Союз Кровавой Луны

На заре, на расстрел, От воды, от огня Я умру, я умру, я умру за тебя Я умру, я умру за тебя (Расстрел — алёна швец)

Императорские балы всегда отличались особенной пышностью и шумом. Гремела музыка, всюду кружились в танцах роскошные дамы в вычурных платьях с кринолинами, а над головами их сверкали золотые огни свеч, за которыми и не видно было высокого потолка крупнейшей дворцовой залы. Мгновениями воздух терялся в сплетающемся многоголосии и звонком смехе цесаревны, окруженной множеством внимания (местами излишнего), без которого не обходился ни один ее выход в свет. Статная дама бросала всюду свой горделивый взор, фыркала в лица особенно навязчивых ухажеров и после каждого танца ловила в толпе лакеев с шампанским, не без удовольствия замечая за собой восхищенные взгляды. Цунаде любила высший свет. Именно поэтому ее отец столь часто устраивал пышные императорские балы, куда, помимо всех самых очевидных представителей знати, приглашалось и множество иных, не менее интересных лиц. Хаширама никогда не брезговал компанией, особенно в том случае, если компания собиралась весьма занятная. Не менее наполненной казалась и вторая, чуть меньшая зала, примыкающая к первой. Оттуда то и дело раздавался смех, звон бокалов и льстивые голоса, один из которых явно выбивался строгостью речи: — Друг мой любезный, — сквозь зубы цедил великий князь с деланным спокойствием, за маской которого, очевидно, скрывалось множество невысказанных претензий, — прошу тебя оставить ребячества на глазах общественности. Бал был дан не для того… — Стрит-флеш, господа! Шампанского! — шумно поднялся из-за игрового стола Император. — Не стойте столь угрюмым, князь Тобирама, — насмешливо шепнул Мадара князю, — вам прекрасно известно, что после этого бокала нашего прелестного друга можно будет уводить с мероприятия в покои, после чего преспокойно продолжать бал. Позвольте Императору отдых, времена и без того надвигаются непростые. Тобирама искривленно улыбнулся ему, после чего последовал на поиски прислуги, про себя вздохнув: — Если бы не эти чертовы немцы, не пришлось бы нам участвовать в «непростых временах». — Мадара, mon ami, присоединяйся к картам, — тем временем заметно повеселевший Император взмахивал руками над карточным столом, — как говорится, не повезло в любви, повезет в игре! — Воздержусь, Хаширама, кто-то здесь должен сохранить лицо. Тем временем в бальной зале помимо танцев расходилось и иное любимое дворянством занятие. Всюду по компаниям кружили слухи, не утихали споры о предполагаемой войне. Одни восхищались царившей в стране политикой, рассказывали о приближении раскрепощения крестьян и непреодолимой силе союзных армий. Иные с ужасом слушали, не желая принять возможной вольности «сумасшедшего и необузданного» народа, а в войне, по примеру князя Тобирамы, обвиняли немецкое влияние, столь скоро захватившее ум Императора и, как следствие, светлые умы просвещённой интеллигенции. В дамском кружке не утихали разговоры о прекрасной цесаревне, вокруг которой на протяжении всего вечера болтался сотни раз отвергнутый, однако еще ни разу не сдавшийся молодой мужчина. Дворцовый романтик, гений просвещения и особенно известный в литературных кругах (хоть и не многим любимый) светловолосый кавалер, выряженный, словно английский денди, вновь и вновь заговаривал с будущей Императрицей. Спустя время та все-таки поддалась остроумным и местами пошлым шуткам, будучи не в силах промолчать в ответ на очередную провокационную колкость. — Глядите, в фавориты метит. — раздавался завистливый шепот. — Вся троица хороша. В случае если цесаревна займет трон, Джирайя и Орочимару непременно будут подле. Нам с вами, господа, и шанса нет оказаться близ двора. — И чего она их к себе подпускает? — Ясное дело, с юных лет вместе росли. Слухи многое говорят, уже и не знаешь, чему верить. Вон этот франт, рассказывают, из весьма богатых происходит, с детства близ Императора. А про второго никто не знает, как пробился ко двору да откуда взялся сам. — А второй-то где? Не видно его сегодня. — Кто его знает, быть может, вновь в проектах своих запустился. Он, говорят, образование реформировать собирается. — Образование! — Именно. Возится со столичной Гимназией, как обожженный, что аж смех берет. Однако Гимназия действительно процветала. В доказательство тому на балу присутствовали и многие выпускники, ставшие впоследствии весьма солидными представителями Измайловского полка. Гвардия гордо хранила при себе особенный статус, поддерживаемый немалым императорским способствованием. В свете золота разливались изумрудным блеском начищенные военные мундиры, искрившие эполетами и расшитыми галунами. Близ генерала Минато, окруженного свитой, стояли два молодых человека, давно знакомые, крайне друг другу надоевшие, однако никогда при том не расстававшиеся. Глаза одного из них, виднеющиеся из-под широкого шарфа, неприлично накинутого поверх мундира, искрили неподдельным интересом в ответ на каждое слово генерала. Он внимательно вслушивался в военные речи бывалых офицеров, ведь за каждым их словом ждал какое-нибудь наставление о том, как бы удачнее пробиться к наивысшему военному званию, не истратив при том излишних сил и времени. Конечно, в те годы его ум, не испачканный войной, был увлечен подобными стремлениями. Не мог вообразить себе юноша, что может сделаться такого, чтобы чин командующего гвардейским полком стал бы для него в тягость. — Гляди, Какаши, там! — его приятель был явно куда меньше заинтересован разговорами бывалых офицеров. — Где? — внезапно для себя подскочил Какаши, после чего почти сразу одернул собственную минутную слабость, — Даже не думай, Обито. Сначала служба, а уже потом… — Будет она тебя дожидаться, — иронично рассмеялся ему в лицо юноша, — вот и женись на своей службе, Какаши. Сердца в тебе нет, одни лишь соображения. Поэтому вальс будет мой! — Обито едва ли не бегом рванул с места в дальний угол залы, где в небольшом дамском кругу тихонько улыбалась невысокая девушка в парящем лиловом платье последней моды. Встрепенувшись, Какаши метнулся вслед за другом, однако вновь остановил себя. Конечно, всеми возможными мечтами своими он желал опередить молодого графа, но для того потребовалось бы обличить тот факт, что это соперничество его тоже занимает. Ни за какую цену не признал бы он Обито своим равным соперником, а потому сдержанно остался в стороне, с затаенным дыханием пытаясь прочесть по губам девушки ответ на приглашение друга. До последнего момента Какаши убеждал себя в том, что не согласится столь прелестная дама на танец с подобным кавалером, подбежавшим не пойми откуда, ужасно сбившемся в словах и раскрасневшимся до неузнаваемости. Однако она очаровательно улыбнулась уголками губ и положила тонкую ручку в белой перчатке на руку ослепшего от собственных эмоций графа. Всю первую половину танца Обито не мог собрать себя от волнения. — У меня есть весьма провокационная идея. — шепнул он во время танца, когда большие глаза девушки находились совсем близко, так что было возможно разглядеть, как в них мелкой рябью отражаются искры хрустальной люстры под потолком. — Говори же. — так же тихо проговорила она игривым шепотом. — Давай сбежим отсюда, Рин? Сбежим, когда все займутся следующим танцем или очередной победой Его Величества в картах. — Куда же сбежим? — прищурилась на него девушка. — Куда угодно, — партия вальса была уже почти кончена. В ногах Обито шуршала дымчатая пышная юбка, а вновь отдаляться от нее ужасно не хотелось. — Сбежим, — азартно усмехнулась Рин, — сбежим с императорского бала? Сколь непотребно звучит, и сколь интересно! А Какаши с нами? — О, боюсь, он ужасно занят в свите генерала, — деланно вывернулся граф, — нам лучше выбрать момент непременно сейчас. — он аккуратно подхватил ее за талию, и вместе они вновь смешались с толпой. Куда приятнее любой музыки звучал для Обито тихий смех и игривый полушепот Рин, глаза которой горели очередной его забавной идеей, когда они незаметно пробирались сквозь толпу. Влажный ночной ветерок хлынул