Союз Кровавой Луны

Жизнь и смерть во мне объявили мне: «Будешь жить не кидая тени, Обладая горячим телом, Обжигая холодным взглядом — станешь ядом!» Я так не могу жить! (Никто — Кукрыниксы)

На радость Наруто, брат уже третий день ночевал дома. Дейдара заговаривал с ним куда реже, чем обычно, да и мастерская его все так же продолжала пустовать, как и в те дни, когда художник дома отсутствовал. Создавалось ощущение, словно старший князь отдыхал от чего-то ужасно истощающего. Его пассивное состояние нельзя было назвать даже ленью, оно более напоминало восполнение сил. Белеющие стены мастерской Дейдары сохраняли в себе множество приятных и теплых воспоминаний, теплота которых была до такой степени не сопоставима с нынешним его состоянием, что в восприятии возрастала до обжигающе-тягостного ощущения. В серое ноябрьское утро, когда весь город словно по единому вызову остановил свой шум и будничную праздность, старший князь отчего-то проснулся раньше обычного, поэтому впервые за дни своего пребывания в родном доме встретился с братом за завтраком. Стол, казалось, был накрыт куда скромнее, чем повседневный их завтрак, да и все в доме словно свидетельствовало о какой-то странной особенности этого дня. — Почему лакея на месте нет, хм? — лениво поинтересовался Дейдара, запивая подстывшим чаем сухое несладкое печенье. — Ясное дело, почему, — проговорил Наруто, — я его отпустил еще давеча вечером. Сегодня ведь родительская суббота, как не отпустить? У него есть, кого навестить. — Точно… — протянул князь, — я и забыл совсем. Начало ноября знаменуется для большинства семей трудным, однако невероятно важным событием. В Англии подобное не принято, поэтому Дейдара успел позабыть вовсе об этом дне. Он в действительности давно не был на могиле родителей. Старший князь ужасно не любил подобные мероприятия, хоть внутренне и понимал их необходимость. Слишком тяжело ему давалось грустить. В этот день люди традиционно идут на кладбище. Даже многие неверующие, прогрессивные дворяне (за исключением нигилистов) не пренебрегают подобным случаем, чтобы навестить погибших близких. — Ты ведь пойдешь со мной к родителям, верно? — взглянул на брата Наруто, — По обычаю будет лучше успеть до полудня. Недолго подумав, Дейдара извиняющимся тоном проговорил: — Прости, Наруто, но я, пожалуй, схожу сам чуть позже. Вечером. — Но сегодняшний день надо проводить в кругу семьи, — обиделся на него младший князь, — ты и без того целыми днями где-то пропадаешь. От Дейдары не ускользнул укоризненный тон брата, да и сам он в действительности понимал всю серьезность и важность мероприятия. Однако одна мысль все же не давала ему покоя. — Я обещаюсь, что непременно вернусь к ужину. Проведем вечер вместе, хорошо, хм? Не смотри на меня так, я не бессердечная скотина и понимаю, как это важно, но, кажется, именно поэтому не могу оставить сегодня одного… человека. Ты сам постоянно твердишь о сострадании, поэтому не вини меня. Без меня он сегодня не справится. Шумно вздохнув, Наруто разочарованно потупил взгляд, однако все же согласился: — Делай, как знаешь. Но к ужину дома! Спорить не стали, на том и сошлись. По тону голоса старшего князя и без того было ясно, что он в действительности говорит правду. Странная мысль ожила в глазах Дейдары, отказаться от которой он ни за что не желал.

***

Всюду рассыпались окутанные туманом палатки, из-за которых слышались утренние разговоры сонных солдат и шипучие звуки вскипающей воды в котелках. Светало, земля под ногами была мокрая от утренней росы, воздух стоял прохладный и свежий, скрипели тяжелые ботинки офицеров, обходивших соседние палатки в поисках спичек. Туман стоял непроглядный, что не могло не тревожить полковых командиров, эту ночь потративших в планировании ближайшего выступления дивизии. За спиной армии было уже несколько блестящих побед, однако измученные бесконечно долгим переходом солдаты во многом не разделяли боевой настрой командования. Полки пребывали в тягостном напряжении. Где-то совсем близко, по другую сторону от стены тумана, холодело мертвенно-жуткое дыхание французов. Начать сражения не решались, ждали. От ожидания этого еще более расходились настроения среди бойцов, которые, несмотря на приказ не сходиться большими группами и не разводить костров, собирались толпами, делились патронами и снаряжением. В конном полку не уставали перекидываться шутками во время частых перекуров, откуда-то позади из туманной дымки слышалось отдаленное ржание лошадей, за которыми расположился недавно примкнувший к дивизии обоз с боеприпасами. Прохладный утренний воздух щекотал лицо, не малой бодрости придавали свежие запахи уходящей осени и мокрой земли, смешанные с застоявшимся духом теплой солдатской формы. Рядовые конного полка съехались кучей покурить. Некоторые из них были прямо верхом, иные, едва проснувшиеся, стояли рядом пешими. Ободряемые грубоватыми шутками и фронтовыми историями полковника, гвардейцы конного полка распространяли свой жгучий азартом настрой по всему лагерю, пробуждавшемуся от ночной стоянки. — Вот, братцы, глядите, последняя папироса, перевернутая — счастливая будет. — демонстрировал поржавевший портсигар один из участников столпившейся группы наездников. — Кто скурит, тот точно жив останется? — смеялся другой. — Верно, примета такая. — Давай-ка сюда свою счастливую папиросу! — со смехом втиснулся в круг молодой командир полка, — Полковник живой — значит, всем удача. Препятствовать не стали. Среднего роста юноша с веселыми черными глазами, подхватив «счастливую» папиросу, оглядывал рядовых в безмолвных поисках спичек. В этот момент к развеселившейся компании подошел генерал-адъютант. — Уважаемые, приказ был большими группами не толпиться, — строго отчеканил он. — Вы, господин Хатаке, за своей пехотой приглядывайте, а у нас свой полковник имеется, — конница была самым шумным и в то же время дерзким полком в дивизии, — и он, вон, с нами счастливую папироску раскуривает. — Обито?! — Какаши разглядел среди группы солдат приятеля с незажженной папиросой во рту, — Ты почему поощряешь? — Будет тебе, — усмехнулся на него юноша, — гляди зато, какие у нас ребята боевые в строю. Того и глядишь, все из пехоты в конницу перебегут. Папироску будешь? — Откажусь. И тебе не советую. Ступай лучше в штаб дивизии, пока генерал-майор тебя сам искать не послал. Bonaparte совсем подле нас, а вы тут шутки шутите. Скоро выступаем на соединение с немцами. — Без шуток совсем раскиснем, — смеялся Обито, которому наконец протянули заветные спички. В отличие от своего предельно собранного друга, командир конного полка никогда не препятствовал панибратству и распространению веселого настроя среди рядовых, ведь и без того на войне встречалось им много кошмаров, с каждым разом все более и более тяготивших сердце. Какаши, напротив, свой пехотный полк всегда держал в строгости и беспрекословно служил адъютантом при генерал-майоре Намиказе Минато. Полки Какаши и Обито по какому-то крайне удачному велению судьбы (и стараниями Минато) в большинстве боев и выступлений следовали подле друг друга, благодаря чему строгость Какаши в пехоте и развязная веселость Обито в коннице создавали на редкость удачный баланс настроений среди солдат, уже привыкших действовать в рамках объединенной дивизии. Армии готовились к соединению с немецкими отрядами под Аустерлицем. Совсем скоро колоннами выдвинулись вперед на спуск с высот. Рассекая туман, следовали аккуратно, среди солдат гуляли тихие разговоры, перебиваемые мерным ансамблем