Исключение из правил

      Чуя не любил трущобы, сколько себя помнил. Узкие петляющие улочки, щербатый асфальт; мусор; припаркованные как попало дряхлые автомобили; выцветшее белье, растянутое в проулках между этажами на веревках, и бесконечное переплетение тысяч проводов, опутывающих обветшалые грязные дома, словно паутина гигантского арахнида.       Жизнь в трущобах по всему миру не несла никакой романтики, только уныние, хаос и болезни, и без приказа по собственному желанию Чуя в жизни не стал бы здесь появляться, но, к сожалению, выбор у него был невелик — ему срочно требовалась помощь человека, который скрывался в этих местах уже год после бегства из Портовой мафии.       Хотя, говоря по правде, не так уж Дазай и скрывался. Это только первые полгода о нем не было вестей, затем сведения стали появляться по мере того, как Дазай сам переставал соблюдать осторожность. Его видели в местных едальнях и барах, подпольных курильнях и притонах, где он забывался в опиумном дыму или в объятиях шлюх, либо убивал время за игрой в покер, го и маджонг в компании местных бандитов, расписанных татуировками, как драконьей чешуёй.       Дазай не скрывался. Он как будто говорил: мне наплевать, если вы придете за мной. Хотите мою голову — вы знаете, где меня искать. Своим поведением он словно бросал Портовой мафии вызов, что было вполне в его духе, но Мори приказал разведке ничего в отношении Дазая не предпринимать — за ним наблюдали, но и только. Зато Чуя хотя бы знал, где его можно найти.       Он остановился посреди грязного темного переулка, заставленного дешевыми скутерами, велосипедами и переполненными мусорными контейнерами, напротив облезлой металлической двери с замазанным краской номером. Озираясь украдкой, надавил пальцем на дверной звонок. Его не отпускало чувство, что за ним наблюдают. В переулке было пустынно и тихо, хотя монотонный гул мегаполиса доносился и сюда. Где-то неподалеку лаяла собака, надрывно на одной ноте плакал младенец, в просвете на выезде из переулка мелькали далекие людские фигуры, машины и трехколесные повозки. Казалось, никому нет дела до Чуи, и, может, так оно и было, и ощущению опасности за спиной он был обязан обострившейся за последние недели паранойе.       Ждать пришлось долго. Так долго, что рука устала давить на звонок, а желание, забив на всякую осторожность, вынести дверь росло в геометрической прогрессии. В конце концов, он не знал, в каком состоянии находится Дазай. Не пропил и не утопил ли в наркотическом угаре последние мозги в своем маргинальном уходе от жизни. Может, он спит сейчас в своей берлоге обкуренный в хлам, пока Чуя на его пороге пытается изображать из себя вежливого гостя. Но за секунду до того, как он решил взломать дверь, из-за неё донеслись неторопливые шаги и знакомый приглушенный голос, в котором звучало недовольство:       — Да хватит трезвонить! Кому там неймется… Будто пожар, вашу мать.       Зазвенели цепочки, лязгнула замочная щеколда, и дверь распахнулась наружу сразу, как будто хозяин дома не считал нужным проверять, кто явился к нему в такую рань. Дазай возник на пороге, босой и взлохмаченный со сна. На нем были только домашние брюки и расстегнутая, явно наброшенная второпях мятая рубашка. Ослабшие бинты сползали с запястий, неровными полосами покрывали грудь и живот, так что в просветах была видна голая кожа.       — О как… — завидев Чую, саркастично произнес Дазай и, скрестив руки на груди, привалился плечом к дверному косяку. — Надо же, какие большие люди пришли по мою душу.       Чуя поморщился.       — Не паясничай, — мрачно сказал он. — Я по делу.       — По делу? Ко мне? — Дазай насмешливо вскинул брови и ядовито улыбнулся. — Я давно не в игре, Чуя, и тебе это известно лучше других.       