивать продолжит. А гражданский? Что сделал простак, однажды по случайности спутавшийся с вольнодумием? Вот в этом и заключается то, как жандармы на должность попадают. Этот граф по молодости троих пытал, с семнадцати лет в отделе как верный пес служит, думаешь, его сподручно убийствами запугивать? — Если вы, господа, — безынтересно проговорил Какузу, — с полицейскими не справитесь, то и наша часть при дворе погибнет. — Извольте, это не моя область влияния, — театрально взмахнул руками литератор, — а спасаться от этих собак должен почему-то я! Завтрашняя статья теперь погибла, в прежнюю типографию возвращаться опасно, а ведь это третья прикрытая ими точка. Так что прикажете делать, господа? — Не шуми, — зашипел на него Сасори, когда тот по слаженной привычке перешел на театрально-шутливый и затейливый тон голоса, — или хочешь князя разбудить? Прямо под нами моя мастерская. — Мне не кажется, — усмехнулся Нагато, — или хладнокровный маньяк влюбился как ветреная lady? Не выдержав, Орочимару тихо прыснул от смеха. — Идиот, — скривился Сасори, — у князя будут вопросы, если он услышит здесь внеплановое собрание. А в нем заключается наш единственный путь к жандармерии, исключая Мадару. — Конечно, исключая меня, — кивнул граф, перебирая пальцами каменные шарики четок, — с меня сейчас спросу нет, я в игру позже вступлю, перед самым рассветом Кровавой Луны, тогда и будет ход ферзем. А сейчас у нас вот какой разговор: мои прекрасные и, к сожалению, совершенно честные перед Императрицей родственники в действительности начинают перегрызать нам все пути. Меня отстранили от должности главнокомандующего царской полицией, теперь это место принадлежит Фугаку. Эти гадкие перемены творятся стараниями выскочки, который прямо сейчас объединяет все третье отделение и выводит их на наш след. Уж не знаю и даже не стану браться за предположения, но по какой-то причине с недавнего времени Итачи едва ли не объявил охоту за нашими головами. Признаться, с одной стороны я горд, что кровь нашего величайшего рода кипит в детях и движет их на борьбу. Однако с другой стороны, я ужасно в нем разочарован. Борется за государство, в котором царит грех и бесправие, предубеждения и лицемерие. Wo Recht zu Unrecht wird, wird Widerstand zur Pflicht! Но верхушка считает иначе — Императрица полностью поощряет его, поэтому и прислушалась к мысли о том, чтобы отстранить меня. Измайловцы его поддерживают. Страна кипит с обеих сторон и разрывается на части, вот он, дух переворота! Игра выходит за рамки: руками Фугаку этот мальчишка ужесточил цензуру до невозможности, караулит нас, устраивает засады. Начинаются непростые времена. Срубить верхушку и занять власть — вот цель, которая обязана несмотря ни на что кипеть в ваших умах, господа. (нем. — Когда право превращается в бесправие, сопротивление становится долгом!) Когда смерть молодого барона стала известна всему обществу, как и ожидалось, по всем кругам прокатилась новая суматоха. Новое убийство! С иной стороны, в расследованиях становилось предельно ясно: есть, действительно есть тайное общество убийц, революционеров, бунтовщиков, которые решатся на все в борьбе за народные умы. Следующий их удар никто предугадать не мог, поэтому ужесточались защиты во всех сферах — сложно предсказать, куда доберутся верные радикализму идеи, захваченные духом переворота. — Совсем скоро он доберется до театра, — в задумчивости проговорил Сасори, пальцами перебирая волосы у висков в ходе мысли, — если именно этот граф копает под нас, то мне известна причина. Тоби, в сношениях с обществом теперь все перекладывается на тебя. Мне выходить в свет сейчас опасно, требуется переждать, иначе они точно заподозрят театр. — Меня тоже ограничивают теперь, — возмутился литератор, — стараниями гвардии всем актерам запрещен вход во дворец, как и многим другим, не состоящим при дворе. Кто-то уже убеждает Императрицу в нашем вольнодумии. Даже твой спектакль с покушением не помог. — Сасори! — Мадара словно только что о нем вспомнил, — Не ты ли взялся заняться вопросами жандармов? У тебя есть блондинка, так бери в узду графа его руками. Или твой план не сработал? — Почти сработал, если бы блондинка умела сдержать язык за зубами. В разговор вмешался Орочимару, расплывшись ядовитой улыбкой: — Именно, mon ami, именно. Совершенно к слову придется рассказать о том, как твой прелестный друг ворвался ко мне в дом с криками, скандалами и графом. О, вы не знали, господа? Не удивляйтесь. Только вот не могу не попросить тебя, Сасори, получше управлять своими игрушками, разве ты не умеешь? Актер с явным недоверием глядел на него. Князь с того дня ни разу не обмолвился словом о своем импульсивном визите к Орочимару, поэтому Сасори, как и остальные, слышал об этом инциденте впервые. — Другой вопрос состоит в том, почему за месяц ни одной новости о пропажах? — Мадару не особо интересовали недовольства министра, — Сасори, почему перестали пропадать люди? В такое время нам требуется усиливать напор на общество, а не ослаблять его. — Именно, — кивнул Нагато, поднимая на марионеточника холодный взгляд, — если мы следуем в таком направлении, тогда требуется запугать Императрицу еще больше. — Разве хищения входят в программу Союза? — поинтересовался Орочимару, — Мне казалось, здесь заключен только личный интерес. — Нам неважно, кто пропадает, — заключил Мадара, — нам важен сам факт потрясения масс. Перед самим переворотом подходят любые средства для систематического разложения общества, для того, чтобы обескуражить всех, расшатать привычный уклад жизни и создать таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения. И тогда все будет идеально приготовлено к тому, чтобы вдруг взять власть в свои руки, использовать все слабые места, за которые можно ухватиться. Мы подготавливаем почву. Поэтому и наносим удар одновременно по верхам и по низам. — Весьма занятно, — усмехнулся министр. — Невозможно одновременно заниматься вопросами жандармскими и хищением людей. Вы предлагаете мне выкидывать трупы в канаву? Прежний метод устранения тел требует большого усилия, иначе следы пропавших быстро обнаружатся, — Сасори сверкнул разгоряченным взглядом, однако в лице сохранял прежнюю холодность, — вы считаете, что красть людей так просто? — Думаю, подобное занятие ужасно поглощает эмоциональные силы, — встала на его защиту Конан. — Вы мыслите как прекрасный нравственный человек, милая леди, — взглянул на нее Орочимару, — однако в вопросе нашего друга это совершенно не к месту. Всякое чрезвычайно позорное, без меры унизительное и подлое возбуждает в нем, рядом с безмерным гневом, неимоверное наслаждение. Прав я, Сасори? Твоя психология куда более угадываема, чем кажется. Точно так же и в минуты преступлений, и в минуты опасности жизни. Ты чувствуешь совершенное упоение от глубины твоей подлости. Предаваясь до шестнадцати лет, с необыкновенною неумеренностью, пороку, в котором исповедовался Жан-Жак Руссо, человек не сможет сохранить нравственный порядок мыслей… — Заткнись. — процедил актер. — Не отговаривайся тем, будто тебя тяготят убийства. Это все ложь ради прикрытия настоящей сути. Большой ошибкой, господа, было доверить ему использование князя в интересах Союза, — Орочимару заискивающе приглушил