стучавших о землю копыт и сапог. — Мечтаю к казачьей армии примкнуть, вот у них, должно быть, бои сумасшедшие! Там-то наше дело, боевое, знают. — Так переходите, граф Учиха, — иронично усмехнулся Какаши, следовавший во главе колонны неподалеку от коня Обито, — что же вы в гвардейских рядах время тратите? — Не-ет, Какаши, смейся сколько хочешь, а казаком родиться надо. — Обито лениво вытянулся в седле, ослабив поводья. Спустя мгновение он вновь взглянул на приятеля, разгоряченно встрепенулся, — Чего смеешься? Вот поглядишь, я тебя в военном деле обскачу. Вернусь с войны командиром гвардии, еще посмеешься! — Если Рин сказала тебе, что ты будешь командиром гвардии, это не значит, что так оно и есть, — лицо юноши было наполовину прикрыто плотным шарфом, концы которого прятались за гвардейским мундиром с аксельбантом на правом плече. Из-за этой его привычки прятать лицо Минато часто приходилось выгораживать внешний вид полковника перед командующими. Во многом спасали боевые заслуги дивизии и, в особенности, ее пехоты. Глаза Какаши смеялись. Несмотря на внешнюю свою серьезность, его тело не покидал предвкушающий озноб от близившегося сражения. — А вот и есть! — с детской обидой кинул ему Обито. — Что за крики и без драки? — с беззлобной усмешкой обернулся к ним главнокомандующий. Его лицо, несмотря на общую опасность выступления, сияло ясным вдохновением. Золотистые пряди волос небрежно выглядывали из-под кивера, чуть спадавшего на глаза. — Вы не боитесь, генерал? — внезапно для всех Обито свесил голову чуть вниз. — Чего бояться? — ободряюще кивнул им Минато, — От страха только хуже будет. Думайте о хорошем, нас еще дома ждут. — Генерал Минато, а как вы думаете, кто после вас станет командиром гвардии при Императрице, я или Какаши? — заискивающе усмехнулся юноша. Какаши лишь деланно закатил глаза. Даже перед серьезным боем Обито не мог сосредоточиться и перестать травить свои анекдоты. Генерал рассмеялся: — Обито, если Рин сказала, что верит в тебя, то и я тоже. — В каком смысле?! — возмутился Какаши. — Вы двое вроде уже до полковых командиров дослужились, а когда вместе, все равно как дети, — проговорил Минато, вновь оборачиваясь вперед, — быть может, это и хорошо. Давайте, ребята, только вперед! Столь панибратское и свободное общение, на зависть всем остальным солдатам, установилось у них с генералом еще после выпуска из Гимназии, когда Какаши и Обито отправились на службу в гвардию. Они быстро нашли общий язык и верный подход к своему дружелюбному командующему, который и сам особенно полюбил этих двоих. Несмотря на постоянные разлады, стычки и ссоры, они всегда держались подле друг друга, а по вечерам собирались большой компанией молодых гвардейцев в доме Какаши, вдохновленные прогрессивными идеями просвещения народных масс. Среди участников этого клуба была и Рин, смешливая и весьма образованная дворянка, с большим интересом любившая слушать истории об императорской гвардии. Спустя немного времени эта небольшая компания продолжила собрания и в квартире Узумаки, по инициативе самого Минато, где их особенно любила слушать молодая княгиня, в те годы мало времени проводившая в свете из-за забот с двумя совсем маленькими детьми. Кушине очень не хватало высшего света, общения, веселых и шумных разговоров, поэтому она с невероятным удовольствием принимала в доме компанию молодых прогрессивных умов. Во времена войны все они ужасно скучали по этим уютным вечерам, где составлялись невероятные реформаторские идеи, Обито читал свои шуточные стишки, а среди молодых людей, сбивая некоторых с ног, бегали друг за другом совсем юные дети с такими же золотистыми волосами, как и у их отца. Рин особенно любила усаживать на колени маленького князя, пока брат его, чуть старше, с интересом слушал непонятные ему взрослые разговоры и смеялся тогда, когда смеялась мать, потому что понимал, что сейчас непременно сказали что-то смешное. Одно время про эти собрания в городе говорили, словно кружок этот рассадник вольнодумства и безбожия, однако между тем то была самая невинная, милая и вполне веселенькая либеральная болтовня. Во главе колонн ровно следовали солдаты, в то время как позади наблюдался некоторый беспорядок. Туман никак не рассеивался, отчего, несмотря на старания командующих поддерживать всеобщий боевой настрой, в рядах нарастали волнения. Тем временем на противоположной стороне готовились к наступлению вражеские армии. Командующий французскими войсками снял перчатку в знак согласия начинать действия. Загремели приготавливающиеся орудия, французы получили приказ выдвигать войска. Небо было еще совсем темное, откуда-то издали искрили первые лучи рассвета. В этой холодной, туманной темноте армии следовали в бескрайнюю неизвестность, навстречу еще отдаленному от них гулу вражеских сапог. Солдаты отбивали ногами дробь, согревались. Казалось, в любую секунду можно было столкнуться лбом с неприятелем, невидимым за пеленой молочной дымки. Спустя чуть более часа беспорядочного марша сквозь густой туман, большая часть озябшего войска была вынуждена остановиться. По рядам проносилось раздраженное осознание творившегося среди командования беспорядка. Впереди раздались первые вражеские выстрелы. Не различая ничего впереди себя, солдаты лениво перебросились парой снарядов, то и дело продвигаясь вперед, чтобы затем вновь остановиться. Командование в растерянности бродило среди спутанных в туманном войлоке отрядов, было отослано несколько разведывательных команд. Спустя немного времени, когда с рассветом туман начал медленно расходиться, представилась возможность разглядеть неприятельские войска на противоположных возвышенностях. Налево внизу стрельба становилась слышнее. — Какаши, тронь-ка сюда, — попросил Обито, отходя от цепи в сторону. Главнокомандующий тем временем реорганизовывал некоторые позиции в дивизии. Поморщившись, Обито с видимым неудовольствием проговорил подошедшему ближе другу: — Позиция мне не по душе. Надо бы обогнуть эти яры. — С нами немецкие армии. Должно быть, построение рассчитано верно, — проговорил Какаши. — Гляди, посоветуйся еще с генералом, — предостерегающе кинул Обито, не в последний раз быстро ощупывая глазами местность. Он подошел к части своего полка, оглядел ездоков. Несмотря на жуткий утренний холод, у части из них на руках не было перчаток, а пальцы покрылись мелкой краснеющей коркой. Припекло волнение — сняли. Разговоры в цепи шли совершенно не настроенные к бою. — Кавалерия! — во весь голос крикнул Обито, — А давай песню! Какаши усмехнулся на него — этот эксцентричный человек всегда находил самые не подходящие к месту способы поднять боевой дух строя. Где-то в середине ряда конницы завели заливистую бойкую песню, которая множеством голосов постепенно распространялась по всему строю. Обито рассмеялся и, выводя колонну вперед, веселым и звучным голосом поддержал задорный мотив, одной рукой поддерживая поводья, а другой нарочито взмахивая вверх. Французы давно знали их положение, поэтому препятствовать выходкам полковника никто из командования не стал. Так и выступили вперед, на сближение с противником, гулким хором запевая незамысловатую солдатскую песню. Конница немного обогнала пехотный полк. Среди членов главного командования следовал Минато, чуть позади конных отрядов вел пехоту Какаши. Проезжая мимо приятеля, Обито кинул в него срезанным со стремени комком грязи. — Лови, во француза кинешь! — Не дури, идиот. — Какаши на лету рассек штыком комок. Некоторые офицеры посмеивались. Острый