в лицо. На высоких ступенях, примыкающих к главному входу во дворец, пышная юбка девушки спутывалась из-за бега, отчего ей то и дело приходилось неловко подбирать ее руками. Обито в полупрыжке бежал чуть впереди, однако, заметив это, приостановился, уличил подходящий момент и подхватил Рин на руки, аккуратно подбирая мягкий кринолин. Полупрозрачные дымковые оборки на подоле взметнулись в воздух. Опасения его по поводу возможности получить в свою сторону лишь возмущения быстро развеялись заливистым смехом Рин, которая аккуратно обвила руками шею юноши, чтобы не упасть, и прятала лицо за его широким плечом на тот случай, если кто-нибудь еще из дворян окажется неподалеку в эту минуту. Она совершенно иная. Обито глядел на нее и не замечал какой-то особенной черты, которая могла бы стать для него предметом столь сильной влюбленности. Однако все ее черты в общем сочетании, в едином ансамбле со смеющимися глазами, тонким голосом и маленькими плечиками, подрагивающими от ночного летнего холода, казались ему совершенно особенными. Не идеальными, ведь каждый человек не идеален, но и в своем несоответствии этому понятию «идеальности» она тоже казалась ему прекрасной. Обито не слагал поэтичные, пропитанные излишней сентиментальностью строки о том, что для него она куда лучше других. Дело совсем не в том, что она «куда лучше», Рин была особенная. И даже в сравнение ни с кем он не мог поставить ее. Она была совершенно иная. Какая светская дама побежит со дворца смотреть на звезды? А она побежит. Будет глядеть восхищенно, словно впервые в жизни расстелилось пред ней звездное небо на окраине шумящей ночными вечеринками столице. И пока все будут там, кружить на балу и выслуживаться пред Императором, Рин с неподдельным наслаждением будет сидеть подле него, смотреть на звезды, в то время как сам он будет смотреть на звезды в ее глазах. Это воспоминание однажды спасло его. Ее голос всегда спасал его, даже когда и надежды уже не было. — Обито, — проговорила девушка, не отрывая вдохновленного взгляда от неба, — если разговоры окажутся верны, гвардию ведь призовут на фронт, верно? Можешь не успокаивать меня, мне уже и без того известны истории о том, как Bonaparte захватывает Европу. — Не думаю, что они отправят на фронт нас, — ободряюще улыбнулся ей Обито, — мы совсем недавно вступили в полк, куда же нам воевать? Какаши-дурак ни за что даже боя не протянет с пушкой в руках. Ты видела, как он на лошади скачет? Из стороны в сторону качается, ему только пехота светит, — юноша руками изобразил поводья и начал шутливо раскачиваться из стороны в сторону, как бы изображая тем неказистую езду своего друга, которая на самом деле была не стольким плоха. Рин весело рассмеялась. — В любом случае, я буду верить, что судьба улыбнется нам. Куда я без вас двоих? И без тебя я как же? — она сделала акцент на втором вопросе, из-за чего Обито заметно покраснел и как-то неловко попытался взять ее за руку, однако все же не справился с этим шагом, опасаясь ненароком что-нибудь испортить в этой идеальной, на его взгляд, обстановке, — А если и представится такая служба, то дослужитесь до генералов непременно. — Да! Я обязательно займу место командира Измайловского полка, обещаю тебе. Тогда мы будем подле Императора, и он непременно выслушает наши идеи. Тебе может показаться глупым мое размышление, но я верю, что гвардия переменит эту страну, потому что кто же еще, если не мы? Мы произведем великий толчок к реформации и не прольем при том ни капли крови. Над головами их сияющим блеском безмолвно пели звезды. Взбудораженными от восторга глазами Рин посмотрела на юношу. Ее лицо в этот миг казалось самым прелестным, что только можно выдумать в мире. — Твои размышления ни на долю не глупы, потому что чисты и благородны. Знай, что я никогда не оставлю вас двоих. Несмотря ни на какие трудности мы достигнем своего, мы поможем улучшить судьбы людей, Обито, вместе. Я всегда буду приглядывать за тобой и верить, что совсем скоро командиром Измайловского полка назовут Учиху Обито.

***

— Не думаю, что я могу испытать к тебе чувство большее, чем дружеская симпатия. И, если быть честной, я не хочу заставлять себя что-то испытывать к тебе. Есть другой человек, ради которого я хочу жить, и это определенно не ты. Прости, что все так сложилось, но иначе не выходит. Выходить замуж чрез силу я не собираюсь, а ты, надеюсь, сможешь меня понять и не рассматривать более как будущую жену. С полминуты Саске настороженно смотрел в глаза девушки. В его взгляде было весьма нелегко различить какой-либо оттенок определенной эмоции, поэтому Сакура не понимала, глядит он с ненавистью, презрением или сожалением. Внезапный облегченный вздох графа еще более озадачил ее. На деле, приводя свою «будущую жену» к разговору, Саске рассчитывал, что объяснение выйдет куда более трудным и спутанным. Давеча он в подробностях распланировал, каким образом вывернет пред Сакурой тот факт, что женитьбу придется отменить. Граф ожидал от этой встречи любого порыва эмоций: слез, обид, уговоров. Однако самый очевиднейший исход он никак не мог представить в своей голове, из которой все еще практически невозможно было истребить прежние нотки самодовольства. Как мог он предположить, что Сакура сделает все сама, без труда объяснится пред ним после стольких недель взаимного замалчивания столь очевидной проблемы? Отчего-то Саске был даже несколько сконфужен. — Саске, по твоему стеклянному взгляду мне трудно догадаться о твоих мыслях, — с последней их встречи, происходившей еще задолго до страшных событий в его жизни, Сакура заметно переменилась. Казалось, словно прежнее благоговение пред графом совсем иссякло, она говорила заметно строже, — изволь ответить хоть что-нибудь. Из уст графа вырвался невольный смешок, вызванный одновременным ликованием и осознанием всей иронии сложившейся ситуации. — Как бы это не звучало, но я хотел говорить с тобой ровно о том же. Для нас обоих наконец наступило облегчение. Ты меня даже опередила, я рад, что не интересен тебе, потому что и мне… впрочем, в таком случае я буду просить отца расторгнуть планы наших родителей. С моей стороны я скажу о том, что хочу поступить в университет, и женитьба мне сейчас совершенно не к спеху. Будет трудно договориться с отцом, но это уже мои проблемы. — В университет? — удивилась девушка, — Разве не в жандармерию ты мечтал идти? — Совсем не мечтал. Я поступлю на юриста, это уже лично мой выбор. А вот что ты наплетешь своим родителям… — Можешь не думать об этом, — странным голосом оборвала его Сакура, — я тоже что-нибудь придумаю. Они хотят меня выдать замуж, так пусть выдают. Только за того человека, которого я выбрала сама и которого по-настоящему люблю. Ой, то есть… прости вновь. — Ничего, — печально усмехнулся граф, — я тебя хорошо понимаю. Не забывая о манерах, Саске вызвался проводить гостью к гостиной. Путь от покоев графа лежал чрез весь дом, и из посторонних людей его сумел выучить, пожалуй, один лишь Наруто. Множество лестниц и сплетенных меж собой коридоров стали для Сакуры настоящим испытанием — в шуршащей юбке повседневного платья было весьма непросто следовать за быстрыми шагами младшего графа. Когда они проходили вдоль череды примыкающих друг к другу комнат дома, Сакура дружелюбно добавила: — Саске, верно ли рассказывал князь, что ты присоединяешься к нашему расследованию? — Не совсем присоединяюсь, — буднично махнул рукой граф, — признаться честно, я не горю желанием принимать в этом деле непосредственное участие. Однако в силу последних событий оставаться в стороне тоже не могу. Много мне грехов надо исправить. — Я рада, — хихикнула девушка, — хорошо, что наш кружок вновь соберется прежним составом. Казалось, словно чего-то не хватает без твоего угрюмого лица. Не обижайся, c'est juste une blague. Правда, я это завела к тому, что через два дня назначен небольшой домашний прием у французов. (фр. — Это просто шутка) — Мне казалось, они нелюдимы. — Это не совсем так. Ты познакомишься. Но прием мы придумали в действительности не только ради знакомств. Дело