голос, — настоящая суть в том, что прежнее порочное и до омерзительности прекрасное наслаждение от самого совершения гадости начинает ослабевать в тебе. Я видел князя. Нет прежнего азарта к убийству, к совершению греха? Ты совершал это лишь для того, чтобы насладиться всей своей омерзительностью, в тебе пылало извращенное и прикрытое за полным лицемерием сожаление к себе. Сначала был судья, дворянин, убивший отца, прокурор, и далее. Месть? Ты лишь прикрывал это местью. А потом начали пропадать и неповинные ни в чем люди. Настолько сгоревший человек, как ты, испытывает особенное мазохистское наслаждение от убеждения себя в собственной порочности и омерзительности, в то время как в глазах невинной жертвы мелькает столько ненависти, столько страха и переживания, что внутренняя твоя ненависть к себе нарастает до такой степени, что становится уже наслаждением от греха. Думаешь, я не пониманию этого? Но почему теперь ты перестал? Потому что у тебя появился иной источник порока, от страдания и душевного омертвления которого ты питаешь эту ненависть, ставшую наркотиком. Только вот он не убегает, а остается подле и продолжает помогать тебе в этом отточенном до особого упоения самобичевании. Диссонанс. Ты становишься слабым от тепла, такова твоя натура. Восковая кукла расплавится в тепле. А этот князь в искренности своей разрушает тьму, всю жизнь питавшую тебя. Вот в чем суть, Сасори, рядом с князем ты забываешься, забываешь о своей истинной сущности. — Предлагаешь вернуться ко тьме? — Тебе не надо возвращаться, ты всегда был в ней. Но тебе в действительности стоит раздавить болезненный для нашей тьмы луч света. С притворным интересом Сасори подошел к нему, полушепотом проговорил: — И что же мне для этого нужно сделать? — Ты и сам знаешь, — Орочимару прищурился в торжественной улыбке от того, что ему вновь удалось отуманить старую игрушку. В этом торжестве он даже не различил наигранную наивность Сасори, с которой тот мельком поманил министра, словно бы желая сказать что-то лично ему. Орочимару с интересом приблизился к его лицу. В одну секунду Сасори вновь переменился, с пылающим азартом и безумным блеском в глазах плюнул ему в лицо. Вновь началась суматоха, министр зашипел, а Обито подскочил, чтобы оттянуть от него актера. Приличия ради Мадара высказал Сасори собственное недовольство его мятежом, пока Хидан заливисто смеялся в голос, хотя и сам граф про себя позабавился этой выходкой. Спустя какое-то время, когда актер добровольно отсел куда-то в дальний угол комнаты, он с напускным равнодушием почти лежал на бархатистом диванчике, пока за столом все вернулись к прежнему разговору. Ради разрядки неприятной обстановки в очередной раз разлили по бокалам вино, но Орочимару пить отказался. — Значит так, — перевел разговор к делу Обито, — я отойду от дворца и переметну свое влияние в народные массы. Если удастся найти новую типографию, еще более скрытую от жандармов, продолжу печать статей. Маска шута хорошо одурманивает умы, сквозь глупые шутки люди все равно так или иначе поглотят революционные идеи. — Верно, пора заново будоражить общественность, — кивнул ему Мадара, — Сасори, жандармы все еще твоя забота. Прекрати свои игры и возвращайся к работе, все мы здесь так или иначе связаны, а твои выходки лишь мешают общей задаче. — Если Тоби больше не будет вертеться при дворе, тогда я беру на себя сбор слухов и информации вокруг Императрицы, — проговорила Конан, — фрейлины все еще допущены во дворец, а мне она безмерно доверяет. Так мы сможем следить за тем, в какой стадии находится разбирательство с оппозицией. — Какузу, ты тоже отвечаешь за дворцовые настроения, — проговорил Мадара, — кроме того, распорядись печатью прокламаций и подкупи какую-нибудь подпольную типографию в наших интересах. Я знаю, что на черном рынке у тебя непременно есть связи. — А я? — Хидан показательно обвил руку вокруг шеи министра финансов. — А ты молись. — Прокламациями займусь я, — отозвался Нагато, — и распространю их среди нижних слоев населения. Если дворянству нужен чуть более хитрый ход, такой как Тоби, то низам будет достаточно и бумажек. К тому же, бедность более всех склонна к недовольству властью и представляет собою подавляющее большинство населения. Если привлечем их к себе, переворот непременно пройдет идеальнейшим образом. — А я отправляюсь в Англию, — проговорил Кисаме, раскачивая в руке бокал вина, — вернусь непосредственно после переворота для поддержания новой власти, то есть вашей, любезный граф. В Англии доложу своим людям о ходе дела, иностранное финансирование будет вам обеспечено, господа. — Прекрасно, — Мадара сухо улыбнулся, — осталось решить лишь вопрос о следующем ударе. — Быть может, по жандармам? — мнение большинства было очевидно. — Да, графа Учиху. — Он давно мешает нам. — Фугаку и Итачи уберем, тогда никто больше нам не будет препятствовать. Обито внезапно поднял руку вверх в знак всеобщего молчания, строго проговорил: — Вы несомненно правы, господа, жандармы ужасно мешают. Однако сейчас подбираться к ним будет ужасно нецелесообразно, эти псы непременно учуют, что что-то не так. Тогда и наши личности, и весь наш круг окажется под ударом. Но чтобы не давать отдыху Императрице, у меня есть другой подходящий вариант. Гвардия. Мадара закатил глаза: — Ты все не уймешься… — Нет, — отрезал литератор, — гвардейцы в действительности капают под нас не хуже жандармов. Разница в том, что они защищают не всю общественность в целом, а лишь дворец. Императрица держится за счет имзайловцев, таким образом, срубив их, мы нанесем неожиданный, меткий и точный удар. Однажды мы уже атаковали по ним, но Хидан, бездарь, промахнулся и взял не того. Нужен главнокомандующий, вот в чем суть. — А если Хидан вновь промахнется? — Какузу никогда не сомневался в безалаберности своего недалекого приятеля. — Чтобы избежать осечки, я сам возьмусь за это дело, — голос Обито несколько изменился. Судя по всему, он долго ждал этой возможности, — Сасори не сможет устроить показательное и красивое убийство, его дело — скрытность. А Хидан просто идиот. Я точно знаю, куда следует бить, чтобы значительно ослабить гвардию. Впрочем, думаю, мой план здесь не важен, важен лишь исход. Так вот, исход я вам гарантирую. — он повернулся к Мадаре, тот одобрительно кивнул, — Сасори, от тебя мне лишь нужен яд. — Какого толка? — лениво протянул актер из глубины комнаты, развернувшись на диване. — В каком смысле? — Ну, какого толка? Порошок, капсула, раствор, бальзам, растение; наркотик, слабый, сильный, быстрого действия, медленного действия? — Быстрый, — строго ответил Обито, — и чтобы наверняка. В жидкости будет сподручнее. Сасори не отвечал с минуту, затем неспешно поднялся с диванчика и вновь вернулся к общему столу. С каким-то отторжением во взгляде он проговорил: — Сделаю завтра. Сок из цветка Аконита подойдет. Цветок сам ищи, мне привезешь. — Где искать-то его? — Понятия не имею, — кинул актер, — пусть твоя лошадь вынюхивает. — Я подскажу, — зашелестел близ Обито голос Орочимару, — хорошо знаем такой цветок. — Он точно сработает? — с недоверием повернулся к нему мужчина. — Абсолютно, — министр ядовито усмехнулся, — быстрая, но при том крайне болезненная смерть. Верно говорю, Сасори?