душок недалекой опасности сближал их с солдатами, делал снисходительней. Уехав вперед колонны, Обито вовсю орал песни. От корчмы до деревни Горовищук гусеницами ползли пехотные и кавалерийские части, обозы, батареи, лазареты. Вновь произошла остановка, по войску пронесся клич о подготовке к сражению. И вновь все вокруг задышало холодным запахом приближавшейся опасности. — А я тебе говорю, пойдем к командованию. Плохая позиция, надо рассредоточиться. Думаешь, от немцев большая поддержка будет? — спорили тем временем полковники. — План разработан, о какой перегруппировке может идти речь? Слушай центральное командование, Обито. — решительно отвечал ему Какаши. — Тебе только и думается, что о приказах центра. Что, разве там не люди такие же сидят? Кто знает, может они ситуацию не рассчитали? Гляди, вон, сколько французов впереди, об армии подумай! Куда нашим солдатам такое войско в лоб брать? Пускай часть обойдет с флангу. Конь графа совсем близко подъехал к Какаши. В оценке ситуации Обито был на редкость серьезен. В черных жгучих глазах играла решимость, положение дел его явно не устраивало. Какаши, будучи адъютантом генерал-майора, в действительности мог повлиять на общую стратегию, сложенную командованием. Все кипело взбудораженным предчувствием, гремели оружия, слышались опасливые переговоры солдат. Лоснящиеся и мокрые от влажного тумана шеи статных лошадей вились вокруг, и во всем этом общем движении ощущалось какое-то неприятное беспокойство. Какаши не желал отступаться от плана командования, поэтому в ответ на все возмущения приятеля лишь похлопал по широкой шее его коня и строго проговорил, поднимая на Обито одни глаза: — Не думаю, что стоит идти наперекор. — Ну тебя! — с досадой кинул ему Обито, отъезжая напрямик к Минато. Мнение генералитета его беспокоило куда меньше сохранности жизней полка, который, судя по назначенному построению и сложившейся обстановке, верно шел к проигрышной ситуации в сражении. Однако добраться до генерал-майора он не успел. Несмотря на всю предшествующую подготовку, столкновение армий произошло неожиданно для всех. Звук рассекающих воздух орудий никогда не мог стать привычным. Все вокруг застилось дымом, стрельба слышалась совсем близко. Полковые командиры метнулись в сторону генерала. Обито крепко натягивал узду, конь под ним вздымался, под ноги то и дело кидались метавшиеся в разные стороны солдаты. Где-то в дыму раздался голос: «Ну, братцы, шабаш!» По этому голосу все бросились бежать, большая часть солдат приняла попытку дезертировать, напрямую столкнувшись с французами. Численность французского войска значительно превысила все ожидания. Огромная часть дивизии бежала навстречу, перед глазами отпечатывались искривленные ужасом лица. Не только трудно было остановить эту толпу, но невозможно было самим не податься назад вместе с толпой. Обито первым подскочил к Минато, вслед за ним, пересекая толпу, следовал Какаши. — Остановите их! — крикнул генерал-майор, указывая на бежавших с поля боя. Подхватив из рук одного из ближних солдат высокого белого коня, заседланного минутой ранее, он двинулся вперед. — Стой, марш на позиции! — кричал Какаши, собирая рассредоточившееся войско. Ударив лошадь, Обито ехал вслед за ними, подгоняя оставшиеся силы кавалерии. Ужас от происходящего охватывал все его тело, так что ноги совершенно бесконтрольно болтались в стременах. Вновь нахлынувшая толпа бегущих захватила его с собой и повлекла назад. Толпа гудела, кто-то подгонял мешавшихся, стреляли в воздух, лишь малая часть войска сохраняла позиции. Череда непрекращавшихся выстрелов усиливалась, с каждым разом уменьшая промежуток между ударами. С величайшим усилием выбравшись из потока толпы влево, Минато со свитой, уменьшенной более чем вдвое, поехал на звуки близких орудийных выстрелов. Обито совсем исчез из виду где-то позади, утянутый страшной вереницей сменяющихся лиц и криков. Не отставая от командования, Какаши увидал впереди на спуске горы, в дыму, еще стрелявшую союзную батарею. Французы атаковали батарею и, увидав впереди Минато, выстрелили по нему. С этим залпом командир успел скрыться в дыму снарядов, Какаши хотел было двинуться за ним, и, возможно, перегнать его, чтобы скрыть за следовавшей с ними частью пехотного войска. Однако почти сразу вслед за первым снарядом ударил второй, сбивший Минато с лошади. Все это последовало в одну секунду. Вокруг упало еще несколько солдат. Пороховой дым ударил в лицо, до боли обжигая глаза. Какаши не успел осознать того, что произошло, перед ним пролетело лишь расшитое полотно знамени, выпущенное одним из свиты главнокомандующего. Солдаты принялись стрелять без команды, оставшиеся части превратились в смешавшиеся в разрозненном беспорядочном движении кучи, которым оставалось следовать либо в позорное отступление, либо слепо вперед, на верную смерть. Без командования, совершенно спутанные и сбитые в единую массу полки, слабо отстреливаясь, предательски отступали все больше с каждой секундой. Одно мгновение Какаши промешкался, но сильный удар ладонью вернул его в реальность. Подхватив шатавшееся на штыках ближних солдат знамя, вперед проскакал Обито, перекидывая полотно в руки приятеля: — Командование на нас! Не двинемся сейчас, полягут все. Я с конницей зайду левее. Поведешь войско, Какаши? Нет времени думать, иначе все зря! — решительный голос его сплетался с бушевавшими впереди снарядами. Взглянув в пылающие черные глаза, так хорошо знакомые с самых юных лет, всегда веселые и рассеянные, Какаши нашел в них теперь бурю страха, уверенности и отчаянной решительности. — Ребята, вперед! — крикнул он, поворачиваясь лицом к вражеским позициям. Какаши бежал в нападение, совсем рядом оглушительно стучали копыта переходившего в намет коня, Обито от чего-то смеялся. Долго потом Какаши вспоминал то мгновение. Верно ли слышался ему смех? Или он родился лишь в помутненном страхом сознании, слившись из множества бурлящих вокруг звуков? Нет, в тот день, в ту страшную минуту, Обито определенно смеялся. Смеялся не ради шутки, а от горящего изнутри огня, от наступления. Он вел часть войска вперед, он непременно знал, что один из первых лбом столкнется с противником. И знал, что шанса спастись при таком раскладе практически не существует. Однако бежавшее минутой ранее войско вновь обратилось вперед, стремительно следуя за вздымавшимся в руках адъютанта знаменем. Они смогли повернуть сражение, пускай и на самую маленькую минуту, но сдаваться не стали. Не ради унизительного побега погиб главнокомандующий. Теперь лишь они вдвоем вели свои полки в бой, и от того Обито рассмеялся. Пробирающий горло ужас и до глупости самоотверженная решимость смешались в нем. Натягивая все сильнее поводья, Обито перевел коня в намет. Позади раздавался в нескладном такте шум копыт гвардейских кавалерийских лошадей. Первые ряды солдат взвыли трясучим колеблющимся криком, крик перенесло волной по рядам. «Вот оно!» — думал Какаши, схватив древко знамени и с наслаждением слыша свист пуль, очевидно направленных именно против него. — Только вперед! — закричал он, едва удерживая в руках тяжелое знамя, и побежал с несомненной уверенностью, что весь полк бежит за ним. И действительно, он пробежал один только несколько шагов. Тронулся один, другой солдат, и большая часть полка с криком «ура!» побежала вперед и обогнала его. По правую сторону виднелись скакавшие наметом кавалерийские части, постепенно обгонявшие пехоту. Артиллерия впереди смешивалась с подступающим подкреплением, одни