в том, что мы хотим раскрыть одного человека. А так как все гимназисты сейчас заняты первым осенним экзаменом, решили не задерживать наш план и устроить все у французов. Наруто будет. Ты знаешь, приключение ему куда важнее экзамена. Еще приглашен командир Измайловского полка, для безопасности. И самое главное — мы выслали приглашение одному из актеров, который играли в пьесе «Тодд», сейчас все еще ждем ответа. Обставили все так, словно намечается домашняя вечеринка в честь недавней победы французских войск над немцами под Дрезденом. Ведь Франция действительно с начала ноября все больше занимает немецких территорий, нам это на руку. Мы решили загнать этого человека в угол, устроить очную ставку и раскрыть наконец, кто он есть. Конечно, это лишь догадка, но если мы попадем верно, это значительно раскроет нам глаза на происходящее в стране. Что ж, посетишь этот прием? Чем больше нас будет, тем сподручнее все сложится. — Я не силен во лжи, — проговорил Саске, — посмотрю, как дела сложатся. Ведь у меня тоже впереди экзамен, — ему отчего-то хотелось, чтобы князь его позвал и непременно уговаривал пойти. К этому моменту они уже вышли в гостиную, чрез которую лежал путь к парадному выходу из особняка. Здесь на бархатных креслах расположились совершенно неожиданные в такой час люди: Итачи что-то неспешно говорил Наруто, в то время как тот с явным трудом сидел на месте, судя по всему, желая как-то возразить графу. — …единственным выходом из данного положения служит принятие, князь. Мне не представляется разумной попытка вызволять человека, если сам он того не желает. — донесся до слуха Саске обрывок разговора. — Разве вы не видите, что он словно выжитый? — Как я могу видеть это, если я не встречал его с того дня, когда… — Брат, ты опять о своем? — вмешался в разговор Саске. Тем временем Сакура поздоровалась с князем, которого определенно не ожидала здесь застать. Покидать гостиную в ходе разговора показалось ей несколько невежливо, поэтому девушка тихонько села в кресло неподалеку. Итачи обреченно вздохнул. Эту речь младшего брата он слышал уже далеко не впервые за прошедшую половину месяца. — Сакура, ты чего здесь? — удивленно проговорил Наруто. — Заходила объясниться. — А… Значит, помолвка не состоится? — Верно. Князь попытался скрыть собственное торжество. Конечно, он знал что жениться Саске бы никто не смог принудить — граф был готов сбегать в окно, чтобы не венчаться в браке без любви. Он стал очень предан многим учениям веры, поэтому брака по расчету стерпеть никак не мог. — Du hast mir versprochen, dass du alles tun wirst, um ihn zurückzuholen. — (нем. — Ты обещал мне, что сделаешь все, чтобы вернуть его.) тем временем процедил граф в сторону брата. Он побоялся, чтобы Сакура, непосвященная в сложные перипетии сердечных исканий Учих, не подумала чего-нибудь эдакого, поэтому решил говорить понятным одному лишь брату языком. — Ich will ihn nicht zwingen. Denkst du nicht, du bist zu klein für diese Frage, mein Freund? (нем. — Я не желаю его принуждать. Тебе не кажется, что ты слишком мал для этого вопроса, друг мой?) — Es ist mir egal. Ich will, dass du glücklich bist! (нем. — Мне все равно. Я хочу, чтобы ты был счастлив!) — Ich habe genug von deinem Glück. — (нем. — Мне достаточно твоего счастья.) сдержанно отрезал старший граф. С одной стороны, ему в действительности становилось радостно, когда их дом посещал Наруто, потому что за каждым визитом князя стоял новый душевный порыв младшего брата, который каждый раз после этих встреч приходил в комнату Итачи, сверкая вдохновленным взглядом. Саске редко старался выкладывать брату, что творится в эти счастливые минуты в его душе. Это случалось далеко не из-за нежелания его открыться. Напротив, Саске мучила совесть. Он не показывал этого, но это определенно происходило. Оттого что младшему графу было известно о многих обстоятельствах, произошедших между Дейдарой и его братом, ощущение собственного душевного тепла вызывало и обиду за то, что Итачи не может испытывать того же. Брат навсегда остался запечатан в собственном чувстве, не в силах ослабить его, однако все равно терпеливо нес на себе этот груз и каждый раз с удовольствием слушал случайно сорвавшиеся с языка Саске рассказы. Итачи выдерживал все это с улыбкой. И счастье брата в действительности поддерживало силы в его сердце, с каждым новым упоминанием о князе рвущемся с новой силой. Итачи старался убедить себя в том, что Дейдара непременно ощущает себя по-настоящему свободным в том положении, в котором он оказался теперь. Однако что-то изнутри настойчиво убеждало в обратном. Он не мог вытравить из головы взгляд князя, когда тот в последний раз посещал отделение жандармерии с «доносом». Этот взгляд был далек от того переполненного вдохновением блеска, что был раньше. И каждый раз от этой мысли невольно навязывались другие, еще более болезненные и мерзкие. Итачи было тошно от этих мыслей, однако он все равно не мог оставить их в силу какого-то внутреннего мазохизма. Сознание то и дело воспроизводило совершенно очевидный вывод: пред глазами вставала картина, как кто-то другой прикасается к его князю, в худшем случае, целует его. Кто-то другой. Для Итачи это казалось невыносимым. Саске раздраженно всплеснул ладонями и упал в кресло неподалеку от Сакуры. По его жесту Наруто догадался об исходе разговора. — Я верно наслышан, что вы собираетесь в ближайшие дни организовать засаду для одного из актерской труппы? — быстро перевел тему Итачи. — Верно, — воодушевленно кивнул князь, подскочив на месте. — Многое ли вам известно сейчас? Прошло уже довольно долгое время. В отделе давно приметили, что с каждой неделей все более раскачиваются народные массы. Судя по всему, они готовятся к чему-то крупному. У нас каждый день на счету, и любая помощь к спеху. — Актеры — лишь догадка, — протянул Наруто, омраченный выводом графа, — мы вновь застряли на одной точке. Похищений людей не происходит уже второй месяц, так что, быть может, и наши подозрения по поводу связи их с оппозицией неверны? Потому что оппозиция, как я слышал, совсем не видит рамок, они пытаются зайти через низы. А погромы? Что творится… — Верно, это что-то новенькое, — поддержал Саске, — раньше я никогда не слышал про взрывы на улицах. — Уже несколько крупных особняков пострадало, все громят и взрывают. Словно в тайном кругу завелся какой-то новый бандит. Императрица в опасности… — добавила Сакура. — Или старый бандит почувствовал собственную безнаказанность, — Итачи задумчиво глядел перед собой, — князь, вы говорили с вашим братом? — Говорил. Только он ничего не знает и не слыхал. Да и дома со мной мало общается, особенно если заведу темы политические. Говорит, что политика ему не интересна. Я узнавал у него про этого человека… про актера, думал, быть может, выдаст что-нибудь о его жизни. Но он сказал так: «Передай графу, что лезть в чужую жизнь неприлично. От любопытства ему руки оторвет». И еще кое-что добавил, но я произносить не буду, потому что бранные слова не употребляю, — Наруто виновато потупил взгляд, — про случай в отделении он ничего не знает. Все, что говорит, так бранит министра образования. — Значит, по словам князя, Орочимару во всем замешан, — Итачи гордо проигнорировал устное послание в свой адрес, — у меня было такое предположение. Я заметил интересную психологическую особенность в поведении Сасори, — он с явным нежеланием произнес это имя вслух, — если приглядеться, то видно, что он взглядом подобает Орочимару. Они как-то связаны, это совершенно точно. Это непростая связь, и, очевидно, не дружба и не мирное сотрудничество. Но в том случае, если это не дружба, тогда зачем был тот театр в отделении?.. Значит, Сасори все равно в какой-то степени зависит от министра. Быть может, он ему как-то угрожает или имеет власть над какой-то частью его жизни? Создается ощущение, что эти двое стоят друг напротив друга с заряженными пистолетами, и ни выстрелить не могут, ни отойти. Если выстрелят, то одновременно друг в друга. А если отойдет один, то выстрелит другой.