***

Накинув на плечи светлый редингот с пелериной, Наруто вышел из квартиры. Странный холод охватил спину князя еще до того, как он успел развернуться к лестнице. Не требовалось даже взгляда, чтобы понять, что позади, на ступенях, кто-то стоит и сверлит юношу тяжелым взглядом. Наруто медленно развернулся, предугадывая совершенно любой исход, кроме того, что последовал. Перед ним, в узком длиннополом плаще и невысокой шляпе, стоял Саске. В этот раз он не прятался за выемкой в стене, а стоял открыто и прямо, не решаясь что-либо произнести. Судя по всему, князь застал его врасплох собственным появлением, потому что весь вид гостя демонстрировал собой спешку и намерение вернуться в давно забытую им квартиру князя. В руках его не было ничего, Наруто облегченно выдохнул. При виде Саске в этом месте и в подобном расположении духа вновь загудела ноющей болью совсем недавно зажившая рана. С минуту назад граф еще был полон решимости, однако теперь все его намерение мгновенно испарилось, оставляя место лишь растерянности. — Саске, ты чего? — неопределенно спросил князь. Его голос нарушил загадочную минутную тишину, возникшую между ними, и, казалось, что-то вернулось на прежнее место в голове Саске. Во взгляде его вновь взыграла осмысленность. — Напугал… — выдохнул граф, — я шел к тебе. На лице Наруто проскочила беглая улыбка, он приглашающим жестом указал на дверь в дом: — Пройдем? Я, право, никуда не спешу. Очень даже рад, что ты пришел теперь. Саске не решался зайти. Князь первым подошел к нему: — Ты пришел, это прекрасно. Что тревожит? — Я уже и жалею, что пришел, — ответил граф. Он в действительности шел сюда как в бреду, — у меня сердце грязное. Я потому и пришел, что низок. Есть такие, которые не пришли бы. А я трус и… подлец! Но… пусть! Всё это не то… Говорить теперь надо, а я начать не умею… — Все-таки зря ты на себя говоришь, — Наруто попытался притянуть его за руки, — пришел, значит было зачем. Значит все-таки неспокойно на душе, открыться тебе надо… — Эх, люди мы розные! — вскричал он опять, вырывая из его рук свои, — не пара. Ведь ты совершенно ничего, ничего не поймешь. Холодные желтые стены лестниц душили графа. — Саске, в доме нет сейчас никого. Наши соседи, которые квартируют на первых этажах, уехали в какое-то загородное село на выходные, не бойся. Говори, как оно есть. Искренний лучистый взгляд князя обжигал. Но эта странная способность Наруто — бесконечный внутренний свет — делал пред ним любого совершенно открытым. Кто-то противился этому открытию, иные, с большой тоской на сердце, сами желали этого открытия, потому что оно непременно облегчало тоску. Непроизвольная, безотчетная сила повлекла графа прийти сюда. Он сам знал, что из этого последует, знал, что не сможет более противостоять этому сияющему чистому взгляду, и от того еще более противился, но все равно шел. По какой-то совершенно жестокой иронии они столкнулись именно здесь, в том месте, где все и произошло, где он убил себя. Князь понял, что именно сейчас душа приятеля настолько неуязвима и трепетна в своем колебании, что любое излишнее слово может вновь столкнуть его в обратном направлении, а верное — наоборот, спасти. — Ответь не мне, но себе, — осторожно проговорил Наруто, — зачем ты пришел? Зачем тогда пришел? — Я хотел силы. Наруто молчал, граф с болью посмотрел на него: — Глядишь как на помешанного. А лучше предположи, предположи, что я самолюбив, завистлив, зол, мерзок, мстителен, ну… и, пожалуй, еще наклонен к сумасшествию. Они все чего-то желали от меня. Да я озлился и не захотел. Я чувствовал, что я не смогу, но сделал, чтобы переубедить себя, чтобы уверить, что да, я смогу! Итачи не мог убить, а я убью. И не просто кого убью, а самое ценное убью, и тогда непременно ожесточусь до такого предела, что равных моему не будет. Надо было учиться, а на столе у меня, на записках да на тетрадях, на палец и теперь пыли лежит. Я лучше любил лежать и думать. Но только тогда начало мне тоже мерещиться, что… Нет, это не так! Я опять не так рассказываю! Во всей стране теперь беспорядки, а в следующем году кто знает, что будет? В следующем году я обязан буду к жандармам вступать. Эти люди… они сами творят закон. Это их закон… Закон, Наруто! Это так!.. И я теперь знаю, что кто крепок и силен умом и духом, тот и властелин! Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше всех может посметь, тот и всех правее! Так доселе велось и так всегда будет! Только слепой не разглядит! — казалось, словно лихорадка с прежней силой охватила его. Это был последний всплеск той пылающей прежде энергии, взращённой из идеи, из совершенной, по его мнению, идеи, которая рушилась при каждом его взгляде на князя, — Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что если бы, например, на моем месте случился Наполеон? Принял бы он силу, если б требовалось для этого на грех ступить, убивцем стать? Он бы непременно осмелился. Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею… — Но ведь мы не Наполеоны, — Наруто говорил с ужасным сочувствием, — мы не Наполеоны, так что же, разве не имеем право? Не обязательно быть выше других, чтобы жить и жить в счастье. Счастье, оно ведь внутри нас заключается, оно в самой жизни заключено. Узы делают тебя сильнее, внутренний свет должен быть причиной силы. Пойдем в квартиру, ты вновь едва стоишь. — Как ты можешь быть столь наивным? Вся твоя жизнь во страдании: родители, потом болезнь, так ты еще наивен, как ребенок! — Саске, казалось, совершенно не слышал его. — Я просто очень люблю людей, — спокойно проговорил Наруто. Внезапно для себя и еще более внезапно для князя, Саске, тяжело вдохнув холодный воздух, в бессилии склонил голову и поцеловал теплую ладонь, которая до этого крепко сжимала его руки. — Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, Наруто. Не существует в мире такого человека, как ты. — Твое терзание благородно, ведь есть в тебе еще большая сила, чем ты думаешь, но не в одиночестве тебе предстоит ее раскрыть. Запомни, Саске, всегда есть путь назад. Всегда есть те, кто тебя ждут. — Почему, скажи почему? Всякий раз с тобой я себя забываю, а потом, как нет тебя, вновь ко мне эти мысли возвращаются. Я думал, кончено все, улик нет, ты не скажешь… Но оно все равно преследует. И даже сегодня, я ведь не к тебе шел, я к Орочимару шел, а все равно свернул с дороги и сюда… Князь заметно повеселел: — Потому что свет в тебе еще с прошлой нашей встречи поселился, а свет сильнее. Ты отпустить свой грех не можешь, потому что во мне лишь жертву его видишь, и даже мое прощение не спасает. Ты виноват, но более всего пред собой. От того, что стремишься за братом, хотя вы совершенно разные люди, у тебя путь иной, а его путь тебе сродни болезни выйдет. Итачи непременно сильный человек, но его судьба не обязана быть твоей. — Я ужасно подставил его… Я слышал разговор отца. — Я понял! — вскричал князь, вновь подхватывая Саске под руку, еще более тепло и крепко, чем до этого, — Раскаяние спасает, Саске, пожалуйста, поверь мне. Пойдем к твоему брату, мы все скажем, он примет, а тебе непременно легче от того будет. Граф разом побледнел. Эта мысль давно скрежетала где-то в глубине его сознания, однако он до ужаса боялся ее и ни за что не желал впускать. — Не будь ребенком, Наруто, — тихо проговорил он, — зачем пойду? Что я ему скажу? Всё это один только призрак… Не пойду. И что я скажу: что убил, а ради чего убил? Что за ним следовал? Я ведь