продолжали бежать вперед, врезаясь в наступающих французов, другие, парализованные ужасом, разворачивались и, сталкиваясь с людьми и лошадьми, бежали навстречу союзной армии. Солдаты сбивались, падали, другие перескакивали и следовали вперед, пока над макушками свистали пули, а в толпе рвались крики, совсем непохожие на человеческие голоса. Какаши вглядывался вперед, где совсем рядом вел оставшийся полк Обито. Он ясно видел знакомую фигуру, пригнувшуюся к шее коня и рассекавшую воздух длинным клинком сабли в руках. Маневрируя из стороны в сторону, Обито несколько времени смог сохранить переднюю позицию, пальцы его рук до боли впивались в поводья. Какаши не успел даже крикнуть, когда новый выстрел скрытой на горе батареи противника метко ударил по кавалерии. Толпа уносила его вперед, и вот уже он пробежал мимо заваленного подорванной землей места, где несколько минут назад упал снаряд батареи. Удар пришелся в самое начало колонны. Не удавалось разглядеть, чем это кончилось. Какаши был слишком далеко, чтобы рассмотреть тела убитых. Но страшное осознание поразило его, он метнулся в сторону места взрыва, однако вслед за осознанием в голове раздался глухой звон. Взгляд застилала мутная пелена, а звуки вокруг исчезли. Боль на несколько минут поразила сознание, не позволяя понять происходящее. Один лишь крик он успел зацепить среди сливавшихся воедино звуков: — Учиха мертв! Рассказывали потом, что кто-то видел, как под выстрелом батареи упал конь полкового командира. Обито слетел с лошади, силой снаряда выбитый из седла. За ним летели, не останавливаясь, солдаты конницы, лошади перепрыгивали через упавшие друг на друга тела сбитых снарядом людей. Часть обездвиженного тела командира засыпало комьями сырой земли. Говорили, что всю правую сторону его разорвало снарядом, залитый кровью и грязью труп остался на поле боя, стоптанный вереницей скакавших следом лошадей. Падали еще. Люди падали и лошади. Отряд, рванувший вслед за командирами, рассыпался на части и раскололся. Какаши глядел перед собой сквозь пленку слез, надутых ветром, и только теперь почувствовал он, словно в первый раз, отвратительный запах еще не остывшей крови на мокрой земле, залитой порохом. Какаши упал на спину. Руки интуитивно сжимали рану в левом боку, однако сам он все еще толком не понимал, от чего упал. В голове все совершенно спуталось. Он раскрыл глаза, надеясь разглядеть Обито, хотя бы какой-то намек на то, что снаряд батареи пролетел мимо него. Остальные солдаты уже давно пронеслись куда-то вперед, а голову повернуть толком не удавалось. Волосы на голове спутались, Какаши отрывистым движением стянул с лица шарф, чтобы с жадностью глотнуть ком воздуха. Над ним оставалось лишь небо. Непреодолимо далекое, спокойное и до невозможности тихое, несоизмеримое со всем иным, что происходило вокруг. Казалось, словно бы не было всего этого разрушающего ужаса, взметнувшегося на поле боя, где сталкивались и падали люди. Он оставался совершенно один, один напротив светло-серого далекого неба, а из головы не выходил тот смех, последний смех лучшего друга, смешанный с залпами орудий и обезумевшими от страха криками. Ускользающий в бесконечную тьму смех, от которого Какаши всегда закатывал глаза, который всегда брезгливо называл глупым и несерьезным. И уже сейчас он предчувствовал, как ужасно будет скучать по этому смеху. «Да! Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. Надеюсь, что ты успел увидеть, какое небо над Аустерлицем, Обито».

***

Жуткие воспоминания минувших лет охватили Какаши близ могилы Намиказе Минато, одного из лучших стратегов Империи, которому пришлось расстаться с жизнью в ходе столь неудачного сражения с французами. Какаши пришел на кладбище утром, в этот час здесь уже можно было застать приличное количество людей. Бледные дворянки, подбирая тонкими пальчиками расшитые черным кружевом юбки, аккуратно проходили среди покосившихся крестов и надгробий. В такой день здесь было чуть более шумно, чем обычно. Вместо угнетающей тишины звучали отовсюду почтительные приглушенные голоса родственников, собравшихся посетить давно ушедших близких. Большинству семей столицы было, кого навестить — Великая Война унесла слишком много жизней. «Сумасшедший век», — подумалось Какаши, когда, покинув могилу своего командира, он направился к парному захоронению. К счастью, дождя в этот день не состоялось. Серые облака медленно протекали над головой, и тем еще более напоминали о прежней жуткой боли, навсегда загубившей жизни дорогих людей, с которыми было пройдено невероятно много испытаний. За ажурной оградой кладбища шумели темно-серые кроны деревьев, составляющих глухую полосу пригородного леса. Откуда-то издалека слышался плач молодой вдовы. Подойдя к могилам, Какаши обнаружил весьма странную вещь: на одной из них лежали два свежих бутона недавно срезанных камелий. Весьма дорогие и редкие цветы, однако более всего удивило другое — только три человека во всем мире знали о том, что Рин мечтала увидеть камелии. И двое из них давно мертвы. Какаши нагнулся над могилой — смешанные чувства боролись в нем. Еще не высохла роса на тонких белых лепестках пышных бутонов. Человек, оставивший подарок, очень любил ее. И спустя многие годы не забыл даже об этой маленькой мечте, которой оказалось не суждено исполниться: своими глазами увидеть живые камелии. Однако вторая могила оказалась все так же не тронута. Местами она поросла травой, отчего-то неизвестный гость не соизволил даже внимания на нее обратить. И, судя по всему, Учихи тоже еще не являлись навестить героически погибшего на войне родственника. Какаши аккуратно выправил покосившуюся от недавнего ветра ограду, сложил у земной насыпи по два цветка и еще недолго постоял на месте. Смех лучшего друга в тот день, переполненный азартным торжеством и предвкушением опасности, вновь звучал в голове. В последнее время минутами казалось, словно бы он слышал его вживую, но все-таки это был совершенно иной смех. В нем заключалось неприкрытое лукавство и наигранная беспечность, скрывающая за собой презрение. Нет, это совершенно другое. Не давали покоя лишь мелькнувшие однажды знакомые нотки чьего-то голоса в стенах дворца, от которых по телу пробежала холодная дрожь. Словно мертвец смеялся над ним с того света. Вперед по широкой дорожке располагалась другая могила, место которой Какаши хорошо запомнил. Он знал, что в этот день она непременно придет сюда. И верно, за мелькавшими всюду тусклыми оградами различалась скользящая по ветру тонкая темно-синяя юбка с незначительными украшениями и спадающей сверху ротондой, окаймленной шелком на рукавах. Какаши недолго простоял неподалеку, не желая в столь непростой момент отвлекать внимание девушки, которая, чуть опустив голову, стояла близ покосившегося одинокого креста. Однако отчего-то и уходить ему не хотелось, поэтому он лишь неприметно наблюдал. Сакура заметила высокую фигуру среди остальных, редких гостей этой части кладбища. Она без тени смущения в побледневшем лице мелкой поступью направилась вперед по сухой дорожке, как бы направляясь к выходу из множества перипетий тропинок, спутавшихся вокруг. Когда девушка уже совсем поравнялась с ним, Какаши, не выдержав изумрудного света глаз, проговорил: — Простите, что смутил вас своим взглядом. — Это вы простите, что много лишнего сказала вам прежде, — тихо ответила Сакура, тоскливо взглянув на парное захоронение, где близ одного из надгробий белели пышные бутоны цветов. Отметая все сердечные волнения, она