***

Нередкое явление — снег в столице к середине ноября. Все более жестокими становились подступающие зимние морозы. Приезжие французы в спешке заказывали пошив теплых накидок и шинелей, Темари с трудом приспосабливалась к переменам погоды. Однако уезжать они все еще не собирались и даже очень не хотели — разгар расследования впутал их в самую пучину интригующих перипетий столичных загадок. Останавливаться на полпути было слишком поздно, французы, в былые годы свои довольно отстраненные от внутренних дел северной страны, пережили здесь куда больше, чем за всю прежнюю жизнь на родине, успели повидать страшные, прекрасные и непонятные для них вещи. Многое еще предстояло им встретить, это чувствовал каждый, и оттого становилось интереснее. Ответное письмо от загадочного актера не заставило себя долго ждать. Он с большим восторгом принял приглашение, в свою очередь, расценив его как прекрасный повод вторгнуться в дворянские разговоры и посодействовать нужному повороту их мыслей. Одной из основных задач мужчины в прошедшие дни было влияние на общество. В то время как Нагато захватывал низшие слои своим умением говорить прямо, жестко и внушительно, этому гостю было отведено искать новые пути подступления к дворянству. Будучи выходцем из этого сословия и обладая при том прекрасным красноречием, он ни на минуту не сомневался в своем умении обвести вокруг пальца и влезть в самые глубины человеческой души одним только искусством слова. Небольшая усадьба, в которой поселилась французская семья на время своего затянувшегося пребывания в столице, располагалась за несколько верст от города, неподалеку, впрочем, от особняка семьи Хьюга, члены которой в этот день отбыли с визитом к одной из знатнейших семей города. Окруженный заснеженным редким лесом, дом французов не отличался особенной вычурностью и пышностью форм. Он был в три этажа, с изысканным скромным фасадом и примыкающем к нему двориком и садом; неподалеку от парадной крайне удачно располагалась конюшня, где помимо прочих французских лошадей содержались высокие белые жеребцы, подарок послу от Императрицы. Белоснежная балюстрада, окаймляющая центральную лестницу входа, была сплошь засыпана пушистой снежной шубой. В день приема природа не поскупилась на блеск: всюду сияли искры хрустящего чистого снега, засыпавшего все пригородные леса еще ранним утром. В воздухе стоял приятный холодок, где-то неподалеку хрустели по сугробам неказистые сапоги нанятого в дом конюха. Темари вышла из усадьбы, едва заслышав за окном приближающийся стук копыт. Почти все в доме уже приехали, дожидались лишь двоих. Первым из опоздавших приехал как раз-таки приглашенный актер. — Вы ве’рхом? — удивилась девушка, — Почему же не взяли извозчика? До’рога к нам неблизкая. — Самому сподручнее, — весело проговорил мужчина. Темари с недоверием взглянула на него: даже сейчас, на улице и в знойный мороз, он отчего-то закрывал лицо своей всегдашней деревянной маской, за которой, должно быть, было ужасно трудно дышать. — Могу лошадку у вас оставить в конюшне? — с деланной вежливостью поинтересовался он, спешившись с седла, — Прикажите накормить сеном да побольше. Камуи моя уход любит. Высокая черная лошадь с вьющейся длинной гривой, засыпанной мелкими снежинками, глянула на француженку. Глаза ее сверкнули какой-то неприятной злобой. Впрочем, Темари на этот взгляд ответила таким же. Гость засмеялся: — Не пужайтесь ее, Камуи — дама с характером. Казачья лошадь, что с нее взять, верно? Темари вежливо улыбнулась на это замечание, однако тем временем глаза ее в действительности приметили южную особенность внешнего вида гостя: за поясом у него была прикреплена скрученная нагайка, а близ седла лошади качалась казачья шашка. Не ясно зачем, но гость явно приехал в вооружении. Однако ни взгляд, ни жесты, ни речь его не звучали угрожающе, а скорее наоборот — весьма вежливо и дружелюбно. Он явно был намерен проникнуть в общество собравшихся у французов молодых дворян со своими прогрессивными идеями. — Тоби, ве’рно? — вежливо улыбнулась ему девушка, когда они прошли в гостиную, — Весьма п’риятно вас видеть у нас, мое имя Тема’ри. Мои братья — Канку’ро и Гаа’ра. С остальными вы, ве’рно, уже имели честь знакомиться. — Кого-то еще ждем? — с задорным азартом мужчина прошел в центр небольшой уютной гостиной. Он в шутливом жесте принимал тонкие ручки дам и подносил к деревянным губам маски, от чего те лишь тихо смеялись, потому что этот театральный жест выглядел в действительности забавно и несуразно. С недоверием прищурившись, Саске, сидевший неподалеку от Сакуры, шепнул князю: — Гляди, ручку целует моей жене. Быть может, это и есть тот ее загадочный кавалер, который заменил меня? — Уже не жене, верно? — так же шутливо шепнул ему Наруто. — Да, — тем временем отвечала гостю Темари, — ждем лишь Какаши Хатаке, он тоже был приглашен как особый гость наших посиделок. — Думаю, вот это и есть кавалер, — вновь тихо шепнул Наруто графу. Тот лишь едва слышно усмехнулся. — Занятно, — с какой-то странной иронией в голосе протянул Тоби, расположившись в кресле подле Сакуры. Напротив него сидели Наруто и Саске, неподалеку от которых, в противоположном углу длинного дивана, расшитого атласом, расположились Гаара и Канкуро. Стоит несколько внимания уделить тому, как произошло знакомство Гаары и Саске в неформальной обстановке дома французов. Зная характер графа, который, в отличие от своего брата, при любом намеке на излишне близкую дружбу князя с красноволосым юношей, мог бы заживо испепелить обоих, или, в крайнем случае, пуститься к прежним своим наполеоновским увлечениям, Наруто переживал насчет этой встречи. Однако прошла она на удивление гладко и даже очень мило. По крайней мере, Гаара вполне дружелюбно поприветствовал графа, они обменялись парой слов о давности последней их встречи и даже пожали друг другу руки. Тем не менее Саске все равно утащил князя сидеть подле себя. — Он опаздывает, как всегда, — тихонько улыбнулась Сакура. — Весьма противоречивый человек, — деланно рассмеялся Тоби. В голове тем временем крутились давние слова Какаши, произнесенные во время одного из первых сражений на фронте: «Только полнейший неуч позволит себе опаздывать, Обито! Куда ты смотришь, опять шум наводишь в полках? Тебя генералитет обыскался, идиот!» Эти давно забытые слова далеким вихрем пронеслись в голове, заглушаемые громом пушечных ударов. — Изволите чаю? Или, быть может, кофе? — от неприятных воспоминаний мужчину быстро спас голос Канкуро. — Чаю, пожалуй, — закивал Тоби. — И как он будет пить через эту маску, интересно? — тихо захихикал Наруто на ухо графу. — Похоже, раскрыть личность будет куда проще, чем мы думали. — усмехнулся Саске. Его не покидало странное чувство, словно глаза, виднеющиеся из-под темных прорезей, явно устремлены на него. — Молодой граф Учиха! — весело пролепетал Тоби, заметив на себе его взгляд, — Верно, будущий жандарм? — Юрист. — Как же так? Ведь всех детей графского рода отправляют на службу в жандармерию. Не слыхал ни одного исключения… — Исключения бывают, — проговорил Саске, — я слышал о человеке нашего рода, который по собственной воле не служил в жандармерии. — О ком же? — удивленно взглянула на него Сакура. — Он погиб во времена Великой войны и служил в гвардии. Не думаю, что его имя вам о многом скажет. Тоби с презрением фыркнул. В этот момент в гостиной появился последний гость. — Добрый день, господа, — извиняющимся тоном протянул он, — простите за мое опоздание. Вижу, все уже в сборе. Весьма рад. Подали чаю. Гвардеец, явно пожаловавший со службы, сидел напротив Сакуры. На правом плече его вычищенной аккуратной формы красовался золотой аксельбант, да и весь внешний вид генерала говорил о его весьма высоком положении в полку. — Глазам не верю, что имею честь говорить с генералом гвардии в столь неформальной обстановке, — театральным голосом проговорил Тоби. В руках дымил ароматный чай, очевидно служивший декором всей его речи, — признаться честно, Тоби всегда восхищался гвардейской службой. Вы, господа, всегда при Ее Величестве, всегда на голову выше остальных, а особенно Измайловский полк! Вы из Преображенского полка, если не ошибаюсь? — Из Измайловского. — поправил его Какаши. — Ба! Точно, простите, забыл, что видал вас во дворце. А по форме, знаете, трудно определить человеку, в этом вопросе непросвещенному… — У вас хорошее