даже не убил, не смог! — прибавил он с едкою усмешкой, — Итачи не простит меня. Он жандарм, это гиблое дело. — Замучаешь ты себя иначе, — князь до ужаса боялся. Боялся не Саске, а того, что может он с собой сделать в страшную минуту безмолвного внутреннего раскаяния. Ведь не сможет он, всегда решительный и строгий к самому себе, вот так жить, разделяя это бремя с одним только князем, которого и без того за разумного человека не считает, — невыносима эта ноша. Не сможешь ты с ней жить, но и вынести раскаяния не можешь, так что же будет? О, как ты мучаешься! Пойдем, прошу тебя, непременно вместе, пойдем с этого места, главное вместе! — Так ты не оставишь меня теперь? — в черном взгляде его промелькнула надежда. — Нет, нет, никогда не оставлю, — Наруто внезапно остановился на полпути к парадной, вновь развернулся к графу и тихим голосом проговорил, — перекрестись хоть раз. — О, изволь, это сколько тебе угодно! — Саске говорил с напускной иронией, в то время как сердце его изнутри запылало. Конечно, не мог не заметить князь притворства в резко шутливой манере приятеля, но по-иному отчего-то ужасно совестно было графу раскрыть искреннее свое чувство, — И от чистого сердца, Наруто, от чистого сердца… Он перекрестился несколько раз. — А ведь ты прав, идиот, — притворно-горделивый и шутливый тон его вновь так же резко исчез, как и появился, — Сам же я тебе сказал, что не стану прощения просить, а почти тем вот и кончил теперь, что прощения прошу… — Я тебя давно простил, — улыбнулся Наруто, — и рад от того, что и сам ты себя простил. Пойдем же, пойдем. Шли они спешно, но при том старались обходить большие людные улицы. Всюду звенели мелкие капли прошедшего недавно дождя, спускавшиеся с крыш и карнизов домов. — А ведь я почти женат, — с печальной улыбкой проговорил Саске. Князь заметно встрепенулся: — Все-таки состоялась помолвка с Сакурой? — Нет еще, но скоро. Родители наши того хотят. — А ты хочешь? — Не думаю. Не думаю, что я готов для любви. — Для любви всякой или любви насильной? — с мимолетной надеждой в голосе проговорил Наруто. Саске вновь усмехнулся. Странное чувство боролось в нем. — Ты наводишь меня на ответ, верно? — он резко остановился, повернулся к князю. Они стояли совсем близко к повороту в узкий переулок, за которым виднелся графский дом, — Разве не ты мне давеча говорил о вере? — Причем здесь вера? — что-то внутри Наруто сжималось в одну секунду. Совершенно спокойное и собранное лицо Саске, почти такое же, как прежде, до лихорадки и всего с ними произошедшего, совершенно не пугало князя, однако долгая и выразительная пауза заставила все его тело мелко задрожать от волнения. Вспомнился недавний разговор с Итачи. В тот момент все это казалось столь просто и очевидно, но теперь совершенно по-иному. — При том, что вера не дозволяет содомский грех. — наконец заключил Саске. Иных слов ему и не требовалось, один только взгляд князя давно говорил ему о многом, от того и ужасно тяготило воспоминание о нем в минуту разгорячившейся лихорадки. — Любовь есть познание друг друга, и если она чиста и обоюдна, тогда я не вижу в том греха. — И не мерзок я тебе? — Ты сказал, что выбрал для своего испытания меня, потому что я тебе ближе всякого другого, — князь нервно рассмеялся, — так и я уже не смогу от тебя отречься, пока живы мы оба. Гляди, нам даже объясниться толком не удается так, как это положено. Ведь, верно, и без того все было совершенно ясно… — Убивец и эпилептик, — на лице Саске проскочила беглая, беззлобная улыбка, — красиво. — Ты говоришь с иронией, а ведь действительно красиво, — князь вновь последовал к особняку, уводя его за собой. Внезапный поток энергии озарил его, — только неправильно ты выражаешься, Саске. Учиха и Узумаки, вот так в действительности очень красиво. Остаток пути дался заметно легче. Свои взаимоотношения они больше не обсуждали или обсуждали бегло, шуточно. Князь опасался предпринять какое-либо более решительное действие, нежели простой, отрывистый разговор, потому что знал, что Саске, едва ли освободившемуся от прежней своей болезни, требуется еще многое обдумать. Однако на удивление все это объяснение далось ему значительно легче, нежели он всегда предполагал. Саске первым произнес то, что давно вертелось на языке. Свое освобождение он приписывал этому трепету, который застилал в глазах прежнюю ненависть. Никто, кроме князя, не смог пробудить в нем свободу от собственного страха, с новой силой возрождавшуюся теперь в сознании. Они оба отреклись от судьбы, последовали за совершеннейшим, чистым безумием; безумием, за маской которого прячется свобода. Свободу не любят в высшем свете, но оттого она становится еще мимолетнее, еще теплее и в своей недостижимости прекраснее. Саске не знал, что будет дальше. Но прежний страх отпускал его, ведь теперь он точно знал, что никогда не останется один. Наруто понимает в нем больше, чем любой другой человек, князь не отвернулся даже тогда, когда любой другой давно проклял бы его. А теперь он ведет его к брату, чтобы излечить окончательно, вернуть прежнее доверие к близкому для него человеку. Вдвоем они остановились напротив плотно закрытой двери в покои старшего графа. Вокруг ног Саске вертелся радостный от чего-то Аматэрасу. Князь первым взялся за кованую ручку, отворил тяжелую дверь и пригласил графа вперед себя. Последняя возможность сбежать теперь была упущена, поэтому Саске, с шумом вдохнув воздух, прошел внутрь. Итачи сидел над бумагами. Заслышав скрип дверных створок, он обернулся к прошедшим гостям, бегло поздоровался с князем и выжидающе взглянул на юношей. С каждой секундой Саске все больше бледнел. — Sasuke, du bist noch ungesund. — (нем. — Саске, ты еще нездоров.) обеспокоенно протянул старший граф, все еще не до конца понимавший причину столь внезапного визита в его покои. — Nein, Итачи, я для иного… — начать было ужасно тяжело. Мучительный стыд перед Наруто и братом охватил его, перемешиваясь с ненавистью, природу которой определить не удавалось. Была ли эта ненависть к себе или вновь взыгравшая ненависть ко всем? — Граф, вы должны простить нас, — начал вместо него князь. Учихи одновременно повернулись к нему с неподдельным удивлением, — мы с Саске наворотили дел. — Я внимательно слушаю, — в твердом голосе Итачи слышались мягкие нотки. Внезапно Саске не выдержал под выжидающим и одновременно до боли сострадательным взглядом князя, в исступлении подбежал к брату и опустился до уровня его глаз. Руки его обессиленно упали на колени Итачи, пока тот заботливо подхватил подрагивающие плечи брата, не сознавая еще весь ужас того, что они «наворотили». — Itachi, es tut mir Leid… Этот топор, который у вас… это мой топор, это мой грех! (нем. — Итачи, прости меня.) — Это ты совершил покушение? — опешил старший граф, все еще не отпуская при этом брата. — Я лишь хотел… нет, это низко, я не имею права быть тобой! — Саске, ты опять начал про «право», — вздохнул князь и обратился к Итачи, — пожалуйста, не вините его ни в чем. В том нет ничьей вины, а я тем более зла не держу. К тому же… впрочем, неважно. Кстати, покушение было на меня. — он сказал это совершенно просто и буднично, даже в некоторой степени радостно. Но радостно князю было, конечно, не от факта покушения, а от происходящего на глазах спасения дорогой ему души. — На вас?! — полминуты Итачи понадобилось, чтобы вновь осмыслить происходящее, — Саске, что произошло между вами? Поэтому князь был болен? Князь, Дейдара