ужасно сожалела, что не удержала себя от осуждения этого человека за оскорбительные слухи о смерти неизвестной ей девушки. «Верны ли слухи, что это вы ее убили?» — как ужасно она ощущала себя от собственных слов, которые в очередной раз пронеслись в голове при виде выточенного на каменном надгробии имени: «Нохара Рин». — Думаю, сегодня нам не стоит сожалеть о том, что произошло. Это ужасно губительно для души, верно? — Верно, — потупив тусклый взгляд, Сакура мельком улыбнулась. Не произнеся более ни слова, она вышла вперед, сворачивая на большую дорогу, ведущую к высоким воротам. Она шла медленно, и, оглянувшись, заметила, что мужчина едва слышными шагами следует позади. Сакура приостановилась на минуту, поравнявшись с ним. — Вы, случаем, не видели здесь одного человека, актера с красными волосами? — она не находилась, что сказать, но ей теперь ужасно хотелось вновь заговорить. — Не видал. — Печально. Надеюсь, он все-таки придет. Вдоль большой дороги навстречу им следовали люди с разнообразными цветами в руках. Казалось, одни лишь цветы пестрели яркими красками в этом посеревшем от бесконечной скорби месте. Позади глухим шепотом тосковал о чем-то непроглядный лес. — Буду с вами откровенен, — вновь подал голос Какаши. Лицо его от ветра прятал плотный шарф, а голос казался несколько отдаленным, словно он скрывался за колючей тканью, — я много думал. Я очень многих потерял в жизни по собственной глупости. — они уже подходили к главным воротам, Сакура внимательно глядела на него, словно искала какое-нибудь лукавство в этих словах, однако и тени его не проскочило в глазах мужчины, — Я абсолютный идиот в своем стремлении следовать какому-то правилу. «И не хочу больше никого терять». На губах девушки вновь проскочила улыбка. — Прошлого не переменить, и сама я сожалею о многом. Но у нас все еще есть настоящее. Надеюсь, мы с вами еще увидимся и попробуем поговорить заново. До встречи. — скрывая смущение, Сакура обернулась вперед и направилась к самому выходу. Наконец она смогла почувствовать, как отступает давно не покидавшее ее волнение и путаница в собственной жизни. Сакура больше не смущалась пред ним так, как прежде — многие произошедшие за время их разлуки события научили ее твердости. — Позвольте проводить вас в моей карете. На улице ужасно холодно, а вы, как я вижу, вновь без своего извозчика, — нагнал ее Какаши. В словах его не звучало двусмысленности, одна лишь чуткая забота. Ради приличия недолго поразмыслив над этим предложением, Сакура сдержанно проговорила, с трудом скрывая ликующий в душе трепет: — Пойдемте. К слову, есть иное дело, о котором я бы хотела с вами серьезно поговорить. В составе одной театральной трупы мы замечаем весьма странные лица, вам не кажется?.. Какаши смотрел на нее восхищенно. Имея мысль о том, что ему известно о ее чувствах, эта дама, не конфузясь, все же перевела беседу от дел сердечных к делам дворцовым, когда они уже садились в карету. Какими бы не были душевные обстоятельства, она не забывала и о происходящем в стране хаосе, а исподлобья метался оживленный лучистый взгляд. Пока они говорили в карете, Какаши не переставал аккуратно держать тонкую ручку в черной кружевной перчатке, прозябшую от первых ноябрьских морозов. Столь сильный и прекрасный в своей решимости характер вновь раскрывался перед его глазами. Именно эти черты погубили Рин, но именно они должны спасти Сакуру. Потому что она все же другая, совершенно иной человек, прекрасный в своей особенной уникальности. В муфте из белого меха Ханаби согревала руки, пока сестра шла впереди нее к могиле Неджи. Позади дочерей следовал барон, неловко потупив взгляд в землю. Не хотелось встречаться глазами со знакомыми представителями дворянства. В целом, с каждым днем, отдаляющим известнейшую столичную семью от роковой перемены в их жизни, Хиаши становился все менее придирчив к собственным детям. Постепенно все переменялось в нем, отчасти влияли и перемены, происходившие с баронессами — взгляд Хинаты все так же сохранял прежний свой особенный блеск, скрывающийся за полупрозрачной жемчужной пеленой, и еще более увеличивал этот блеск с каждым днем. После регулярных встреч с компанией молодых гимназистов девушка мелкой поступью приближалась к тому, чтобы природную робость свою преобразовывать в силу, а не в покорность. На удивление, спустя время отец совсем прекратил препятствовать этим встречам. Несмотря ни на какие ухищрения и попытки вырастить дочь в строгости, по мнению Хиаши способствующей развитию сильной личности, в конечном счете, истинную суть свою старшая баронесса нашла вне домашних стен, всю жизнь сковывающих ее золотыми цепями. Хината часто посещала могилу брата. Вся могила была аккуратно убрана, а навстречу от нее шел князь, который, судя по всему, не забыл навестить и друга, оказавшись на кладбище. Хината мельком кивнула и улыбнулась Наруто, благодарная за то, что память о Неджи хранится и в его сердце. К полудню к высоким ажурным воротам, металлической сетью чернеющим на фоне серого неба, с небольшим опозданием подъехала высокая карета с застекленными и завешенными алым бархатом окнами. Учихи всей семьей выехали к своим родным, похороненным еще во времена Великой Войны. — Я пойду на могилу к Изуне, — кинул Мадара, когда они вышли на широкую центральную дорогу кладбища, первый поворот которой уводил к могиле, где покоился первый погибший на войне граф. — Хорошо, — сдержанно улыбнулась ему Микото, — быть может, нам?.. — Не надо. Я хочу побыть там один. — Разве ты не сходишь с нами к Обито? — проговорил Фугаку. Скрывая укоризненный смешок, Мадара шумно выдохнул: — Воздержусь, пожалуй. Возможно, позже загляну. Никто не был особенно удивлен столь отстраненному поведению графа. После смерти младшего брата Мадара особенно отделился от семьи, крайне редко посещал родных, а в собственный особняк и тем более не принимал. Неподалеку от могилы Обито Итачи приметил знакомую на вид девушку, богато одетую в тонкое темно-лиловое платье с серебристой вышивкой в виде цветов. Подле нее шел худощавый и всегда бледный мужчина с красными волосами до плеч, подвязанными за спиной. В отличие от многих других дворян, посетивших кладбище семьями, эти люди совершенно не разговаривали между собой, а лишь следовали вперед к одной из дальних могил, держась за руки. Актеры театра. Итачи узнал их почти сразу, однако долго внимания на паре сохранять не стал — очевидно, что сегодня многие оказываются на кладбище, и даже театралам, всегда холодным и крайне подозрительным на вид, тоже есть, кого навестить. Сам же граф учтиво поддерживал за руку мать, пока они следовали к могиле Учихи Обито, о котором в семье слагалось множество легенд. Ясное дело, ведь если верить словам очевидцев, этот человек был одним из немногих, кто в битве под Аустерлицем сумел собрать разбежавшиеся войска и перенаправить их прямо навстречу врагу. Старшие Учихи всегда особенно гордились своим наследием и при любом удобном случае не забывали хвастливо напомнить, какую цену заплатила их семья за многие победы союзных армий. Для них это было равносильно возвращению старого долга стране, в которой предки великого графского рода устраивали смуты и междоусобицы в древние времена. Теперь, по мнению Фугаку, имени Учиха было наконец возвращено прежнее величие благодаря верной службе Императрице и многим жертвам семьи в военное время. Итачи молчал всегда, когда отец в очередной раз заговаривал на эту тему. Как и сейчас, близ могилы Обито, он тоже молчал и про себя осознавал, почему