сложение, и, судя по всему, вы тоже служили, — протянул Какаши, — так почему же не пошли в гвардию, раз так восхищаетесь? — О, простите, это не мое, — с деланной досадой взмахнул рукой литератор, — гвардейцем родиться надо, а я так, казак… — Вы не казак. Речь и манеры выдают вас. — обернулась к нему Сакура. Она старалась говорить как можно более участливо, однако из-за столь явного напора у Тоби начала закрадываться мысль о том, что все в этой комнате заинтересованы в том, чтобы сорвать маску с его лица. От него не могли скрыться заискивающие взгляды. Кроме того, никто из гостей не общался меж собой, как это обычно бывает, лишь иногда они перебрасывались какими-то редкими фразами. Каждый здесь внимательно вслушивался в его речь. Тоби решил, что теперь играть требуется еще более искусно. — Верно, — весело ответил он, — телом не казак, но в казачестве служил. Довелось. О, какое было прекрасное время! В те годы я почувствовал свою истинную страсть к литературе, у меня была муза, о, великая муза! Вот вы, прекрасная леди, — он в полупоклоне казал на Сакуру, — вы тоже муза. Вы очень похожи, и одновременно разны. Простите, моя поэтичность не дает мне покоя… — Продолжайте, — улыбалась ему девушка. — Avez-vous décidé de consacrer votre vie à la littérature? — (фр. — Вы решили посвятить жизнь литературе?) Какаши резко перебил его. Внезапная мысль посетила его. В этот миг гость явно замешкался и с недоверием взглянул на него, — О, простите, вы не говорите по-французски? — еще громче проговорил вслух гвардеец. Все присутствующие, кроме князя, поняли намек. Князю Саске разъяснил это на ухо. — Génial, Kakashi. — (фр. — Гениально, Какаши.) улыбнулся Гаара, выглядывая из-за плеча брата. — Soyez prudent au cas où il prétend ne pas comprendre, idiots. (фр. — Будьте аккуратны на случай, если он притворяется, что не понимает, идиоты.) так же быстро проговорила Темари. — Они говорят о ваших литературных навыках, — улыбалась гостю Сакура. Она тоже мысленно восхитилась этой теорией Какаши, которая почти сразу подтвердилась. Теперь они могли переговариваться так, что подозреваемый даже не поймет, какие предположения у них возникают, в то время как все остальные в комнате смогут сохранять коммуникацию. Все, кроме Саске и Наруто, конечно. Однако этим двоим было достаточно действовать интуитивно. В любом случае Тоби не должен был ничего заподозрить, ведь в высшем обществе французский принят за самый частый язык. И в голове его в действительности не промелькнуло мысли о столь смелом сговоре. Участники мероприятия обсуждали литератора на его же глазах. — А, литература! — весело поддержал Тоби, чувствуя шаткость положения, — Да, простите, французский для меня словно темный лес. Я предпочитаю самобытность в языке. — Быть может, вам знаком немецкий? — прищурился Какаши. — Нет, совсем нет, — отмахнулся мужчина. Эту очевидную уловку он не мог не заметить. По-немецки во всей стране говорят лишь представители редких дворянских родов, которых в одной столице можно пересчитать по пальцам одной руки. А причастность его к дворянству была легко определима. Грамотную и манерную речь скрыть не удавалось. — Черт, надо было учить французский. — недовольно шепнул Наруто. Большие лучистые глаза, звонкий смех и весьма любознательный склад ума. От литератора не ускользнуло парадоксальное сходство сидевшей близ него молодой дворянки с тем давно забытым образом прошлого, который он столь трепетно хранил в себе все эти годы. Однако это была не она. Она, так или иначе, давно мертва, мертва от рук человека, некогда поклявшегося оберегать ее и сохранять идеи, созданные ими. Какаши отвернулся от их прежних прогрессивных взглядов, от их молодого пылкого либерализма, насквозь пропитанного мечтами о светлом будущем страны. Война переменила его. Она переменила их обоих. В одном идеи угасли навсегда, а в другом обострились до высшей степени, исказились в извращенном радикализме. Обито верил, что именно безынициативность и трусливость Какаши погубили Рин. И сколь отвратительно было ему теперь глядеть на те взгляды, которые происходили на протяжении всей этой незамысловатой беседы между гвардейцем и этой девушкой, стольким похожей на нее. «Как низко, Какаши. Нашел замену, значит». — Так вы считаете, что нашей стране предназначен свой, самобытный культурный путь? — буднично вела разговор Сакура, приподнимая в руке фарфоровое блюдце с чашкой чая. — Верно, — весело подхватывал Тоби не своим голосом, — это и к театру относится, и к литературе. Однако я, знаете ли, все же в меньшей степени театрал, чем литератор. Я предпочитаю чистое искусство слова. — Признаться честно, не думал, что вы, господин, столь образованный и прогрессивных мыслей человек. Со сцены, да и в обществе, по вашей манере напрашивается совершенно иной вывод, — проговорил Саске. Тоби повернулся к нему, подошел ближе на два шага и деланно развел руками: — Как видите, всякий человек скрывает под собою множество масок. И я, и вы, граф Учиха, тоже не исключение, и эта прекрасная леди, и господин гвардеец — все мы лишь актеры, у каждого своя партия, которою тот беспрекословно отыгрывает. — А вы, судя по всему, решили отказаться от своей партии, — поэтично заметил Какаши. — Верно, — рассмеялся мужчина, — я есть порождение общества. Я — шут, которого просит народ. Ведь в нашем мире голоса шутов слышат куда охотнее, чем голоса настоящих пророков. Поэтому не ищите во мне правды. Я есть правда и ложь, нравственность и поэтичность, гнусность и жестокость; я есть вся наша общественность. Литература! Вот, что спасает души. — окруженный людьми, очевидно настроенными играть против него, Тоби вновь перехватил партию собственными поэтичными речами. Действительно, они захватывали мысли слушателей, цепляли собственной неординарностью. — П’ризнаться честно, ни ’разу не видела ваших лите’рату’рных тво’рений, помимо непос’редственно пьесы, — с недоверием проговорила Темари. — О! Я не издаюсь… Не люблю, знаете ли, шуму. Пишу истинно для себя, для души и спасения, читаю лишь на закрытых вечерах. — Так прочитайте и нам чего-нибудь, — улыбнулся князь. — Да, просим. — О чем же вы хотите? — Тоби элегантным жестом пригнулся к Сакуре. В определенные моменты он явно акцентировал внимание на ней, что начинало ужасно раздражать сидевшего напротив Какаши. Впрочем, раздражать Какаши актер умел искусно. Это был навык, отточенный годами. Сакура несколько растерялась, поэтому Тоби предложил: — О жизни, о природе, о любви? О чем предпочитает слушать поэзию столь прекрасная дама? — Вы любили? — с каким-то странным удивлением девушка подняла на него глаза. Ей было странно думать, что чудик в маске был способен по-настоящему, искренно любить. — Конечно, ведь все мы люди! — деланно засмеялся он, — О, сколько женщин я повидал! Впрочем, не к приличному свету разговор. Но я вижу, вы, прекрасная мадам, весьма заинтересованы. Догадываюсь о причине, однако не буду вас смущать, — он с хитрым смешком нагнулся еще ближе к ней, — впрочем, если вас столь обворожило остроумие Тоби, мы можем поговорить об этом наедине чуть позже… — Читайте, пожалуйста. — резко оборвал его Какаши. Литератор вновь засмеялся, выпрямился, театрально обвел слушателей рукой и продолжил: — Впрочем, о любви я слагаю редко. Я, знаете ли, чуть больше способен к сатире. Однако есть одно… Впрочем, мое первое стихотворение, написанное в гордом одиночестве в полях живописного донского пейзажа. Оно было о любви. И, пожалуй, в нем осталась моя душа, которой нет больше с нами. — он заметно посерьезнел, — Название ему «Расстрел». Тоби и сам не знал, от чего выбрал именно это свое творение. Это было действительно его первое серьезное стихотворение. И в нем была похоронена последняя живая часть его души. Мужчина прикрыл глаза, тихо вдохнул воздух и отчего-то забыл даже переменить голос. Оказалось, этот актер умел играть не только шута. Что-то в его настоящем голосе зацепило абсолютно каждого. Возможно, потому что в этом голосе звучала настоящая боль, не скрываемая за шуткой. — Моя любовь, сегодня нам придётся умереть! А смерть придёт и будет в карие глаза смотреть, И будет гром, кислотный ливень, ядовитый мрак — Когда в тебя влюблялся, было всё примерно так. Мне небо давит на ладони в невесомости! И если упадёшь, я буду на руках нести. Ты моя девочка, красива, как последний выстрел. Прошу, не бойся, ведь от пули умирают быстро! На