знает? — Наруто отрицательно махнул головой и сделал жест, означающий, что и знать ему не стоит. — Да, это я повредил Наруто, — младший граф поднял на брата загнанный взгляд, — я лишь хотел стать сильнее, но теперь… теперь думается мне, что не в крови сила. Эта сила, которую требуется заработать насилием, она лишь поверхностная, мнимая, она как болезнь, рождающая одно лишь нравственное гниение. Куда сложнее сила душевная, ее не заполучить кровью, она дается познанием, Итачи, как поздно я это понял… — Право, я уверен, что это Орочимару его надоумил, — шепнул князь, — брат давеча мне говорил, что у него какие-то страшные планы были на Саске. — Прошу тебя, — аккуратно проговорил Итачи, хотя младший граф чувствовал, как с ужасной силой стучит сердце в широкой груди брата, — прошу, не трясись, Саске. Мы с князем рядом. Все будет в порядке, я верю, что это были лишь гадкие влияния, я не могу не верить в тебя, ведь ты мой брат. Никого не может быть роднее брата, верно? — он поднял голову юноши, тепло улыбнулся, — Саске, запомни, я всегда буду любить тебя. Ты сделал верно, что рассказал. Я хорошо понимаю, как эти мысли терзали тебя. Раскаяние есть спасение. Наруто облегченно выдохнул. По обрывистым объяснениям князя Итачи догадался, в чем состоял мотив брата. Конечно, старший граф с уверенностью отговаривался, что все в порядке, однако внутренне в нем не угасала ужасающая мысль о том, что именно с него Саске взял пример. Больно было от осознания того, что и он отчасти виноват в подобного рода мыслях, созревших в еще не до конца сложенном сознании юноши. Пока ослабевшего от происходивших переворотов графа усаживали в широкое бархатное кресло подле Итачи, князь задумчиво проговорил: — Теперь мы можем поговорить с вами без прикрытий, граф. Как наш топор попал в руки того актера? — Мне тоже весьма интересно, — в разговоре о делах Итачи вновь стал серьезен. Однако параллельно он всучивал в руки Саске чашку горячего чая, — получается, что он прикрывал моего брата. Но зачем? К тому же, если бы это был вопрос благородных побуждений, чего от этого человека я жду в последнюю очередь, то зачем ему понадобилось делать акцент на том, что топор принадлежит именно дому Учиха? Сейчас я вспоминаю тот день до мелочей, и очевидно, что он намеренно не упустил этого факта, а напротив, заострил на нем всеобщее внимание. Ему нужно было подставить меня. Но при том и спасти Саске, он столь уверенно убеждал всех, что именно на него было совершено покушение, а убийца скрылся. Что за новый вид выборочного благородства? — Быть может, он просто нашел этот топор? — подал голос младший граф, — Я его на очень видном месте спрятал. — Вот поэтому в жандармерию тебе нельзя, — беззлобно усмехнулся над ним Итачи, — жандарм должен уметь спрятать топор. Пей чай и, прошу тебя, больше никогда не слушай слова отца. Он, конечно, безмерно важный человек, но о нравственной стороне вопроса не думает никогда — нам не положено о ней думать. Но ты, Саске, другого полета птица, и, быть может, это и к лучшему. Я очень благодарен вам за вашу помощь и ваше терпение, князь.Мне очень жаль, что все это с вами приключилось. Наруто лишь трепетно улыбнулся в ответ. — Думаете, возможно было вот так просто отыскать? — после недолгого задумчивого молчания князь вновь первым нарушил тишину. — Не думаю, — проговорил Итачи, — здесь непременно что-то заключается. Теперь я почти полностью уверен, что этот человек связан с оппозицией. И мне ужасно страшно за вашего брата. Наруто неловко кивнул. Он, конечно, уже знал о произошедшем между Дейдарой и графом. Старший князь сам добровольно рассказал все после своего появления в доме несколько дней назад. Дейдара в разговоре усиленно старался создать вид, словно произошедшее никаким образом его не беспокоит. — Я почти полностью уверен, что это Орочимару, — отрезал Саске, — когда я был в лихорадке, он обещался, что с уликами «все решит». А о методах умалчивал. — Значит, актер лишь пешка в руках министра, — Итачи что-то выписывал на лежащих на столе листках, — Орочимару надоумил его прикрыть тебя и зачем-то подставить меня. — Очевидно, в борьбе за Саске мы с вами, граф, стали бы ему соперниками, — отозвался Наруто. — Возможно, — Итачи в задумчивости крутил пером в руках, — значит, эти двое непременно как-то связаны. И скорее всего они или связаны, или непосредственно принадлежат к тайному обществу, о котором теперь весь город шумит. Проверим их. Только вот вопрос заключается в том, что никому из жандармов я не смогу объяснить эту мысль, иначе придется ставить под удар брата. На это я не пойду. Если мать узнает, она этого не переживет. Теперь нам следует думать самостоятельно, и разрешение на задержание просто так получить не выйдет. — Мы помогаем, чем можем, — поддержал его князь, — наше расследование уже начинает принимать новые обороты. — Вы молодцы, — бегло улыбнулся Итачи, — таким образом мы сможем атаковать всех революционеров, сколько бы их ни было, с двух сторон. Загоним их в угол. Если потребуется помощь, идите сразу в мой отдел, я там всегда, кроме выходных. Когда князь собирался было уходить, вежливо отказавшись от чая, его остановил приглушенный голос Саске. Младший граф с извиняющимся видом, крайне ему несвойственным, обратился к брату: — Итачи, могу я тебе сказать кое-что крайне важное? — Ты словно ребенок, Саске, — повернулся к нему граф с улыбкой, — как в детстве рассказывал мне, куда спрятал сахар. На лице юноши тоже мелькнула теплая улыбка, он продолжил: — Я не стану жениться. — Почему? — Тебе повезло, Итачи, что тебя отец женить не вздумал. Сакура, должно быть, уже мечтает о свадьбе… а мне это все ужасно не нравится. Не в силах более ждать, когда Саске наконец перестанет ходить вокруг, князь облегчил ему задачу: — У него та же «болезнь», кажется, граф Учиха. — Та «болезнь»? — Именно. Итачи не смог не усмехнуться комичности положения, однако ради приличия с досадой прикрыл рукой лицо. — Почему вы переглядываетесь? — чуть более раздраженно проговорил младший граф, заметив взгляды Итачи и Наруто. — Кажется, я уже ничему не удивлюсь, — сказал Итачи, — Саске, мне важно лишь твое счастье. Я уговорю отца отменить сватовство. Признаться честно, мне всегда казалось, что ты вполне не против этой его затеи, вы ведь с детства дружили с ней, да и девушка она прекрасная… — Граф Учиха, как не стыдно вам переубеждать своего брата! — с иронией рассмеялся Наруто. Итачи вскинул руки: — Я лишь… впрочем, неважно. Боюсь, с годами отец не перестанет напирать на нас, Саске, но мы что-нибудь обязательно придумаем. По-иному, кажется, жить мы не сможем, как все нормальные дворяне. — Ты сказал «нас»? — Саске в удивлении вскинул бровь, — Итачи, да ну? Ты тоже? — очевидная мысль озарила его, — Тот бал, тот бал, на котором меня не было! Эта шутка в действительности зашла слишком далеко?! — спустя несколько мгновений младший граф, не выдержав виноватого взгляда Итачи, рассмеялся. Он ужасно давно не смеялся искренно. Этого в действительности не хватало. В эту минуту, в компании брата и князя, Саске наконец почувствовал свободу, словно ему впервые за долгое время удалось вдохнуть полной грудью. Солнечное тепло разлилось в его душе от того, что Итачи, как и Наруто, рядом с ним, невзирая ни на какие ошибки и перемену взглядов. Теперь он понял, что и сам готов непременно быть рядом, потому что в этом и заключается то светлое чувство, которое спасло и возродило его.