Мадара отказался идти вместе с семьей. Отец в очередной раз завел разговор о величии их рода и о том, что теперь, спустя сотни лет, переменилось их положение, сама страна пред ними в долгу, и никак не наоборот. Однако Фугаку в своих рассуждениях резонно обходил стороной тот факт, что возвращение былого величия далось им потерей родных людей и кровью на собственных руках. Разве стоило оно всех этих смертей? Отвратительно юным графам становилось от мысли о том, что отец лишь хвалится и пытается вывести выгоду из смертей Шисуи, Обито и Изуны. Да, они погибли, рискуя жизнями ради страны. Но сколь аморально в глазах сыновей выглядело это стремление Фугаку присвоить лавровый венок, подаренный за смерти родственников. При дворце жандармов ценят, а вот в народе все больше ненавидят. Боятся, но не могут не презирать. В некоторой степени Итачи хорошо понимал этих людей, которые с большим азартом подхватывали грязные слухи о жандармах из газет и продолжали распространять их в тавернах, лавках и просто на улицах города. За многое Итачи сам ненавидел себя не меньше, чем ненавидят его эти люди. Он жил лишь мыслью о том, что раскрытие оппозиционного круга непременно приглушит волнения в стране, а проведенные допросы с пристрастием способствовали замедлению распространения вольнодумных идей, и все, абсолютно все это делается непременно во благо. Такова особенность мышления членов древнего графского рода — цель должна оправдывать средства. Ветер все сильнее шумел между ледяными надгробиями и все меньше людей оставалось на кладбище. Утихали повсюду голоса, оставляя это место вновь таким, каким оно было всегда, пустынным в своем безмолвном одиночестве. Тонкая шуба Микото из черного меха не спасала от жестокой осенней стужи, поэтому совсем скоро Учихи вернулись к главным воротам, опасаясь за здоровье графини и младшего сына, едва ли оправившегося от затянувшейся лихорадки. Итачи ненадолго задержался у ворот, чтобы проводить семью, однако сам в карету не сел. От отца он получил разрешение остаться еще ненадолго, чтобы иметь возможность самостоятельно навестить могилу лучшего друга. Граф предпочитал ходить к Шисуи в одиночестве, там ему ужасно хотелось побыть наедине с собой. Серая каменная плита безмолвными отголосками напоминала когда-то веселый, заботливый и полный жизни голос друга, память о котором даже спустя несколько лет все так же поддерживала огонь решимости в сердце графа, который дарил ему Шисуи с самого детства. Близ главных ворот Итачи, едва проводив семью, ненароком встретил младшего князя. Наруто тепло улыбнулся ему, пожал руку и проговорил после недолго приветствия: — Рад видеть вас, граф Учиха. На удивление много знакомых лиц я сегодня вижу здесь. — Ясное дело, в это десятилетие ни одна семья не обошлась без потерь. — Верно, — потупил взгляд князь, — однако я верю, что скоро непременно все встанет на свои места. Когда-нибудь и сумасшедший век должен кончиться. Итачи не решился спросить, почему в такой день Наруто посетил кладбище один. О причинах он и без того догадывался и вновь вспоминать о них не желал. — Впрочем, князь, могу я поинтересоваться? — проговорил Итачи, пока Наруто еще не отошел к воротам, — Что вы сделали с моим братом? — В каком смысле? — испугался князь. — Давеча Саске спросил у меня, где в домашней библиотеке хранится Евангелие, — Итачи улыбнулся, — по правде говоря, я понятия не имею, как вам удалось так переменить его, однако искренне вам за это благодарен. Наруто облегченно выдохнул: — Я и сам не знаю, я просто делаю то, что считаю правильным. Это большое счастье для нас с вами, что Саске идет на поправку. Я не о лихорадке говорю, куда сложнее болезнь душевная. Впрочем, Саске вам еще не проболтался? Он ведь теперича и вам помогать хочет. — Саске присоединился к расследованию? — И это тоже, — князь тихонько усмехнулся, — он хочет моего брата поймать и с вами непременно столкнуть. Вы уж не обижайтесь, граф, но я ему совершенно случайным образом все, что в дни лихорадки происходило, выложил. — Ни минуты спокойной жизни с вами, господа, — иронично проговорил Итачи. Тем временем запоздалые гости покидали кладбище. Шикамару сидел на тонкой ограде напротив могилы своего старого друга. Красные цветы, высаженные на земной насыпи, раскачивались из стороны в сторону, некоторые лепестки падали под силой безжалостного ветра. — Ты прости, Асума, что я один, — произнес юноша себе под нос, взглядывая на немую серую плиту, на которой совсем недавно были выточены черные буквы, до боли обжигающие сердце, — давеча заезжал к леди Куренай. Она передала цветы. Совсем скоро, говорят, родится ребенок. Она теперь совсем из дома не выезжает, но я приглядываю. И за ребенком пригляжу, обещаю. Широким рукавом черного пальто юноша незаметно провел по глазам. Меховая подкладка мешала движению, однако хорошо спасала от бушующего ветра, нити которого сдували с глаз тоненькую пленку слез. Голые ветви тонких деревьев, чернеющие на фоне непроглядного неба, скрипели в такт шуму леса позади, наигрывали тихую колыбель для тех, к кому сегодня один за другим приходили гости. Но колыбель эта была куда нужнее этим гостям, ненадолго вырванным из суетливого потока жизни. Одиночество, накатывающее каждого человека в пустеющем кладбище, с ледяным скрипом царапало душу, однако и уходить быстро не хотелось — за воротами вновь поджидал привычный, бушующий жизнью мир. Хотелось ненадолго остаться здесь, в царстве сна и покоя, где нет будничных сует, где застывает вечная память и над головой играет один лишь шум старых ветвей. Шикамару неспешно возвращался по широкой дороге к выходу с кладбища. Он не смотрел вокруг, вместо этого разглядывал, как под ногами шуршат поледеневшие сухие листья. Уже за воротами боковым зрением юноша приметил знакомую фигуру, однако не остановился, погруженный в собственные мысли. Ему казалось, словно фигура эта — тоже часть вороха мыслей, происходящего в его голове. Но уже через минуту тонкие руки коснулись плеч Шикамару, от неожиданности он резко развернулся и даже, возможно, был готов обороняться, однако знакомый голос опередил его: — Тебя подвезти? Я на ка’рете. — Что ты здесь делаешь? — юноша с недоверием вскинул бровь. — П’ришла… — на минуту растерялась француженка, не находясь, что сказать, — ты же неп’ременно был бы здесь, мне б’рат ’рассказал п’ро ваш п’раздник. — Ты меня поджидала? — Нет. — отрезала Темари. Мелкая дрожь в плечах, покрытых одной тоненькой тальмой, ее предательски выдавала. — Еще один вздо’рный воп’рос, и я уезжаю одна. Судя по всему, француженка пробыла близ ворот довольно долгое время, не желая оставлять его в одиночестве. Она хорошо знала, какой тяжестью ложилось на сердце Шикамару каждое посещение кладбища. Какие бы не возникали между ними споры, порой переходящие в неприкрытые конфликты, оставить его в такой день Темари не смогла. Конечно, по несвойственной ей спутанной речи и беглому взгляду Шикамару и сам прочитал истинный мотив этого весьма неожиданного появления. Он ничего не сказал по этому поводу, однако отчего-то на душе стало заметно теплее от этого весьма странного вывода. — Пойдем в твою карету и быстрее. Не готов французский склад ума к северным морозам. — с деланным безразличием проговорил он. Темари фыркнула в ответ, взглядом показала в сторону, где располагалась пригнанный ею экипаж. Несмотря ни на какие отговорки и пренебрежительные взгляды француженки, по пути к карете шерстяной шарф Шикамару оказался на ее тонких плечах, озябших от колючего ветра.