Чуя с досадой нахмурился, подавляя желание развернуться и уйти, оставив этого ублюдка и дальше наслаждаться своей просраной жизнью. Бегство напарника до сих пор оставалось для Чуи больной темой, которую он не желал поднимать. По крайней мере, не сейчас, после того как неделю потратил на то, чтобы убедить себя обратиться к нему за помощью.       — Ты дашь мне войти или так и будешь держать на пороге на радость соседям? — с раздражением спросил он.       Дазай бросил на него долгий непроницаемый взгляд и молча посторонился, давая дорогу. Чуя быстро вошел в дом, после чего Дазай закрыл за ним дверь.       — Иди за мной, — сказал он, и двинулся вглубь темной прихожей, заставленной какими-то корзинами и ящиками. Поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Комната, в которую он привел Чую, была больше, чем можно ожидать от жилья в трущобах. На самом деле, Чуя бы не удивился, если бы выяснил, что Дазай ютится на трех татами с общими на весь этаж кухней и туалетом. Но соседей у Дазая не оказалось. А вот гости были.       — Ой! — сидящая на постели растрёпанная нагая девушка лихорадочным жестом подтянула к груди одеяло. Грудь у неё, как успел заметить Чуя, была красивой, полной и округлой. Да и сама девушка была весьма миленькой — во вкусе Дазая — невысокой, с чистым невинным личиком, большими глазами и тонкой фигуркой. Впечатление портила татуировка на плече, выдававшая, что девушка была представительницей древнейшей профессии, работавшей на кого-то из местных воротил.       — Веселье окончено, милая, — сказал ей Дазай. Поднял с пола бордовое женское кимоно и бросил на кровать. — Ко мне пришли. По делу. И ты не захочешь быть здесь, когда мой знакомый за это дело возьмется.       Шлюха оказалась смышленой. Бросив на Чую испуганный взгляд, она быстро завернулась в свою одежду, подхватила с пола сабо и метнулась к выходу, на секунду притормозив возле Дазая, чтобы вытащить из его пальцев сложенную в несколько раз купюру.       — Опустился до продажной любви, Дазай? — не удержавшись, съязвил Чуя, которого эта сцена задела. Конечно, он знал, что бывший напарник не страдает в своем добровольном изгнании, но одно дело знать, а другое — видеть.       — Шлюхи — святые женщины, которые дарят ласку всем страждущим, не разделяя на красавцев и уродов, — философски заметил Дазай, направляясь в сторону зажатой в углу покосившейся кухни, один вид которой наводил на мысль, что её не меняли с прошлого века. Лак на деревянных столах и ящиках стерся. Облезлая посуда громоздилась на полках безо всякого порядка. С потолка свисал на цепи пузатый латунный чайник. Ухватившись ладонью за ручку чайника, Дазай наклонил его и приник губами к носику, жадно хлебая из него остывший кипяток. Потом плеснул воды на ладонь, умыл лицо и встряхнул взлохмаченной головой, словно пытаясь прийти в чувство.       Чуя нахмурился и отвернулся, не желая смотреть на это. Вид встрепанного, помятого со сна и, похоже, еще и похмельного бывшего напарника не приводил его в восторг. Как и его новый образ жизни в целом.       В ожидании, пока тот очухается достаточно, чтобы быть готовым к разговору, Чуя прошелся по комнате, рассматривая убежище Дазая, которое можно было обозначить одним словом: убогое. Окнами комната выходила на восток, так что яркий утренний свет едва проникал сквозь дешевые рулонные жалюзи из бамбуковых циновок. Под окнами стоял деревянный помост с ящиками, на котором лежал смятый двуспальный футон, одеяла и подушки. За секционной ширмой у дальней стены виднелся угол чугунной ванны, над которой, растянутое на веревках, сушилось белье. Покрытый циновками дощатый пол, потолок и оштукатуренные стены потемнели от времени, хотя все поверхности были достаточно чистыми, чтобы понять — здесь кто-то убирается, и вряд ли это делает сам Дазай. Впрочем, что Чуя знал о его жизни теперь, когда от идеального образа исполнителя комитета не осталось и следа?       