***

Впрочем, Наруто соврал графу о том, что совсем никуда не торопится. На деле он уже на четверть часа опаздывал в городской архив, где была назначена встреча с остальными участниками расследования. Благодаря занимаемой Шикаку Нара должности главы комитета министров, Шикамару сумел раздобыть доступ ко многим закрытым для гражданских лиц материалам. В первую очередь, конечно, отправились в сенатский архив, где хранились материалы Министерства юстиции. Главной задачей сегодняшней вылазки было отыскать полное дело об убитом работнике, которое вел пропавший судья. На высоких, в самый потолок, стеллажных полках многокомнатного архивного отдела хранились сотни материалов, освещающих деятельность судебных учреждений. Покрытые тонким слоем пыли, пожелтевшие от времени папки бумаг годами лежали на обветшалых полках, некоторые оказались сложены в совершенно разрозненном порядке так, что дела тридцатилетней давности можно было обнаружить рядом со свежей папкой по делу недавней кражи или еще какого-нибудь мелкого преступления. Князя решили не дожидаться у ворот, он и без того найдет, как пройти в архив. Молодые люди, аккуратно ступая по поскрипывающим половицам, разбредались по архиву, безмолвно разделялись на небольшие группы и каждый находил себе занятие. В такого рода местах, наполненных отчего-то знакомым каждому ароматом старой бумаги, всегда невольно хочется понизить голос, ведь здесь царствует застывшая в безмятежном покое тишина. Некоторые, к примеру Хината или Гаара, впервые в своей жизни оказались в подобном месте. Свежий воздух едва пробирался меж высоких, наглухо заваленных бумагами стеллажей, комнаты беспрепятственно наполнялись тягостными и душными запахами зажженных по углам свеч. Работники архива наотрез отказывались открывать окна — на улицах царствовал знойный мороз поздней осени. Дамы шуршали платьями, аккуратно подбирали под себя юбки. По всем углам раздавались тихие переговоры случайно оказавшихся рядом участников столь необычного мероприятия, иногда смех, иногда удивленные споры и шуршание старых бумаг, потревоженных спустя несколько десятков лет своего безмятежного сна. Порой через весь архивный зал змейкой по рукам передавалось какое-нибудь очередное дело, которое, по мнению нашедшего, теоретически могло иметь косвенную связь с основной задачей поисков. Как только передачка добиралась до Шикамару, он бегло просматривал и браковал эту новую, совершенно не подходящую к цели поисков зацепку. На удивление большинства гимназистов, дамы не проявили ни капли брезгливости или отвращения к запыленным архивным делам, а наоборот, невзирая на изящные юбки и рюши на рукавах, с большим азартом отыскивали нужное дело. Поиски шли медленно, сложно, однако крайне весело, ведь никому не приходилось оставаться наедине с огромными гнетущими полками. Рок Ли не уставал вертеться вокруг работников архива, то и дело уговаривая их подсказать, где находится такое-то дело такого-то судьи. Однако те каждый раз лишь безынтересно отмахивались от эксцентричного юноши, не желая среди кучки странных по своим интересам молодых людей отыскивать затерявшийся много лет назад документ. К тому же, дела столичного судьи в целом оказались вещью весьма сложной — отыскать их удалось крайне мало, а те, что были найдены, оказались неполными или наполовину утерянными. — Бюрократы. Прятали и сжигали бумаги, — Шикамару раздраженно перебирал пальцами полупрозрачные листы с материалами очередного следственного дела. — Я согласна, что Тоби весьма подозрителен, — тем временем Сакура вслух размышляла над фактами, о которых ей рассказали приятели по пути к архиву, — я непременно попытаюсь узнать о нем что-нибудь у Императрицы. Этот шут в маске какое-то время очень часто крутился во дворце. Очевидно, что он, как и многие дворцовые фрейлины с натянутыми улыбками, пытался завоевать расположения Ее Величества. Однако если быть честной, я бы не очень хотела сейчас посещать дворец. — Pourquoi? — (фр. — Почему?) удивленно взглянула на нее стоявшая неподалеку Темари. — Не знаю, как тебе рассказать, mon ami, стыдно попадаться на глаза одному… человеку. Я по своей глупости поставила и себя, и его в ужасно неловкое положение. Заметив подходивший к лицу дворянки пунцовый румянец, Темари хитро улыбнулась: — L'amour? Не пе’реживай, ma chère, это все вина се’рдца. Пове’рь мне, любовь столь жестока, что можно и козла полюбить. Но твоей вины в том нет. — Дамы, — не выдержал Шикамару, невольно расценивший слова француженки как личное оскорбление, — попрошу вас позже о сплетнях, а теперь о деле. Сакура, будем надеяться на твои связи при дворе, меня непременно интересует вопрос о личности актера в маске. Моему отцу мало что известно о нем, Тоби рассказывает о себе лишь Императрице, да и то… анекдотами. На несколько минут голоса притихли, все оказались с головой погружены в поиски. Тишину нарушало лишь мерное тиканье настенных часов в дальней комнате и тихие голоса Кибы и Канкуро, которые полушепотом в унисон насвистывали: — We are fighting dreamers, fighting dreamers, oi-oi… Не выдержав долго молчания, Сакура вновь обратилась к Шикамару: — Как поживает леди Куренай? Я слышала, ты часто ее навещаешь. — Верно, — спокойно отвечал юноша. Куда более спокойно, чем несколько недель назад, — она теперь почти в порядке и даже иногда принимает гостей. Думаю, ты тоже можешь как-нибудь явиться к ней, Сакура, леди Куренай будет рада послушать новости о дворце и жизни в свете. Она уже не может выезжать сама, положение не позволяет. — Так со здоровьем все в порядке? — радостно улыбнулась Сакура. — Врачи надеются на то, что ребенок родится здоровый. После пережитого на это можно строить лишь надежды, но пока, дай Бог, все в норме. Родит к концу декабря, — он печально улыбнулся, — я стараюсь помогать им. Не могу ведь бросить ребенка Асумы, а вдове в наше время как никогда тяжело. Разговор прервало как всегда эксцентричное появление князя. Он, запыхавшись, влетел в архив в весьма веселом и разгоряченном расположении духа, рассеянно извинился за свое опоздание и еще несколько минут раздражал Шикамару глупыми вопросами по поводу того, что нужно искать. Руки Наруто сами тянулись к работе, требовалось лишь выдать ему конкретное задание, а сам князь, вдохновлённый и радостный, уже был готов идти в бой. После того, как приятелям удалось в очередной разъяснить суть дела, которое они ищут, Наруто расположился близ одного из стеллажей, неряшливо разбирая сваленную стопку тяжелых папок, сшитых пересохшими от времени нитками. Напротив него, по другую сторону стеллажа, мелькали красные локоны молодого француза в красном шерстяном сюртуке с металлическими пуговицами и педантично подвязанным на шее платком. Наруто как бы между делом разговаривал с ним, ведь с веселой беседой рутинная работа шла куда занятнее.  — И что же, твой брат должен после отца занять дела генерал-губернатора? — Ве’рно, но мне жаль его. — Почему же? — Канку’ро человек искусства, но не политики. Он восхищается теат’ром. Ему будет т’рудно в политической ’работе. — А ты? — Что? — удивился Гаара, через открытую полку стеллажа взглядывая на стоявшего напротив князя. — Ты не хочешь взять на себя дела отца после его отставки? — слова князя звучали по-детски наивно. — Нет. Не думаю, что я люблю свою ст’рану. Там я никогда не встречал п’ринятия, наши люди очень п’редвзяты к тем, кто не похож на них. К тому же, с моей болезнью невозможно занимать п’риличное место. — Я в гвардию собираюсь, в Измайловский полк. Все возможно, Гаара. Тебе кажется, что общество невозможно переменить, но попробуй для начала переменить свой взгляд на него. Как думаешь, сразу ли нам удалось сложить наш круг? Еще с год назад все эти люди, которые сейчас мараются в пыли в поисках призрачной зацепки на еще более призрачного преступника, ни за что не стали бы заниматься подобным. Их поменяло отношение. Даже вон, Киба, когда-то смеялся над моей падучей, да и сейчас смеется, но уже совсем не так. Теперь уже без злобы. Ты заметил, как Канкуро и Темари перестали бояться тебя? — Наруто отодвинул мешающую обзору стопку бумаг, оперся на полку и взглянул в светлые глаза француза, — Потому что ты теперь другой. Нас называют монстрами из-за наших припадков, но даже так, мы ведь люди. И мы останемся людьми в глазах тех, кому дороги. Здесь главное, чтобы ты сам чувствовал себя человеком. Потупив взгляд, Гаара смущенно улыбнулся одними краешками губ: — Из любого человека одиночество сделает монст’ра. — Но ведь