***

Сохраняя в лице своем самый настойчивый вид, который только удавалось ему состроить, Дейдара ходил по тесной комнате из стороны в сторону. В определенный момент ритмический стук невысоких каблуков о половицы начал несколько раздражать мастера, который, ссутулившись над столом, пытался сконцентрироваться над очередной работой. Тонкий резак в его руках аккуратно вырисовывал на деревянном бруске незамысловатые узоры. В мастерской было непривычно холодно, Сасори в этот день казался настолько непохожим на самого себя, что прежде, чем сесть за работу, забыл даже протопить маленькую чугунную печь в уголке комнаты. Теперь подниматься уже не хотелось, чтобы в очередной раз не встретиться глазами с назойливым князем. Где-то за окнами слышался отдаленный стук копыт, голоса прохожих, случайно забредших в эту часть города, скрип колес и громкая брань какого-то извозчика с хриплым прокуренным голосом. Каждый маленький звук ужасно раздражал Сасори, за каждую мелочь цеплялся слух и от каждой этой мелочи еще больше дергались заточенные под сталь нервы. Хриплый извозчик громко и омерзительно раскашлялся. Резак дрогнул под пальцами мастера, раздался едва заметный, но крайне неприятный слуху скрип древесины. Дейдара вновь остановился посредине комнаты, взглядом просверливая спину мужчины. — Поехали, хм. Сасори обреченно откинулся на стуле: — Кажется, я вполне ясно выразился, — голос его источал натянутым спокойствием, однако внутреннюю дрожь неприязни выдал резко отлетевший из рук резак, — проваливай к черту. — Тебе это необходимо. — За меня решать вздумал? Хочешь ехать — удачной дороги. А я в этом православном театре лицемерия участвовать не собираюсь. — Что лицемерного ты видишь в памяти, хм? — Дейдара подошел к самому краю стола, заглядывая сверху вниз в глаза мастера. Все для него давно стало совершенно просто: презрительный голос Сасори мог легко сыграть, а вот страха в глазах скрыть никак не удавалось, — Попробуй взглянуть на это не с религиозной точки зрения, ведь сегодняшний день — так или иначе неплохой повод навестить их. Я прекрасно понимаю, что сложно. По себе понимаю. Но совершенно очевидно, что из-за привязанности к прошлому ты не можешь отпустить всю эту суету в своей голове. Даже я это вижу, Сасори, почему ты не видишь, хм? Деланно закатив глаза, Сасори вновь отвернулся: — Меня абсолютно не интересуют нотации мелкого самовлюбленного дворянина, который из жизни знает одни лишь пляски на балах. — Мой отец умер на войне. — сквозь зубы процедил князь, — Умер из-за того, что кучка трусливых солдат начала дезертировать прямо вовремя сражения. Мама умерла сразу после него, не справилась с лихорадкой. В последний раз я видел лицо своей матери в семь лет. В семь лет, точно так же, как и ты. Пускай меня отправили учиться в Англию, а не в местную ремесленную, пускай я не знаю голода и живу на оброк с крестьян, ты считаешь, что от этого я не умею испытывать боль, хм?! Ты считаешь, мне не обидно от того, что ни меня, ни брата не было рядом, когда мама лежала при смерти одна? Да, твое прошлое ужасно и омерзительно, я повторю это, если от этого тебе станет легче! — взгляд князя загорелся ледяным огнем, — Только вот не забывай, что строение человека одинаково вне зависимости от сословия, и даже дворянство знает боль, хм. Жизнь жестока ко всем без разбору, и пока ты будешь продолжать есть себя, она убьет и тебя самого. Ты все еще связан, ты ведь все еще стыдишься всего этого. Не отворачивайся! Не отворачивайся, ведь иначе ты бы не молчал. Почему ты себя презираешь? Почему не его? В чем твоя вина? Он внушил тебе, что во всем твоя вина, а теперь тебе почти тридцать лет, Сасори, и ты до сих пор веришь в этот бред! Ты ведь от вины боишься кладбища, от вины, признай! Так вот нет никакой твоей вины пред ними. Я более чем уверен, что будь они живы, они бы простили тебя. И даже бабушка, ей ведь просто налгали, а она все равно любила тебя, я слышал, что Сакура говорила, она… — Замолчи! — Сасори бессознательно закрыл глаза и руками накрыл уши, словно скрываясь от удара. Вышел какой-то нескладный детский жест, и от этого вида у князя пробежал холод по телу. Сасори прятался от его слов как от удара. Этот человек абсолютно никогда не боялся ни слов, ни ударов, однако сейчас… Дейдара наконец нашел то единственное место, незащищенное крепкой броней равнодушия. С самого раннего возраста Сасори внушили, что в эмоциях заключается слабость. Более одного эмоционального угнетения, его избивали за любое проявление слабости, за слезы, за просьбы о помощи. В том сложном возрасте, когда формируется сознание человека, Орочимару навсегда смог переменить его и исказить до неузнаваемости. Лицемерие и притворство — вот, что руководит жизнью. Однако полностью истребить чувство невозможно, поэтому Сасори просто спрятал его за непреодолимой коркой лжи. Теперь-то князь наконец на долю секунды увидел его истинное лицо. Лицо человека, который до ужаса боится только лишь тех слов, которые способны дотронуться до глубоко спрятанного чувства сквозь годами взращённую кору лжи. Весьма сложно найти такие слова. Особенно учитывая то, что рана давно загноилась, и теперь, спустя столько лет намеренного нравственного разложения, чтобы излечить ее, простой обработки будет недостаточно. Требуется вырывать плесень с корнем и криками. — Я понятия не имею, где захоронены родители, — спустя минуту металлическим полухрипом проговорил мужчина, — быть может, даже не на местном кладбище. — Ты сам говорил, что знаешь, где похоронили бабушку. — Дейдара говорил уже заметно мягче, словно боялся испугать его, — Поехали. Я буду рядом. Тебе необходимо отпустить, иначе просто не выбраться из того ада, что творится у тебя в голове, хм. Повозка подъехала к самым воротам кладбища. Вдалеке, за нестройными рядами надгробий, чернел бушующий лес. Сасори и Дейдара приехали ранним вечером, людей здесь уже совсем не было, за исключением некоторых таких же запоздавших посетителей. У ворот Сасори с минуту поколебался, князь уверенно подхватил его руку: — Чего, крестов боишься? Пойдем, хм. Местами создавалось ощущение, словно Сасори в действительности ощущал себя загнанным в ловушку. Он несколько раз успел мысленно (и еще несколько раз вслух) выругаться о том, что Дейдара вытащил его сюда. Спустя несколько минут, когда первый озноб отступил, а дышать стало чуть легче, мужчина резко остановился. Сасори в действительности глядел как загнанный зверь. Сам воздух в этом месте, полном скорби и сожалений, сконцентрированных теперь до еще больших пределов, казался ему ядовитым. Старое, давно забытое, словно вновь подкрадывалось к груди и со всей силы начинало душить его изнутри. — Я пойду один. — сухо проговорил Сасори, не взглядывая на князя. — Уверен, хм? — Да. Проваливай. — Я буду здесь. — князь жестом указал на самый ближний