Его внимание привлек поплывший по комнате будоражащий запах марихуаны. Чуя резко обернулся, в изумлении глядя, как Дазай, сидя на деревянном табурете возле стены, с удовольствием затягивается характерного вида самокруткой.       — Ты можешь без этого?! — рассвирепев, рыкнул Чуя, с трудом подавив желание ринуться к нему, выхватить косяк и, швырнув на пол, затоптать ботинком. — Я здесь не за тем, чтобы любоваться на твою обкуренную рожу!       Дазай неторопливо выпустил дым из легких, откинулся спиной на стену и поднял на Чую холодный пустой взгляд, в котором клубилась тьма.       — А ты, значит, хочешь, чтобы я был в ясном сознании, пока ты будешь делать то, за чем пришел? — спросил Дазай и его насмешливая улыбка сделалась горькой. — Жестоко. Ну, хоть расскажи, как это будет. Что Мори для меня приготовил, раз уж послал ко мне тебя?       — Да что ты несешь? — с досадой выпалил Чуя. — Причем здесь Мори? Я же говорил, что пришел по делу!       — Хочешь сказать, твое дело — не в том, чтобы устранить меня, — уточнил Дазай.       — Нет, блядь! С чего ты взял?!       Они уставились друг на друга в молчании. Дазай смотрел на него, высоко вскинув брови, будто и впрямь был удивлен чужим негодованием.       — Действительно, — прохладно ответил он. — И с чего бы отступнику думать, что лучший ликвидатор мафии придет к нему за чем-то иным, кроме как для исполнения приговора. До чего нелепая мысль.       Чуя подавил вздох и потер ладонью лоб.       — Я здесь не за этим. Мне… Мне нужна твоя помощь, — сделав над собой усилие, выдавил он из себя и поморщился от того, как жалко это прозвучало.       Внутренне он был готов к тому, что на него сейчас обрушится град насмешек. Ждал их, не веря, что Дазай упустит возможность пройтись на этот счет. Ему вдруг сделалось тошно от себя. Тошно ждать унижения, в котором Дазай утопит его своим ответом. В эту секунду он жалел, что решил прийти сюда, хотя отступать было поздно. И потому Чуя ждал, стиснув зубы, ждал, что Дазай скажет, готовый врезать ему и уйти в любую секунду. Но Дазай молчал, изучая его напряженное лицо нечитаемым взглядом, пока наконец не спросил:       — Помощь нужна тебе? Или Портовой мафии?       — Мне лично, — разжав сведенные челюсти, прохрипел Чуя.       Дазай отвел взгляд, устремив его на закрытое циновками окно.       — И что у тебя стряслось? — ровно спросил он.       — Меня хотят убить, — процедил сквозь зубы Чуя.       Дазай хрипло рассмеялся, будто услышал шутку года.       — Убить тебя? Чуя, половина кланов в этом городе мечтает об этом. А вторая половина жаждет заполучить тебя к себе на службу. С каких пор это стало проблемой?       — С тех самых, как на меня открыли охоту, — огрызнулся Чуя. — Я не могу круглосуточно держать свой дар активированным, не зная, откуда ждать удара. Прятаться за спинами телохранителей или отсиживаться в укрытии я тоже не хочу. Так что да, для меня это проблема! И мне нужны твои мозги, чтобы её решить!       — И почему же ты пришел с этим ко мне, а не к Мори? — пристально взглянул на него Дазай. — Его мозги не хуже. К тому же, это его ты почитаешь превыше всех, а мне в вашем трогательном союзе места не нашлось. — склонив голову к плечу, он вкрадчиво продолжил: — Так почему я, Чуя? Неужели ты вдруг перестал верить Мори? Подозреваешь его? Думаешь, это он организовал охоту на тебя?       — Что?! Нет, конечно! — с возмущением выпалил Чуя. — Мори тут ни при чем. У него нет никаких причин убивать меня!       — Тогда почему я, а не он? — жестко повторил свой вопрос Дазай. — По всем правилам ты должен был пойти за помощью к своему ненаглядному боссу, а не к опальному бывшему партнеру, с которым тебе не то что сотрудничать, а даже здороваться нельзя без риска для репутации.       — Я не хотел выставлять себя идиотом перед ним, ясно? — резко ответил Чуя. — Со стороны эта история выглядит как бред сумасшедшего. Я уверен, что меня хотят убить. Но никак не могу это доказать!       На самом деле это была не единственная причина. Сама по себе неспособность решить проблему своими силами являлась слабостью, которую он не хотел демонстрировать Мори. Обратившись за помощью к боссу, Чуя признал бы, что есть нечто, с чем он не может справиться самостоятельно. Это было недопустимо. И пусть, придя к Дазаю, Чуя расписывался в той же слабости, но уже перед ним, и все равно, выбирая из двух зол, Чуя выбрал бывшего напарника. Он надеялся, что не зря.       — А передо мной ты, значит, выставлять себя идиотом не боишься. Это даже льстит, — насмешливо фыркнул Дазай и, затушив косяк двумя пальцами, поднялся с места. — Ну что же, раз смерть откладывается, я хоть завтрак себе сделаю. Будешь яичницу?       — Я не голоден, — хмуро ответил Чуя, наблюдая за тем, как Дазай подходит к кухне; наклонившись, открывает дверцу одного из напольных шкафов, который оказался холодильником, чтобы вытащить оттуда лоток с яйцами и брикеты с дешевой ветчиной и сыром.       — Как знаешь, — равнодушно ответил Дазай, выкладывая продукты на столешницу. — Можешь начинать рассказывать свою «безумную историю». С чего ты вообще решил, что за тобой охотятся?..       Вот так слово за слово, под шипение запекаемых на сковородке яиц с тофу и ветчиной, Чуя выложил Дазаю всё.       История и правда отдавала абсурдом. Всё началось месяц назад на сходке кланов, где присутствовали наиболее значимые мафиозные организации города. Традиция устраивать ежегодные «балы» родилась после окончания войны Драконьих голов. Тогда в общей мясорубке полегло много якудза. И после победы над Белым кирином, к которой он и Дазай напрямую приложили руку, было заключено Большое перемирие. Кланы Йокогамы больше не хотели войны и подтверждали свои мирные намерения каждый год, устраивая общий сбор, на котором были запрещены распри и насилие. Запрет этот, конечно, постоянно нарушался, поскольку за минувшее с войны время кланы успели накопить друг к другу немало претензий, так что на каждой сходке какой-нибудь идиот в пьяном угаре неизменно лез на соседа с кулаками или розочкой от битой бутылки наперевес. Смутьянов, как правило, быстро успокаивали, вечеринка продолжалась, и всё равно Чуя терпеть не мог эти насквозь фальшивые сборища, где все присутствующие делали хорошую мину при плохой игре, хотя, очевидно, с трудом выносили друг друга.       Насколько он помнил, Дазай, пока был в мафии, также эти сходки не жаловал, пусть и не отказывал себе в удовольствии посмотреть на то, как попойки перетекали в оргии, где разомлевшие от саке и виски якудза начинали громко хохотать, сыпать скабрёзными шутками и в открытую лезть под кимоно приглашённым для развлечения гейшам и девочкам из эскорта.       Дазай, так же как Мори, находил чужие, выставленные напоказ низменные страсти достаточно забавными, а вот Чуя всегда старался уехать пораньше, не испытывая никакого желания любоваться на искаженные похотью пьяные рожи.       Впрочем, в этом году привычного сценария удалось избежать, поскольку клан, который в свою очередь занимался организацией праздника, предложил гостям другие развлечения. Были цирковые артисты, трюки с дикими животными, гадания и традиционные азартные игры. И вот участие в одной из таких забав и привело к тому, что Чуя оказался в числе приговоренных к смерти.       