теперь ты не одинок, верно? — Наруто чувствовал его растерянность. Француз все еще не мог привыкнуть к столь легкой откровенности и открытости смешливого князя. Закончив с очередной стопкой, блондин проскакал через узкий проход между стеллажами и уселся на пол рядом с Гаарой, проверяя самую нижнюю полку. В таком положении выглядел он весьма забавно. — Mon ami, п’рочитай, я не понимаю, — иногда француз передавал князю отдельные бумаги, чтобы тот проверил их на пригодность по интересующему вопросу. Взгляд Гаары бегло скользил по отпечатанным на листах буквам, некоторые из которых были различимы настолько плохо, что лишь носитель языка смог бы понять из них слова. — Не то, — возвращал ему документ Наруто спустя несколько минут. — Душно здесь, — проговорил себе под нос Гаара. — Согласен, — не отрываясь от увлеченных поисков, кивнул князь, — надо попросить откр… Гаара? Гаара, только не говори, что… — он резко подскочил на ноги, заметив, как затуманивается взгляд француза. Наруто хорошо знал этот момент. Момент за мгновение до припадка. Судя по всему, спертый воздух помещения в скупе с непривычным, новым и на редкость необычным занятием произвели весьма отрицательный эффект на слабое здоровье юноши. На крик князя быстро сбежались остальные гимназисты, Темари и Канкуро подоспели чуть позднее, запутавшись в лабиринтах высоких шкафов. Остальные тем временем оттаскивали взволнованного Наруто, который в подобной ситуации подвергался не меньшей опасности — сильный всплеск страха и волнения могли привести ко второму припадку, с которым гимназистам справиться было бы еще сложнее. Вспышка света, когда все мысли обостряются в один миг, перерастая в обжигающе-яркую комбинацию, предчувствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. В этом есть даже мистицизм, ощущение приближения к высшему, к тому, чего не способен познать человеческий рассудок. После чего неизменно следует полный мрак, из которого не слышится ни одного звука внешнего мира. Мрак, где остается только ждать пробуждения наедине со своим монстром и надеяться, что в этот раз пробуждение вновь настанет, как это происходило во все предыдущие разы. В этом помутненном состоянии разума в одну минуту кажется, словно все, способное чувствовать, одновременно ощущает неконтролируемый свет, после чего с едва ощутимой быстротой все чувственное исчезает, оставляя за собой одну лишь пустоту. В болезни, в минуты помутнения и истощения разума, человек перестает быть собою, и мир ему ощущается совершенно иным. Быть может, поэтому некоторые люди столь благосклонны к юродивым, считая их более приближенными к высшему и непостижимому. Гаара очнулся в карете. Пик приступа случился в архиве, а теперь, когда конвульсии прекратились, в срочном порядке следовали к дому. За ними ехали еще две кареты — никто из компании не согласился остаться в стороне. Юноша еще крайне плохо понимал, что происходит, за пеленой дымки не различал лица сидящих вокруг людей, но чувствовал, что опирается на чье-то очень теплое плечо. Он не смог припомнить впоследствии, что видел в эти минуты, навсегда запомнились лишь ощущения безмерного тепла. Под головой было что-то мягкое, а тело содрогалось от мелкой дрожи. В сознание француза удалось привести лишь дома. На удивление, Наруто действовал еще более эффективно и рассудительно, чем Канкуро и Темари, хорошо знавшие инструкции, по которым надо следовать в случае припадка. Несмотря на все опасения, подверженный той же болезни князь не только не впал в бессознательное, но и организовал всю необходимую помощь, благодаря которой все прошло быстро и слаженно. В основном в уходе помогали дамы, в то время как Канкуро занимался тем, чтобы не допустить никаких препятствий их уходу, вместе с Кибой и Ли ходил по этажам в поисках воды и лекарства, гонял служанок и морально поддерживал столпившихся близ брата друзей. Шикамару еще из архива отправился за фельдшером. Первыми, кого увидел Гаара после сознательного пробуждения стали Наруто и Хината. Позади них совсем ничего не было различимо, один лишь яркий свет бил в глаза. Князь облегченно заулыбался, утирая лоб платком. — Que faites-vous ici? — (фр. — Что вы здесь делаете?) рассеянно выговорил француз. Он лежал в постели, в одной только рубашке с расстегнутым на все пуговицы жилетом. Почему-то ему казалось, что в комнате ужасно жарко. Наруто непонятливо взглянул на сидевшую неподалеку Темари, та подскочила к Гааре, спокойно проговорила: — C'est bon, on est à la maison. — (фр. — Все в порядке, мы дома.) в силу строгого характера она не желала открыто демонстрировать собственное волнение, однако тонкие пальцы девушки крепко сжимали руку брата. — Vous avez eu une crise. Nous avons tous eu peur. — (фр. — У вас был припадок. Мы все испугались.) тихонько проговорила Хината, плавно и мягко, как советовал князь. — Mais Naruto nous a beaucoup aidés. — (фр. — Но Наруто нам очень помог.) выдохнула Темари, внутренне радостная при виде осмысленного взгляда лазурных глаз. В самом деле, сталкиваться с припадками в чужой стране им еще не приходилось, а во Франции всегда под рукой оказывались умелые фельдшеры. Всю дорогу к дому Темари и Канкуро испуганно переглядывались. Все холодело внутри от осознания того, что теперь здоровье брата зависит только от них. — Господа, можете, пожалуйста, не по-французски… — протянул князь с неловкой улыбкой, — я совсем не понимаю, о чем вы толкуете. — Не пе’реживай, не сплетничаем, — обернулась на него француженка. Гаара улыбался, сам не понимая, от чего. Быть может, последствия сильного эмоционального всплеска еще не прошли. Но в голове крутилась приятная мысль, о которой ни на минуту не хотелось забывать — он очнулся не в окружении неизвестных ему людей и высокомерных лекарей. Рядом сидели люди, которых теперь хотелось называть никак иначе, кроме прекрасного слова, которое он выучил в новой стране — «друзья».

***

Уже давно смерклось, потускневшие стены кабинета заливались теплым светом от нескольких маленьких огоньков в подсвечниках. В отделе сменялись люди, уходили последние гражданские с бумагами, на пост лениво заступала ночная смена. Итачи уговаривал себя тем, что вот-вот он закончит последнюю отчетность отцу, допишет следственный материал и тогда непременно пойдет домой. Так продолжалось уже около часа, с каждым разом находилась новая незаконченная бумага, приходил новый рядовой с материалами о городских типографиях и уже догорал маленький огарок на столе. — Граф Учиха, — в очередной раз в кабинет со стуком тихонько прошел один из заступивших на ночную смену жандармов, — там человек пришел. Говорит, обладает информацией о тайном обществе. Итачи поднял взгляд: — Уверены, что не очередной шутник? — Кто их знает, — вздохнул мужчина, — пускать? По часам ведь уже принимать не изволим. — Веди, — проговорил граф, вновь возвращаясь к бумагам, — сейчас любая улика хороша. Жандарм кивнул, вышел из кабинета. Спустя несколько минут вновь постучали, Итачи привстал с места, выжидающе глянул на дверь. В комнату прошел тот самый «информатор» в сопровождении рядового. Ужасный холод пронзил тело. Не скрывая собственного недовольства, граф накрыл лицо ладонью, с шумом выдохнул: — Инаби, вас провели. Уводи. Рядовой хотел было возмутиться, однако посетитель не заставил себя долго ждать: — Я действительно обладаю важной стратегической информацией! Маршируй отсюда, рядовой, это секретные детали, которые касаются сугубо графа, хм! — Какого черта вы здесь делаете, князь? — вздохнул Итачи. — Иначе не добраться до тебя, — юноша вновь раздраженно обернулся на Инаби. Граф махнул ему рукой в знак позволения оставить кабинет. Когда рядовой наконец вышел, князь продолжил, — почему в дом Учих меня не пускают, позволь узнать? Не взглядывая на него, Итачи вновь опустился за стол, подхватывая в руки перо: — А к чему вам там быть? — Я поговорить хотел, — Дейдара подскочил к столу, усаживаясь напротив, — давай, проводи допрос. — Вы в действительности обладаете информацией об оппозиции? — холодно отозвался граф. — Да, хм. Справедливости ради стоит отметить, что часом ранее у князя случился иного рода разговор. Неподалеку от жандармского отделения, на мосту, где в столь пасмурное время года редко встретишь случайного прохожего, решившего прогуляться по ночной столице в сопровождении звуков чернеющей во мгле реки, Сасори подловил князя, который, в свою очередь, как раз собирался к нему в мастерскую. — Отправляйся к графу, — шептал ему актер, — вынесешь оттуда