расстрел, на заре От воды, от огня Я умру, я умру, я умру за тебя! Все глядели на него, как пораженные. По телу Какаши пробежал жуткий мертвенный холодок. — Так, вы… действительно любили ее? — тихо спросила Сакура. Ей показалось, что к горлу подступили слезы, однако она и сама не понимала, от чего. — Безумно, — ответил актер, подхватывая кружку чая. — Quelque chose ne va pas ici. — (фр. — Здесь что-то не так.) настороженно произнес Какаши. — Il nous détourne de l'essentiel. — (фр. — Он отвлекает нас от сути.) заметил Гаара. — Sakura, il se promène tout le temps autour de toi. Sois prudente. — (фр. — Сакура, он все время ходит вокруг тебя. Будь осторожна.) быстро пролепетала Темари так, чтобы понять мог только человек, хорошо знающий язык. Сакура кивнула и весело рассмеялась с притворным легкомыслием в голосе: — Верно, Темари, я тоже приметила след сентиментализма в этих строках. Весьма интересно. Вам обязательно следует издать какие-нибудь свои стихи, это особенный талант. К тому же, и псевдоним у вас имеется. «Тоби», это, верно, псевдоним? — Мое настоящее имя стерто на страницах истории, — мужчина начал жестикулировать еще ярче. — Забыто, не признано, растоптано в полях сражений… Впрочем, искусство слова будет жить всегда, а вы, миледи, как я вижу, весьма любознательны в тонких вопросах искус… Ох, простите! Простите мою неосторожность! — в ходе своего разгоряченного монолога Тоби неуклюже повел чашкой в левой руке и крайне неловко пролил треть остывшего чая на платье девушки. Со всей возможной деликатностью и неловкостью речи он начал раскланиваться перед Сакурой, пока та аккуратно поднималась с места. К девушке подскочила Темари: — До’рогая, я помогу. Сейчас же поп’росим отвести тебя в га’рде’робную. О, не стоит конфузиться, служанка поможет тебе п’ривести в по’рядок юбку. — Простите, я так неуклюж! — вновь притворным голосом воскликнул Тоби. — Ничего, ничего, я отлучусь, чтобы исправить это… — растерялась Сакура, — не стоит, Темари, все в порядке. Пусть девушка проведет меня в гардеробную. Сакура быстро отлучилась, пока в гостиной случилась некоторая суета. Спустя время Темари вновь завела разговор о политике, подали еще чаю, и в ожидании девушки разговор как-то вновь перешел в будничный свой лад. — Немцам не победить отчаянных французов, — весело утверждал Тоби, — вспомнить только Наполеона, едва не покорившего всю Европу. — Bonaparte все равно был в конечном счете свергнут, — скептично проговорил Какаши, — наши войска могли ведь одолеть его, хоть в некоторой степени они куда способнее западного вооружения. — Наши войска никуда не годятся, господин генерал. Вы, как человек, знающий это дело, должны хорошо понимать. К сожалению, власти используют бойцов как пушечное мясо. — Но сколько было громогласных побед, — добавил Саске, когда-то хорошо изучивший этот вопрос. — Победы победами, а жизни не вернуть, в этом вы правы. — вздохнул Какаши, — Однако наши люди, в сравнении с иными армиями, непременно самые решительные. Вспомнить тот же бой при Аустерлице, слышали о нем? Если бы не решительность наших солдат… — Не погибло бы сотни людей, — отрезал Тоби, — это не решительность, генерал. Это глупое безрассудство. — О вопросах менталитета спорить бесполезно, — вклинился в разговор Канкуро, — тогда потери были значительные с обеих сторон. Да и Франция давно признала свои ошибки. Великая Война в действительности сильно изменила всю Европу. Хотя несмотря даже на это, люди не перестают воевать за земли. — Такова суть людей, — печально кивнул Гаара, — человек не может без войны. — Впрочем, наш разговор совсем ушел в русло трагичное, — Тоби вновь поднялся с кресла, — быть может, стоит как-нибудь разбавить эту прозаику остроумной поэзией? Предлагаю вина. — Я п’рикажу лакею п’ринести лучшего вина, — Темари нехотя повела рукой. — Не стоит, миледи, не стоит. Не обижайтесь на мою откровенность, но вы, должно быть, куда менее опытны в вопросах хороших вин. Прикажите лакею отвести, и я принесу наилучший сорт из всей вашей коллекции. Какаши с недоверием взглянул на мужчину. Что-то неприятное различалось в его глазах. Однако Темари не придала тому значения, а напротив, решила, что это отличный повод ненадолго остаться наедине и обсудить ход «допроса», в котором их явно начинали обводить вокруг пальца. Требовалось срочно изменить тактику. Лакей не заставил себя долго ждать и почти сразу увел мужчину куда-то вперед вдоль небольших комнат, насквозь пропахших смолистым запахом старого дерева. Сакура переменила верхнюю юбку, вежливо поблагодарив служанку за помощь. Она стояла за узорчатой деревянной ширмой, руками проводила по новой юбке, уходящей в пол и расшитой прелестным золотым узором, и несколько минут любовалась собственным отражением в зеркале. Служанка вышла, а из-за двери послышался негромкий стук: — К вам можно войти, мадам? Девушка в последний раз глянула на собственное отражение, легким жестом поправила закрученные рыжие локоны у висков и громко ответила: — Да, я сейчас выхожу. В узенькую гардеробную прошел мужчина в маске, с бутылкой дорогого французского вина и двумя бокалами в руках, взгляд его мельком упал на крупное окно близ входа. По стенам комнаты располагались невысокие диванчики, напротив которых стоял небольшой столик и круглое навесное зеркало на стене, по краям украшенное медными орнаментами. — Еще раз прошу меня простить за мою ужасно несуразную неловкость, — он подошел к столику и выставил на него вино, — не хотите ли отпить со мной прекрасный напиток, вне нашей сегодняшней компании? Я бы очень хотел поговорить с вами тет-а-тет. — Не откажусь, — Сакура улыбнулась, а глаза ее загорелись хитрым огоньком. Она была более чем уверена, что мужчина влюблен в нее, поэтому и отпускает столь двусмысленные намеки. А если влюблен, то непременного выложит все, что скрыто за его непроглядным деревянным барьером. Он говорил столь сладко, что в голосе этом не звучало совершенно никакой опасности. Бутылка была уже предусмотрительно открыта, Тоби деловито разлил вино по бокалам. — Вы хотели о чем-то поговорить? — поинтересовалась девушка, выглядывая из-за его спины. — Да, есть многое, о чем бы я хотел с вами поговорить, — усмехнулся Тоби. Он казался совершенно не похожим на себя, словно откуда-то изнутри непроглядной лжи начинал шипеть истинный его облик. Ненадолго Тоби совсем закрыл собой бокалы. Раздался едва слышный щелчок, а затем он вновь начал наливать вино как прежде. На мгновение Сакуре показалось, что она почувствовала странный травянистый привкус в воздухе. Однако это произошло на одно лишь мгновение. — Я вас многим не понимаю, — улыбнулась Сакура, — вы, кажется, человек, вышедший из армии, а с другой стороны невероятно поэтичный. В вас куда больше поэзии, чем вы пытаетесь выдать. Мужчина протянул ей один бокал, левой рукой подхватывая другой. — Каждый человек носит свою маску, — он поднял руку как бы в честь тоста и обошел Сакуру вокруг, уводя ее взгляд за собой, — а я свою ношу напоказ. — Вы словно танцуете, — хихикнула Сакура. — Он волен взять И поменять Строку и с ней Смысл темы всей. — поэтично проговорил Тоби, — в этом заключается танец моего злобного гения. Вы ищете во мне разгадку, верно? О, милая, поверьте, вы далеко не первая. В каждом моем слове заключена загадка. — он сделал вид, словно подносит бокал к лицу и приподнимает маску. Сакура внимательно следила за каждым его движением, глаза ее немного прищурились, готовые поймать мгновение истины. Однако он на секунду замедлился и поднял взгляд. Девушка растерялась от неожиданности и быстро поднесла бокал к губам, чтобы собеседник ничего не заподозрил в ее пристальном внимании. В это мгновение на лестнице за дверью раздались шаги. Темари решила проверить причину столь долгого отсутствия обоих. — Прости, милая, ты ни в чем не виновата. Ты просто стала хорошим утешением и отличным средством уничтожения. Но тебе никогда не заменить ее. — Тоби засмеялся своим настоящим смехом, пробирающим тело, и резко отстранился, когда первый глоток был сделан. Бокал его со звоном ударился об пол, алые капли расплескались по ковру. Дверь в гардеробную отворилась, Темари успела застать лишь край черного сюртука актера, когда тот быстро соскочил по карнизу со второго этажа дома. Еще при входе Тоби приметил, что окна этого крыла выходят ко двору, а внизу расстелена огромная куча сена. Сакура согнулась в страшном