к ним поворот, — Туда вперед недолго. Я к родителям пойду. Сасори не стал ничего отвечать, лишь бегло мотнул головой и направился вперед по большой дороге, пока князь свернул налево, к тонким перипетиям обледеневших тропинок. Сасори был здесь всего единожды, однако все равно картинки из памяти без труда сложили путь: самый ближайший к лесу поворот, затем направо и до конца тропинки, минуя фальшивую могилу, где «захоронен» Обито. Идеальное по своей сущности место. В воздухе стынет безмолвная, навсегда застывшая вечность. Холодными ветрами она спутывает все прежние суеты и сгоняет их куда-то далеко, за ворота кладбища, оставляя сознанию одни лишь отрешенные от всего мирского мысли. Странные мысли посещают человека в таком месте. Ведь вечность не заключена в жизни, истинная ее красота открывается именно в смерти. Только в этой вечности душа способна обрести покой, отрекаясь от всех материальных сует. И для чего дана жизнь прежде этого покоя, полная ненужного шума и низменных страстей? На одной из каменных плит неподалеку слетелись черные птицы. Шумно гаркнула ворона. Сасори, все еще следовавший вперед вдоль большой дороги, близ нужного поворота разглядел высокую и смутно знакомую фигуру, так же неспешно следовавшую вперед, навстречу ему. Они разминулись спустя две минуты, не обмолвившись ни словом, хотя много чего можно было им обсудить. Однако не то место и не то время. Несмотря на прежние столкновения и ворох вопросов, граф Учиха лишь спокойно кивнул, когда актер проходил мимо. Взгляды их метнулись молниями друг в друга, но затем быстро угасли в этом безмолвном, крайне необходимом для обоих перемирии, случившемся случайно и на одно только мгновение. Одинокий ветхий крест встретил Сасори после всего долгого пути. В холодной затвердевшей земле беззаботно играли лепестками на воздухе оставленные Сакурой цветы. С полминуты мужчина стоял в странной растерянности, окутанный тишиной и гнетущей серостью вечернего неба. Он с притворной иронией тихо усмехнулся себе под нос: — Что же, вот я и пришел, бабуль. Fleur rebelle. Только вот толку теперь, когда все уж поздно? — (фр. — Мятежный цветок) Сасори старался говорить с деланным холодом, не в силах избавиться от этой привычки. Однако не говорить не получалось. Что-то в нем вспыхнуло и начало медленно разгораться по телу от одного вида этого чернеющего креста, — К чему говорить, когда никто не слышит? Ведь и ты не слышишь меня уже давно. Я все помню. Потому что это единственное, что у меня теперь есть. Я, впрочем, помню жизнь до ада. Только все это словно в тумане, какими-то пятнами. Помню, как ты читала мне сказки на французском, чтобы я мог знать родной язык. Жаль, что ты не сказала мне тогда, что в жизни не бывает сказок, как и не бывает этого вымышленного счастья. Не существует любви в мире, полном разврата, почему ты не сказала? Ведь любовь гниет в пороке. Обидно. — мужчина печально усмехнулся. Он смотрел в поледеневшую земную насыпь, не в силах поднять взгляд, потому что чувствовал, как горлу подступает ком и вот-вот последние силы его источатся, — Обидно, что я не помню настоящих лиц папы и мамы. Вместо них лишь размытые пятна, одна белая пелена. Так какого черта я не помню их, но помню каждую, абсолютно каждую ночь в этом проклятом доме?! Зачем моя память истребила все светлое, оставив одно лишь его отвратительное лицо перед глазами? Каждую чертову ночь, и каждый раз он паскудно улыбался… Омерзительно, что теперь я в собственном отражении вижу эту улыбку. Мне страшно! Мне все еще страшно! — голос его сломался. Все вскипело изнутри, словно в действительности он говорил не с пустым деревянным крестом. Перед глазами стоял до боли знакомый, теплый взгляд. Единственный взгляд родного человека, который его в действительности любил. И от которого он добровольно отрекся. Тело задрожало. Казалось, словно от холода, однако мороза совершенно не чувствовалось. Всю жизнь Сасори боялся этого. Он в бессилии упал на колени. — Я виновен. Я ужасно виновен пред тобой и пред родителями. Что мне делать здесь одному, что?! Я всю жизнь был слаб, я не мог ничего сделать! Выгорел весь, испепелили, сожрали изнутри! Что я мог? Нет сил так жить. Я всю жизнь виновен. Ты глядела на меня тогда, словно на юродивого, как я мог не сбежать? Я очень много лишнего сказал тогда. Прости меня. Сколь глупо просить прощения у креста. Мне нельзя… — дрожь в руках усиливалась до невозможности, Сасори до боли сжимал пальцы. По щеке пробежала теплая капля первой слезы. Затем еще одна. Он пытался стереть их пальцами, словно от ужасного стыда, однако из-за дрожи ничего не удавалось, — Нельзя же плакать, черт его. Всю жизнь по этому правилу, которому он научил. В минуту полного нравственного забвения открывается истинное равнодушие. Я столько лет боролся с ним… я столько сделал, чтобы почувствовать хотя бы что-нибудь, кроме ненависти и омерзения. Столько криков слышал… Так часто вижу страх в смотрящих на меня глазах. Ненависть уже стала мне к лицу. Верно, я когда-то хотел убить себя от болезни равнодушия. Но все еще живу. Вам всем на зло живу. Всегда думалось, почему я? Почему я задыхаюсь в этом грехе? — он в действительности словно задыхался и не мог уже совсем смотреть по сторонам. От прежнего исступленного крика остался лишь обессиленный полушепот, — Почему все, абсолютно все в этой жизни хотят от меня одного? А я ведь всего лишь мечтал, чтобы меня однажды полюбили не за тело. Разве такое бывает в гнилом мире, полном разврата и лжи? Всем им надо лишь… Сасори резко подавился воздухом от неожиданности, когда чьи-то руки сверху мягко обвили его плечи, не произнося при том ни слова. Знакомый запах краски ударил в нос, однако Сасори не отшатнулся, он лишь чувствовал, как аккуратно кто-то помогает ему встать. Дейдара знал, как он стыдится эмоций. Поэтому тепло обнимал его со спины, уткнувшись носом в мягкие плечи и как-то очень непривычно, по-дружески, крепко обнимал его плечи. Золотистые пряди тонкими лучами рассыпались по их рукам. — Пойдем. Пожалуйста. — шепнул ему Сасори. Маленький, раньше совершенно незаметный и тихий отголосок света отзывался в нем на это тепло князя. Отчего-то Сасори был не в силах принять этот свет частью себя. Они возвращались молча вдоль большой дороги. Дейдара крепко сжимал ладонь мастера в своей, обогревая его прозябшие на морозе пальцы. В одно мгновение, при очередном взгляде в лучистое озеро синих глаз, в голове Сасори пронеслась странная мысль: «Ведь все это я сделал с тобой ради цели. Почему ты все еще здесь? Либо совершенный дурак, либо… Сколь отвратительно мне спать с тобой… Но такое чувство, словно я, кажется, люблю. Иное чувство, совсем не романтическая любовь. Быть может, я бы очень хотел просто дружить, князь. По-настоящему, как это бывает? Без притворства. Жаль, что в этой жизни нам так невозможно».