информацию о продвижении расследования. Весь Союз под ударом из-за нападок Итачи. — Почему я? Не пойду к ним ни под каким предлогом, хм, — возмутился Дейдара. — Пойдешь. Кто-то должен спутать след. Или хочешь, чтобы твой граф до меня добрался? — Сасори как никто иной прекрасно знал тонкости молодого ума и умел тянуть за нужные нити, — Или плевать тебе на мою жизнь? Ты должен понимать, в какую опасную игру мы играем. Довольно оставаться в стороне, Дейдара. Конечно, быть может, ты все еще боишься этого графа? — Я не вижу смысла в том, чтобы идти туда, — отговаривался от него князь, — думаешь, они что-то скажут мне? Тебе известно, в каких… — Ты единственный из нас, кто сможет влиять на Итачи. Сделай это ради Союза, ради меня сделай, — актер руками перебирал золотистые волосы, с аккуратностью и деланным интересом коснулся подбородка юноши, — всего лишь нужно будет послушать о ходе расследования. Куда собираются ударять в следующий раз? Кого подозревают? Мы спутаем их. Это очень просто — внимательно слушай, что он говорит. Зацепись за неверную догадку и сделай вид, словно услышал о ней где-нибудь… придумаешь, ты ведь художник. Там надо действовать по ситуации. Вокруг одни враги. — Сасори тонкими пальцами перебирал по его шее, — Я бы поцеловал тебя сейчас. Впрочем, люди. Я дождусь неподалеку от отделения. Он тянул слова твердо и уверенно, не позволяя Дейдаре вставить ни слова. Деланно ласковый полушепот щекотал слух князя. — Только ни в коем случае не говори графу, что ты не чистый, — подсказывал ему Сасори на пути к отделению. — Я и не собирался. Но разве это играет какую-то роль? — Кто знает, что ты можешь взболтнуть, — усмехнулся про себя актер, — конечно играет. Нам требуется восстановить его доверие. Такова уж особенность любого человека — узнает об этом, сразу потеряет к тебе интерес. — Какие ты гадости порой говоришь, Сасори, хм. — Я правду говорю. Все люди такие. В конце концов, после непродолжительных возмущений и отпираний, князь все же нехотя согласился. Внутренне омерзение к себе скрежетало в нем при входе в отделение. Уже давно не получалось глядеть в глаза некогда столь близкого человека так, как прежде. — Я внимательно слушаю, — сухо проговорил Итачи. Князь не находился, что сказать. Холодный голос резал слух, Итачи совершенно переменился. — Помнишь первый наш допрос, хм? — внезапно для себя усмехнулся Дейдара. Он всеми силами старался затушить взыгравший с новой силой огонек внутри, однако чувство в нем действовало против воли. Это чувство удавалось ненадолго заглушить временами, а рядом с Сасори оно и вовсе стихало, оставляя место иному, куда менее теплому, однако до приторности сладостно-ядовитому ощущению. — Тогда все было по-иному, — граф отложил в сторону перо, взглянул на него, — вы сказали, что обладаете информацией об оппозиционерах. Я внимательно слушаю. Теперь только князь понял, что в сущности, далеко не убеждения Сасори надоумили его идти сюда. Ведь не убеждения Сасори заставляли его дважды принимать попытки попасть в дом Учих. Нечто совершенно иное, неощутимое, подталкивало изнутри. Дейдара даже не задумывался, о чем стал бы говорить с графом, особенно в свете последних событий. Однако за прошедший месяц он все чаще стал ощущать чрезвычайно сильное эмоциональное истощение, от которого ужасно хотелось куда-нибудь спрятаться. Но и вернуться назад теперь казалось невозможным. Идеи Союза взыграли в нем, а болезненная привязанность уже не могла распустить свои петли. Ради переворота требовалось принимать крайние меры. Ради освобождения и справедливости. — Я… Я был в кабаке… и я услышал там… Итачи! Ты глядишь на меня, словно на незнакомого. Я хотел поговорить, хм. — Боюсь, разговоры сделают только хуже. Невыносимо больно было смотреть в потерянное лицо князя. Конечно, Итачи давно догадывался, что не из личной неприязни он отверг его. Неприступный барьер между ними выстроился за прошедшие дни, и пускай так, чем в очередной раз терзать себя. За гранью этой стены мир вновь потерял всякий цвет. Если Дейдара чувствует себя счастливым рядом с другим человеком, значит, лучше будет ему оставаться с ним. В любом случае, так князь непременно будет счастливее. И этого достаточно. Итачи решил посвятить себя непосредственно борьбе с бунтовщиками, вернуться к прежним заботам, чтобы забыть это на миг захватившее его однажды чувство, которое давит изнутри. Абстрагироваться, забыть. «А ведь я любил тебя», — не выходило из головы. Как могло все так перемениться? Никакие невидимые препятствия и стены не помогали забыть, все рушилось об эти слова, брошенные случайно, в минуту исступленного отчаяния. Сквозь них едва различимо звучала просьба о помощи, перерастающая практически в крик. Что-то все-таки было не так, и никакие переубеждения собственного разума не позволяли оставить мысли о том, что что-то не так, что-то идет совершенно неправильно. — Откуда вы знали о том, что Орочимару опасен? — граф первым нарушил тяготившее обоих молчание. — Сасори рассказал, — вырвалось у Дейдары. Он совершенно не знал теперь, что говорить. Не от того, что не мог выдумать, а от того, что вновь заскрежетала предательская мысль о том, что, быть может, все еще существует путь назад. — Откуда Сасори об этом знал? Князь помолчал немного. Разум его разрывался на части. — У меня есть информация о том, что Орочимару действует в интересах тайного общества, — Дейдара поднял на него глаза, в которых, казалось, совершенно не было более прежнего света, — он подлец, Итачи. У него есть поддельные документы на Сасори, много мерзостей. Орочимару манипулирует им. Я уверен, что здесь дело именно в министрах. На мгновение Итачи задумался. Князь лепетал быстро, что было ему весьма свойственно. Однако Итачи слишком хорошо знал его. Никогда в порыве вдохновенного рассказа Дейдара не обращал внимания на собственную речь. А сейчас, очевидно, он ее совершенно контролировал. Итачи отчетливо слышал, что князь определенно наперед продумывает, что говорит. Заострив взгляд, граф выжидающе смотрел на него. Ни одного свойственно Дейдаре междометия не проскочило в ходе рассказа. В голове графа закрадывалась томительная теория о том, что блондин говорит заранее выдуманные в голове фразы. — То есть ты утверждаешь, что Сасори никак не связан с оппозицией, а лишь пешка в руках министра образования? — Верно, хм. — князь заметил на себе изучающий взгляд Итачи. Ужасно трудно было вести эту игру с настолько близким человеком. Граф слишком хорошо его знал, но и Дейдара уже давно изучил его глаза. Черные, как вороново крыло, глаза Учихи — единственная черта, по которой можно угадать его эмоцию, ведь иначе он ее никак не выдаст. Стоило князю вновь сделать вид, что он забывается в речи и допускает свои привычные междометия, как прежний изучающий взгляд вмиг пропал. Теперь в этих глазах заиграло лишь сожаление. Дейдара, быть может, и сам не понимал того непоправимого ужаса, на который пришлось ему ступить. — Хорошо, примем к сведению, — проговорил граф, поднимаясь из-за стола, — а теперь прошу меня простить, рабочий день окончен. — он аккуратно поправил черные рукава мундира, в последний раз взглянул на князя, — Дейдара, ты меня прости. Я обязательно найду тех, кто губит нашу страну. Это нечаянное «ты», которое так страшно напоминало о прошлой их связи и наполняло сердце нестерпимой нежностью, до боли проскрежетало в ушах князя. Он поднялся вслед за Итачи и, перед тем как выйти, несколько тоскливо улыбнулся: — Я бы очень хотел вновь напиться вусмерть и попасть на допрос. Согласись, наше лето было в действительности веселым, до ужаса сумасшедшим, хм. Но я, кажется, ужасно люблю искусство. Ради него придется пожертвовать этими воспоминаниями. Он вышел, не в силах более источать душу, вернулся вновь к своему Асмодею. Итачи покинул отделение чуть позже, время уже переходило за полночь. До особняка граф отправился пешком. Ему, впрочем, не о чем было бояться, кто решиться напасть на опаснейшего жандарма, который даже за полами длинного темного плаща скрывает прикрепленный к поясу брюк пистолет? Ночь стояла безоблачная, над головой на тусклом небе слезились маленькие искры звезд. Однажды князь подарил ему возможность ощутить свободу, почувствовать то, какой в самом деле бывает жизнь. Итачи ужасно скучал по этой свободе. В кармане плаща граф аккуратно сжимал пальцами тонкий, истершийся и испачканный пятнами угольного карандаша лист бумаги, на котором еще не стерлась наспех выведенная надпись: «Позови меня по имени».