В действительности Чуя не собирался участвовать ни в чем подобном, но Элиза, которую хмурый вид Чуи невероятно огорчал, его практически вынудила. Она чуть ли не за руку притащила его к тому скользкому типу с его «мешком судьбы». Фокус был довольно простой. В мешке были кости с иероглифами, которые складывались в осмысленные слова и целые фразы, имеющие отношение к будущему человека. Чуя слышал, как женщины-якудза ахали и смеялись, читая свои послания. Сам же Чуя считал это шарлатанством, и подозревал в предсказателе одаренного, который при помощи своей способности подсовывал под руку играющим нужные кости. Особенностью игры было то, что среди костей была одна со значком глаза, вытащить который означало получить «от судьбы» предупреждение о скорой смерти. И тогда сопровождавшая «глаз» фраза становилась либо указанием причины смерти, либо подсказкой, как её избежать.       Чуя вытащил чертов глаз. Помимо него, этот знак вытянули еще трое высокопоставленных членов якудза из других кланов. И если один из них возмутился и едва не прирезал струхнувшего предсказателя за такое пророчество, то двое других отнеслись к предупреждению как к шутке. Сам же Чуя и не думал принимать дурацкое гадание всерьез. Единственное, чего он хотел в тот момент, это избавиться от назойливой заботы Элизы, поскорее покинуть сходку и забыть о ней до следующего года. Ему пришлось пересмотреть свое мнение о той игре, когда все трое из группы смертников погибли в течение следующего месяца при подозрительных обстоятельствах. Чуя был последним из тех, кто вытянул из мешка метку смерти. Пока что он был жив, но подозревал, что ненадолго.       — Значит, ты думаешь, что это заказные убийства, замаскированные под мистическую дичь, — подвел итог Дазай.       Он сидел на табурете за старым деревянным столом и с аппетитом уписывал свою яичницу. Чуя сидел напротив и перекатывал в ладонях чашку с зеленым чаем, который Дазай заварил в глиняном чайничке для них обоих.        — К чему такие сложности, Чуя? Без затей организовать человеку несчастный случай проще, чем устраивать трюки с мешком. Сперва надо было убедить того фокусника сотрудничать, разъяснить задачу, внедрить его в группу артистов, а на сходке проконтролировать, чтобы намеченные жертвы приняли участие в игре. Слишком ненадежно и хлопотно.       — Те, кто это организовал, хотели, чтобы жертвы знали, что скоро умрут, — убежденно заявил Чуя. — Они те еще садисты, эти ублюдки. Хотели, чтобы приговоренные мучились в ожидании: думали об этом, боялись, оглядывались. А мистику приплели, чтобы всё выглядело так, будто жертв судьбой пришибло. Письма с угрозами такого эффекта не дают. В этом случае ты всегда знаешь, что у тебя есть реальный враг из плоти и крови. А тут кого считать виноватым? Кому мстить? Высшим силам?       — Ладно, в этом есть смысл, — Дазай вытер губы салфеткой, отставил в сторону пустую тарелку и потянул к себе стаканчик с чаем. — Как умерли те трое?       — Первый напился и утонул в собственной ванной. Второго в состоянии аффекта зарезала любовница, когда он начал избивать её во время секса. Его возбуждали такие вещи. А тачку третьего протаранил потерявший управление грузовик. Машину размазало по стене здания, никто не выжил.       — Везде случайности, значит? — Дазай прищурился, размышляя о чем-то. — А ты не думал, что это действительно могли быть несчастные случаи, а не преднамеренные убийства? В конце концов, артефакты, созданные с помощью способностей, не такая уж редкость. Тот мешок также мог быть одним из них. Тогда предсказания — не подделка.       — Вот, видимо, те твари и хотят, чтобы все кругом в это поверили, — пробурчал Чуя. — А я нутром чую, что это полная лажа. Быть якудза, конечно, не самое безопасное дело, но в мирное время высокопоставленные члены кланов не мрут по трое в месяц. К тому же ты сам знаешь, как легко утопить пьяного человека в ванной. Как просто уговорить забитую, отчаявшуюся шлюху пырнуть любовника ножом, выдав это за самооборону. Или подстроить несчастный случай на дороге. Ты сам не раз проделывал такие штуки, когда тебе надо было убрать мешающих Мори людей так, чтобы комар носа не подточил.       — Я всего лишь рассматриваю все варианты, — задумчиво произнес Дазай, потирая пальцами виски. — А что было в предсказаниях тех троих?       — Ты думаешь, я следил за этим? — проворчал Чуя. — Естественно, нет. Но позже я наводил справки. Никто не помнит. Все слишком напились.       — А что было в твоем? — остро взглянул на него Дазай. — Хоть это ты запомнил?       — «Синий кит», — недовольно ответил Чуя. — Чушь какая-то. Меня китом придавит? Или, может, он меня сожрет?       — Киты питаются планктоном и мелкой рыбешкой, — рассеянно отозвался Дазай. — Даже ты не настолько крошечный, чтобы заинтересовать кита в гастрономическом смысле. И раздавить тебя китом не выйдет, ты сделаешь его одним ударом. Нет, тут смысл в чем-то другом…       Чуя моргнул, не зная, как реагировать. Дазай ухитрился оскорбить его в одной фразе, и отдать должное его силе в другой. И всё одновременно. Вместо ответа Чуя молча вскинул брови и поднес ко рту чашку с чаем, решив воздержаться от комментариев.       — Гуглил кита? — спросил Дазай.       — Конечно, — тихо фыркнул Чуя. — Помимо прямого значения, это еще и название песни канадской фолк-группы, логотип международной мусороперерабатывающей компании, круизная яхта одного итальянского миллионера, ресторан морской кухни в Саппоро, детский кружок лепки в Осаке, тонны мягких игрушек и прочей ерунды, которая абсолютно никак не связана со мной.       — Ладно, я наведу справки, — вздохнул Дазай. — А ты… Тебе есть, где залечь на дно, пока я ищу тех, кто за тобой охотится?       — Конспиративные квартиры мафии, — неохотно ответил Чуя, подозревая, что Дазая такой ответ не устроит.       — Я говорил о местах, которые никому не известны, — с нажимом произнес Дазай, — включая разведку Портовой мафии. Твои собственные убежища. Хочешь сказать, таких нет?       Должно быть, ответ был написан у Чуи на лице, потому что Дазай на секунду возвел глаза к потолку и с досадой сжал пальцами переносицу.       — Чуя…       — Что, блядь, Чуя? — раздраженно проворчал тот. — Чтобы отсидеться после какого-нибудь дерьма хватало и убежищ мафии. А прятаться от собственных людей мне, знаешь ли, никогда в голову не приходило.       — Ну и напрасно, — вяло огрызнулся Дазай, — уж мой-то пример должен был чему-то тебя научить. Ну, ничего страшного, — продолжил он, прежде чем Чуя успел ответить. — Это не та проблема, которую нельзя решить.       Поднявшись с места, он направился к спальному помосту, присел возле него на корточки и, выдвинув один из ящиков, принялся копаться внутри, выискивая что-то среди своих вещей.       — Вот, держи, — поднявшись на ноги, Дазай вернулся обратно и протянул Чуе на раскрытой ладони связку ключей с брелоком в виде маленькой собачки. — Это место до сих пор не засвечено. Там тебя никто не отыщет.       Чуя в изумлении уставился на брелок. Он узнал его мгновенно и сразу понял, к какой двери подходят эти ключи.       — Это что, шутка? — резко спросил он.       Лицо Дазая тут же сделалось жестким, взгляд налился непроницаемой темнотой.       — А в чем дело, Чуя? Вспоминать неприятно? — спросил он с едкой усмешкой. — Или, может, совестно?       Мгновенно вспыхнув, Чуя выхватил связку ключей из его руки.       — Мне нечего стыдиться, — зло сказал он, поднимаясь на ноги. — Из нас двоих только я никого не предавал.       Развернувшись на месте, он направился к выходу.       — Телефон дома оставь. И машину смени, — донесся ему в спину ровный голос Дазая.       — Не учи ученого, блядь, — пробормотал Чуя, сбегая вниз по ступенькам. Засунув ключи в карман пальто, он вышел на улицу и, захлопнув за собой дверь, быстрым шагом направился к выходу из проулка, на все лады костеря Дазая за то, что тот подложил ему такую свинью.       Он понимал необходимость укрыться в месте, о котором никто не знает. Было неизвестно, не проникли ли противники в его собственную организацию, и не было ли в рядах разведки тех, кто сливал информацию на сторону. Но он не верил, что у Дазая не было иных вариантов, кроме этого, — наверняка за год он успел организовать себе убежища по всему городу.       И всё же Чуя не мог не принять его вызов. Отказаться ехать означало признать, что память о событиях, связанных той маленькой квартиркой в Чайнатауне, к двери которой подходили лежащие в его кармане ключи, ранит его сильнее, чем оно того заслуживает.       Когда-то у Чуи была точно такая же связка. Пока он, вне себя от гнева и боли, не вышвырнул ее в залив, отрекаясь от прошлого так же, как ранее отрекся Дазай.       Чуя до сих пор помнил, как всё между ними начиналось. Как насыщенное взаимными подколками и оскорблениями соперничество, за которым они оба скрывали нереализованное сексуальное напряжение, после одной сложной и кровавой миссии вылилось в бурный адреналиновый секс. После этого они оба уже не смогли остановиться, вплавляясь телами друг в друга при каждой возможности. Необходимость в месте, где можно было уединиться без опасений быть раскрытыми, появилась почти сразу, и Дазай такое место для них нашел. Укромное убежище, которое стало их персональным раем на целый год. Здесь было всё: страсть, нежность, разговоры в постели до рассвета, самые безумные и стыдные эксперименты, признания, произнесенные шепотом в темноте… А затем Дазай всё разрушил. Просто ушел, оставив их отношения в прошлом. Оставив Чую и не сказав ему ни слова. Как будто тот значил так мало, что не заслуживал ни объяснений, ни даже sms-ки на прощание.       Чуя к такому оказался не подготовлен. Он вообще узнал о бегстве Дазая не сразу. В то время, пока Йокогама переживала нашествие Мимиков, Чуя кормил москитов в болотах Колумбии, куда Мори отправил его помочь их деловым партнерам разобраться с конкурентами, которые жгли поля коки и своими партизанскими набегами мешали бизнесу.       Чуя в гробу видал дрязги колумбийских наркокартелей, но ослушаться приказа не мог, и целый гребаный месяц гонял вонючих партизан по чертовым болотам, где не то что спутниковая связь, местная сотовая не работала. Он смог вернуться лишь после того, как ситуация стабилизировалась достаточно, чтобы быть уверенным, что бизнесу партнеров, а значит и поставкам, ничего не угрожает. Что Чуя почувствовал, когда, вернувшись, узнал о бегстве Дазая, он не смог бы описать никакими словами. Было больно. Очень больно. И Чуя кинулся искать причины, он хотел понять, что произошло, найти оправдания поступку напарника, который, бросив всё, исчез без следа.       Конечно, Чуя раскопал эту историю. Он всё понял: и стремление Мори ради блага Портовой мафии добиться цели, невзирая на средства, и непримиримость Дазая, который отказался работать под началом человека, обрекшего на смерть его лучшего друга. Чуя понимал их всех. Кто бы понял его? Дазай и Мори играли в свои взрослые игры, а Чуя… Что Чуя?.. До него, очевидно, не было дела никому. И от осознания этого было больнее всего.       