кашле, с губ ее стекали остатки недопитого вина, которые она не успела проглотить, прежде чем яд оказал свое первое воздействие. Не в силах произнести ни слова, крупицами сознания девушка все еще понимала, что происходит вокруг, однако резкая боль в груди и жуткий кашель не позволяли ей говорить. На крики Темари в гардеробную взбежали все остальные. Позже на краю столика обнаружили две мелкие капли чернильного цвета. По ним Канкуро и определил сок цветка Аконита, которым было совершено отравление. Раскачиваясь, Сакура едва стояла на ногах, опираясь о локоть Темари. Первыми в комнату забежали Канкуро и Гаара. Долго объяснять происходящее им не пришлось, юноши без лишних слов подхватили Сакуру за обе руки и уложили на первый попавшийся диванчик. За ними по лестнице вбежали Какаши, Саске и Наруто. Последние в основном лишь крутились вокруг Канкуро в бесполезной попытке чем-нибудь помочь. — Не думал, что мое увлечение однажды пригодится на практике, — в спешке успел бросить старший француз, пока вокруг бегали слуги с водой и салфетками. — Я за фельдше’ром! — крикнул Гаара брату и тут же сбежал вниз по лестнице. Знания Канкуро в действительности пришлись весьма кстати. Спасти девушку от яда Аконита оказалось практически невозможно, однако облегчить мучительный эффект Канкуро удалось. Рядом оставалась Темари, которая в перерывах между криками на растерянного князя не оставляла попыток говорить с Сакурой и пытаться докричаться до ее сознания сквозь туманную дымку забвения, с каждой минутой все больше подступавшего к глазам девушки. Влажные рыжие волосы сбились на разгоряченных висках, начинался жар. Мертвенно бледный холод залил лицо Сакуры, а каждый вздох давался с огромным усилием. Казалось, словно время замедлилось в сотни раз, голоса из реальности чуть слышно доносились до нее. Тоби действовал хитро и расчетливо. Однако сам мотив казался совершенно безрассудным. В последний миг он решился отравить именно ее, потому что желал для Какаши самой страшной мести из всех возможных. По собственному опыту Тоби знал, что смерть — далеко не самое страшное. В смерти свобода. Бессмысленная жизнь куда страшнее. Он оставил последний подарок старому другу, некогда принятый и от него самого. Сцена предсмертных мучений любимого человека — вот, что выбрал актер в качестве худшей кары. Будучи не в силах совладать с внутренним огнем ненависти, в последний миг он отошел от изначального плана по убийству гвардейца, предпочтя чувство разумному решению. Впрочем, это сыграло верно. Истребить человека морально — куда более изощренный и жестокий способ вывести его из игры. Оцепеневший от ужаса Какаши первостепенно метнулся к Сакуре, однако быстро рассудил, что его бессмысленная паника делу не поможет. В то время как юные французы пытались привести девушку в сознание, гвардеец решился отбросить эмоции и действовать так, чтобы ни один миг этого страшного часа не был упущен. Он подскочил к окну и прыгнул вслед за беглецом. На все это решение хватило не более минуты, а позади лишь раздался пораженный голос князя: — Генерал Какаши! — Он пошел в погоню, — граф отдернул Наруто от окна. Какаши в действительности приземлился на огромный стог сена, после чего подскочил к конюшне, вход которой располагался совсем рядом, и подхватил единственную заседланную лошадь — высокого белого жеребца. Не раздумывая, он бросился следом за Тоби, который удалялся в направлении кромки леса. Беглец спешно переходил в галоп, оставляя глубокие следы в непролазных сугробах, раскинувшихся всюду вдоль дороги. В лицо Какаши обжигающе бил ветер, холодеющий ужас в груди подстегивал его с еще большей силой вцепиться бедрами в седло, стремена которого были спущены не по размеру. Он совершенно забыл об этом неудобстве, с силой ударяя ногами по жеребцу, все больше прибавлял ходу. Тоби начинал маневрировать среди тонких деревьев, однако взгляд гвардейца ни на миг не отрывался от лошади впереди, мрачным пятном чернеющей на фоне искрящихся снежных ветвей. Вновь застыл все тот же ком в горле, как и тогда, несколько лет назад, когда в ушах звенел страшный крик Рин перед падением на землю. Какаши не чувствовал слез, застилавших глаза, в спешке погони старался выбросить из головы случайные слова Канкуро: «От Аконита невозможно спасти». Сейчас главное — догнать и схватить. Иначе все зря. Наруто тоже не желал безмолвно смотреть, как обессиленная девушка хрипит в бесполезных попытках выговорить слова. Однако и помочь делу он явно никак не мог, Канкуро и без того прикладывал все возможные усилия в ожидании фельдшера. Поэтому и князь не заставил себя долго ждать. Чувствуя свою непригодность в вопросе медицинском, он решил, что в вопросе погони окажется куда сподручнее. Наруто выскочил из комнатки, подхватив Саске за рукав узкого сюртука: — Бегом, за ними! — Куда? — Поможем Какаши. Что, если этот гад окажется сильнее его? — Сильнее Какаши? — с недоверием проговорил Саске, сбегая вниз по лестнице вслед за князем. — Ну, а кто его знает? Черт, все равно бежим, некогда нам просто ждать! За Какаши и Сакуру мы что угодно сделаем, верно? — граф кивнул, — Быстрее, Саске! — Гляди, чтобы тебя самого новый удар не хватил. Вдвоем они выскочили на первый этаж, Наруто едва не поскользнулся на повороте в спешке. У самого входа Саске резко свернул вправо, с силой уводя князя куда-то в коридоры.  — Ты чего это? — воскликнул юноша. — Голыми руками на казака идти собрался? Где-то там должна быть кухня, я видел, куда слуги ходили. Лишних вопросов Наруто задавать не стал. Предположение подтвердилось, и за ближайшим поворотом дома показалась маленькая кухня. Две молодые служанки испуганно вскочили и отбежали к стене, ошарашенные столь неожиданно вбежавшими юношами. Те даже не взглянули на девушек, князь подскочил к кухонным шкафам и впопыхах схватил первый попавшийся на глаза крупный нож. Обернувшись, Наруто не смог не усмехнуться на представшую пред ним картину: Саске снимал с крюка на стене тяжелый, местами поржавевший мясницкий топор. — Ты серьезно? — проговорил князь, пробегая мимо него к выходу. — Да, серьезно. Не смейся, иначе в этот раз не промахнусь. Расстояние между лошадьми сокращалось. Разъяренный гвардеец переходил на галоп, белоснежный жеребец едва ли не летел над сугробами, оставляя за собой истоптанные комья снега. Заслышав приближающийся грохот стремян и топот копыт, Тоби все больше начал вилять среди тонких деревьев, однако из-за высоких сугробов удавалось это крайне трудно, к тому же подобный маневр лишь замедлял ход в нынешнем положении. Пришлось вернуться на широкую дорогу, а Какаши тем временем уже почти нагнал беглеца. Одной рукой придерживая поводья, другой он достал из прикрепленного к поясу кожаного чехла небольшой армейский пистолет. Несмотря ни на какие эмоции, грызущие изнутри, брать преступника следовало живым, поэтому Какаши принялся стрелять по лошади. При столь быстрой езде попасть по ногам едва удавалось, к тому же тратить пули было ужасно нецелесообразно. Мужчина пригнулся к шее коня, выждал удачный момент, когда лошади вновь приблизились друг к другу и выстрелил во всадника. Пуля прилетела удачно — Тоби резко затормозил, а правая рука его обездвижено упала вниз. Однако странная вещь бросилась в глаза гвардейцу, который тоже резко остановился на расстоянии пяти шагов: выстрел совершенно точно ударил по правой руке, приблизительно на стыке локтя и предплечья, в идеальном случае — в сустав. Рука, словно кукольная, повисла вниз, однако на снег не упало ни одной капли крови. Но и для беглеца никакой выгоды не было в том, что Какаши выстрелил в ненастоящую руку. Он в действительности попал на место стыка искусственного локтя и предплечья, поэтому пуля значительно повредила механизм, позволяющий управлять движением протеза. Теперь это была лишь ненужная обуза. Тоби развернул коня лицом к своему преследователю, однако явно не для того, чтобы сдаться. С полминуты они прожигали друг друга глазами, после чего актер резко направил кобылу прямо в коня Какаши. Белый жеребец громко заржал, начал махать головой и подпрыгивать. От неожиданности гвардеец едва не вылетел из седла, в котором и без того держался с большим усилием. Подобная резвая езда была ужасно непривычна для аристократа, выезжавшего, пожалуй, только для охоты. — Ха! — торжественно рассмеялся Тоби, — Ты все еще совсем не умеешь управляться с конем, идиот! Какой