Это было его слабостью, его ахиллесовой пятой. Единственная вещь, которая могла по-настоящему задеть его, ранить, уничтожить, — Чуя ненавидел, когда им пренебрегали. Он сложно сходился с людьми, но если уж пускал кого-то в сердце, то ради этого человека был готов вывернуться наизнанку, свернуть не одну гору, положить к ногам весь мир. Естественно, что от тех, кто демонстрировал ему такое же расположение, он ждал не менее серьезного отношения. Это была ошибка, грабли, на которые он наступал из раза в раз. Но Чуя просто не понимал, как иные могут сегодня клясться в любви и вечной дружбе, а завтра забывать о другом человеке, как о ком-то постороннем.       Первые полгода Чуя думал, что Дазай мертв. Только это могло быть приемлемым объяснением его молчанию. Мертвые не способны взывать к живым. Они не могут дать знать о себе или указать место, где лежит их медленно разлагающееся тело. Думать так о Дазае было нестерпимо, но эта версия хотя бы оправдывала его. И внутренне Чуя был готов, что однажды ему сообщат, что труп его бывшего напарника нашли в какой-нибудь канаве.       К чему он оказался не готов, так это к тому, что однажды узнает, совершенно случайно, из попавшегося ему на глаза рядового рапорта, что Дазай не только жив, но и находится в Йокогаме, ведёт разгульную жизнь в трущобах, бухает, курит дурь, водит к себе шлюх, играет с местными бандитами в азартные игры, и, да, — ему, очевидно, наплевать на брошенного напарника. И, да, ему нет дела до того, что Чуя полгода не находил себе места, думая, что тот мертв. Пренебречь — вальсируем! Дазай вальсировал на краю жизни, а Чуя… Когда он узнал об этом, то в полной мере прочувствовал, что это такое — быть забытым, незначительным, выброшенным за ненадобностью на свалку. Тогда Чую накрыло яростью и обидой — настолько сильными, что он на неделю ушел в алкогольный штопор, пока не очнулся в какой-то момент, измученный и опустошенный — с рваной дырой на месте сердца. Он не знал, сможет ли поверить еще хоть кому-то и хоть когда-нибудь.       Следующие месяцы Чуя потратил на то, чтобы собрать себя по частям. И ему даже удалось — Чуя был не из тех, кто стал бы вечность размазывать сопли и страдать над своим разбитым сердцем. Чуя решил, что выше всего этого, что Дазай не стоит того, чтобы рвать себе душу на куски из-за него. Что он поступит с Дазаем так же, как тот поступил с ним — просто забудет его и всё, что их связывало.       Чуе удалось, хоть это и стоило ему больших усилий. И отправляясь на сегодняшнюю встречу с Дазаем, он был почти спокоен, зная, что их общее прошлое больше не властно над ним. Чуя решил, что раз всё равно не может обойтись без помощи этого ублюдка, то он придет к нему как к человеку, с которым ранее работал вместе, но и только. Никаких чувств, никаких намеков на прежнюю близость — ничего, кроме дела. И потому, когда Дазай, достав гребанные ключи, почти швырнул ему в лицо их прежние отношения, Чуя разъярился. По его мнению, Дазай был последним человеком, который имел право говорить об этом, после того, как сам же эти отношения разрушил.       — Ну ничего, — зло процедил он, садясь за руль неприметного старого седана, который взял напрокат специально ради этой поездки. Разъезжать по трущобам на любой из своих броских тачек было все равно, что повесить на капот светящуюся мишень. Не говоря о риске, что машину угонят уже через минуту после того, как Чуя от нее отойдет. — Думаешь, ты можешь задеть меня этим? Да черта с два. Стреляешь вхолостую, Дазай. Я давно это пережил.       Он не сомневался, что Дазай не откажется от согласия помочь ему, несмотря на напряженный финал их встречи. Дазай всегда был профессионалом, и дела с личным не смешивал. В работе он был неизменно хорош, а то что в личном оказался полным дерьмом — так что же с тем поделать? Дерьмо случается. И в этот раз оно случилось с Чуей. Винить в этом было некого, разве что гребанную суку-судьбу, которая заставила его полюбить человека, которому эта любовь оказалась не нужна.