позор приняла наша гвардия! Одной рукой он выхватил из-за ремня нагайку, резко распустил ее и, звонко рассекая воздух, ударил прямо у носа белого жеребца. Тот поднялся на дыбы. Какаши подался вперед в попытке усмирить взбесившегося коня. — Зачем, зачем ты это сделал?! — разъяренно кричал гвардеец, вновь направляя на него пистолет, — Теперь ясно, что театр — оппозиция, но зачем вам понадобилась ни в чем не повинная дама? — Театр? — с деланным удивлением повторил Тоби, — Я уже с месяц не имел никаких дел с этими отребьями. Оппозиция куда выше какого-то театра, вам нас не найти уже! Актеры не смыслят ничего в радикализме, они пешки в моих руках. Они лишь выступают на сцене за скудные деньги, а в остальном дело за моим кругом. Своим необдуманным решением и этой погоней литератор уже давно обличил себя. Однако он понимал, что если идти ко дну, то ни в коем случае нельзя забирать с собой остальных. Один Тоби сможет залечь во тьму и скрыться от властей, но главное, чтобы Союз продолжал действовать, и тогда свершится план. Все должно быть сделано ради осуществления их правды. Ради свободы, в которую верила Рин. — Плевать на театр! — вскричал Какаши, — Зачем ты убил ее? Отвечай, иначе я выстрелю прямо сейчас! — Стреляй! — мужчина расправил плечи и поднял руку вверх, спокойно высиживая на коне без лишней поддержки, — Стреляй, я мертв давно! И прежде, чем задавать мне этот вопрос, задай его себе. — он проговорил с медленной и холодной расстановкой, выкраивая каждое слово с садистским наслаждением: — Зачем. Ты. Убил. Ее? За что, Какаши? Какаши застыл как пораженный. Страшная мысль, посетившая его еще в самом начале этой встречи, вновь взыграла с новой силой. Голос был до боли знакомый. — Молчишь? А я отвечу. — перед глазами одного из самых ненавистных людей, перед глазами предателя Тоби совершенно потерял всякий контроль над собой, — Ты убил, потому что ты был трусом! Ты трус, Какаши! Ты мог все изменить, но ты не сделал того. Предпочитая эту проклятую власть живым людям, ты обрек себя на вечное забвение. Ты убил ее за мятеж, а я убил лишь ради мести. Потому что все мы низки. — Кто ты? — не своим голосом крикнул гвардеец, трясущейся рукой направляя на него пистолет. — Я — твоя совесть. Я вышел прямиком из Ада, чтобы взглянуть в твои глаза и спросить: какого это, предать себя, Какаши? Какаши выстрелил вновь. Затем еще раз. Мужчина начал уклоняться в стороны и подхватил поводья, чтобы бежать. Однако позади послышались новые шаги. Тоби не успел вовремя среагировать, когда прямо перед копытами появились две невысокие фигуры: Саске и Наруто пришли для окружения. Пришли, конечно, не в самом лучшем вооружении, однако даже то, что имелось в их руках, могло в разы замедлить преступника. Оба они угрожающе выставили оружие перед собой, чтобы беглец не решился двинуть вперед коня. Два внушительных лезвия блеснули в воздухе. — Генерал, мы к вам на помощь! — крикнул князь. — Я из рода Учиха. Сделаешь что-нибудь, и тебя убьют, не задумываясь. — угрожающе процедил Саске. — Прекрасно помню о вашем происхождении, милый граф. Однако боюсь вас разочаровать, но ни вас, ни вашу семью я не боюсь. Вы смешны в своей наивности. Тоби с силой ударил длинной нагайкой. Хлыст с жутким свистом рассек воздух, задел несколько тонких черных веток, с которых посыпались комья снега, и попал лишь по рукам князя, оставив на пальцах его яркий алый след. Тот от неожиданности уронил под ноги нож. Наездник замахнулся вновь, чтобы в этот раз ударить прямо в цель — метил он в глаза юношам. Позади вновь раздались выстрелы, в ответ на которые Камуи начала скакать на месте, под ногами лошади разлетались в разные стороны крупные снежные комья. Наконец одна из пуль Какаши попала в левое предплечье. Отмахиваться нагайкой теперь было практически невозможно, потому что без физической силы она оказалась бесполезна. — Чего вы хотите? — крикнул из-за его спины гвардеец, — Чего хочет оппозиция? — Правды и свободы. — Тоби чувствовал, как на нем расшатывается маска. — Сдавайся и мы тебя не убьем! — в отчаянии крикнул ему князь. Однако преступник не слушал его, он крепко обхватил седло ногами и раненой рукой попытался обскакать окружение. Саске и Наруто подскочили на месте — упускать его было ни в коем случае нельзя, иначе и жертва Сакуры оказалась бы бессмысленной. — Я надеялся, этого делать не придется, — быстрым полушепотом проговорил Саске и перекрестился, — но вопрос требует действий, так что Бог простит. Стой, подлец! — он резко закричал не своим голосом, замахнулся и с силой кинул топор, целясь в голову Тоби. Провернувшись дважды в воздухе, тупой стороной он ударил в «переносицу» деревянной маски. Удар был рассчитан уверенно и метко, поэтому даже тупая часть тяжелого топора расколола маску надвое. Лошадь вновь поднялась на дыбы, однако от неожиданности и резкого удара в голову мужчина потерял прежнее равновесие в седле. Этого мгновения стало достаточно, чтобы навзничь повалиться в снег. — Да ну тебя, Саске! — торжествующе засмеялся князь, радостно обнимая друга, — И правда ведь не промазал! Какаши соскочил с седла и подбежал к упавшему человеку, который едва мог приподняться со снега. Пистолет он из рук не выпускал. Страшное оцепенение поразило его. Лицо, правая часть которого оказалась изуродована страшными шрамами, едва ли напоминало того человека, воспоминания о котором Какаши трепетно проносил сквозь многие годы. Черные глаза совершенно потухли, и несколько мгновений казалось даже что это кто-то другой. Ужасно не хотелось признавать, что пред ним тот, кто некогда пожертвовал жизнью ради общей победы. Человек, который когда-то весело подшучивал над своим лучшим другом, травил анекдоты и уверенно кричал бранными словами даже в лицо смерти. Который вдохновлял и любил. Который даже перед самой отчаянной смертью верил в свою мечту. Теперь в его глазах виднелась лишь мутная пелена забвения. — Обито? — гвардеец словно не решался подойти. — Ну, а кто же еще, не Учиха Мадара ведь. — печально улыбнулся мужчина, — Черт с тобой, Какаши, даже в последнем бою я столь глупо повалился. — Обито?! — подскочил к ним Саске, — Учиха Обито? Это тот, который под Аустерлицем погиб? — И тот, который в жандармерию не пошел, Саске. — прохрипел Обито. Снег вокруг испачкался в крови. Какаши подхватил старого друга и занес его руку над своим плечом. — Вы его знаете? — удивленно проговорил князь. — Позже вопросы. Я сам немало поражен, признаюсь честно. Сейчас его требуется доставить в особняк. Этот человек нам нужен живым. — он несколько замешкался, но все же не выдержал. Наигранную холодность сменило искреннее негодование, переплетающееся с отчаянным испугом, — Какого черта, Обито? Что с твоим лицом? Где ты был все это время? Я думал, что ты умер! Я все эти годы думал, что ты умер, а ты… являешься здесь, слагаешь речи. Черт, ты же убийца! — сдержать шквал эмоций не удавалось. Слишком многое произошло и слишком многое пронеслось пред глазами. И теперь вновь его давно погибший друг лежит пред ним, перепачканный в крови и отчего-то так же решительно и странно улыбается, словно знает, что впереди его ничего не ждет, но это уже давно не пугает. Обито хорошо понимал, что станет следствием его поимки. И, если остальных театралов еще можно прикрыть перед жандармами при помощи связей Мадары, то его судьба теперь совершенно точно определена. Какаши чувствовал, как вновь, равно как и в тот день, к горлу подбирается ком. Мысль о том, что его друг жив, что он убил самое дорогое, что осталось в жизни, разрывало грудь изнутри. В один момент Какаши совершенно точно понял мотив Обито. Жить с чувством пустоты многие годы в действительности невыносимо, однако куда больше обжигает внутренняя обида от всего того противоречия, что совершают когда-то близкие сердцу люди. — Все мы убийцы. Все, кто бывал на войне, Какаши. Мы вновь сошлись с тобой в бою, словно две великие эпопеи. Помнишь наше последнее общее сражение? Ты видел небо, а я видел лишь черный диск солнца. Я действительно погиб тогда. Моя душа навсегда осталась там. Теперь мне нет места ни среди живых, ни среди мертвых. Но я всего лишь хотел исполнить последнюю просьбу Рин. Ты кажется забыл об этой мечте, но я всегда хранил ее, ведь Рин будет жить, пока жива ее воля. А она всегда мечтала переменить страну, подарить народу слово и голос. На кончик носа Обито упала маленькая капелька слез.