Исключение из правил

      Китайский квартал возле порта Йокогамы был одним из самых пестрых и переполненных туристами мест в городе. Яркие краски, черепичные крыши, украшенные резными драконьими головами, обилие ярких вывесок и сотни красных бумажных фонариков, развешанных у входов в многочисленные магазины, сувенирные лавки и ресторанчики традиционной кухни. Приобрести жильё здесь было сложно, но снять на несколько суток или на длительный срок — легко, и никто не стал бы задавать лишних вопросов. Затеряться же в подобной толпе и подавно было проще простого. Людей вокруг было так много и менялись они так часто, что жившие в этом районе потомки китайских эмигрантов давно не запоминали лиц.       Свернув с многолюдной, расцвеченной вечерними огнями пешеходной улицы в неприметный проулок, Чуя отпер замок парадной двери в стене и, миновав короткий, облицованный старой мозаичной плиткой коридор, вышел в узкий, как колодец, внутренний дворик. Здесь было куда тише. Из многоярусного фонтанчика по центру дворика почти беззвучно стекали в каменную чашу струйки воды. Открыв ключами дверь одного из подъездов, Чуя поднялся по узкой, изобилующей поворотами лесенке на последний третий этаж, где была всего одна дверь, в квартиру, которую Дазай снял у кого-то из местных, оплатив аренду на несколько лет вперед.       Чуя поехал сюда не сразу. Весь оставшийся день улаживал дела, упоминая то и дело в разговоре с подчиненными о своем намерении на некоторое время покинуть город ради непродолжительного отдыха. Конечно, это было рискованно. Если в Портовой мафии у противника были уши, то разговоры о намеченной поездке могли спровоцировать его нанести удар раньше выбранного срока. И всё же Чуя не мог, как Дазай, исчезнуть без предупреждения, заставив Мори и его собственных подчиненных недоумевать, куда он делся, или того хуже — разыскивать его по всему городу.       Войдя в квартиру, Чуя обстоятельно запер дверь, включил свет в холле и со вздохом огляделся, отмечая, что всё здесь осталось таким же как и год назад. Выдержанный в ненавязчивом китайском стиле интерьер радовал глаз приятным сочетанием современной деревянной мебели с традиционными мотивами. Чуя помнил, что Дазаю нравились эти рассчитанные на туристов настенные панно с ветками цветущей вишни и резные деревянные светильники — он называл квартирку «милым гнёздышком для молодоженов». Чуе же было без разницы, как это место выглядит — его устраивало то, что окна не просматривались с дороги, что двор, подъезд, лестницу и дверь в квартиру было легко оборонять, и что при необходимости отсюда можно было без проблем уйти по крыше. Дазай неизменно подтрунивал над ним из-за такой практичности и… — Чуя поставил на пол сумку с вещами — и ему стоит меньше думать о Дазае, учитывая, что ближайшие дни, а возможно и недели, он сам проведет в месте, где нет ни одной поверхности, на которой они бы не трахались.       На то, чтобы убрать продукты в холодильник, вымести при помощи способности в форточку скопившуюся пыль, разложить свои вещи по полкам и сменить на кровати белье, ушло куда меньше времени, чем Чуя рассчитывал. Ложиться спать было рано, так что, не найдя чем еще занять себя, Чуя открыл бутылку красного вина из забытых в баре запасов и, наполнив бокал, устроился с ним в глубоком кресле возле окна. И чем дольше сидел так, в компании пино-нуар и собственных невесёлых мыслей, тем яснее понимал, что приехать сюда было не лучшей идеей.       В комнате было тихо. Приглушенный свет резного ночника набрасывал на все предметы кружево теней, создавая идеальный фон для пьяной меланхолии и рефлексии. Раньше ему нравилось рассматривать эти причудливые узоры на стенах и потолке, а теперь… Чуя медленно цедил вино из бокала и скользил взглядом по сумрачной комнате, цепляя глазами детали, каждая из которых вытаскивала из глубин памяти каскады пропитанных горечью, непрошенных воспоминаний. Пока Чуя разбирал вещи и приводил квартиру в порядок, его голова была занята делом, и он мог не отвлекаться на посторонние мысли. А теперь дела закончились, и воспоминания атаковали его, как штурмующие крепость захватчики.       Чуя помнил эти шелковые алые кисточки на светильнике у кровати, по которым Дазай любил проводить ладонью, так что те начинали покачиваться, как маленькие маятники. Дубовый стол, за которым они ужинали и завтракали вдвоем и на котором, не успев добраться до кровати, трахались, как сумасшедшие. Саму кровать, в которой они занимались любовью и целовались чаще, чем просто спали. Дазай обожал целоваться и прикасаться к Чуе. Казалось, поцелуи и объятия нужны ему не меньше самого секса. Он мог часами валяться на смятых простынях, прижав к ним расслабленного, сытого после очередного раунда Чую, и чувственно, не спеша целовать его губы, шею, лицо, плечи… Дазай любил брать его руку в свою и сравнивать их, приложив одну к другой. Его собственная неизменно оказывалась больше, и тогда он начинал трогать губами кончики пальцев Чуи и тереться щекой о его ладонь, словно выпрашивающий ласку зверь. Чую завораживало это. Когда Дазай становился таким — переполненным тихой нежностью, трогательным в своей жажде близости, опьяненным ею и почти беззащитным — это сводило Чую с ума. В такие моменты его сердце наливалось чем-то жарким, томительно-сладким, невыносимым, к горлу подкатывал ком, так что становилось сложно дышать. Чуя погружал пальцы в волосы Дазая, смотрел в его мерцающие теплым светом глаза и тонул в Дазае и собственной любви к нему без шанса на спасение…       — Сука ты… — хрипло прошептал Чуя и, сделав большой глоток из бокала, закрыл глаза. Воспоминания причиняли тупую дергающую боль, как будто в едва затянувшейся ране шевелили вросший в плоть крупный осколок. — Сука ты, Дазай… Как ты мог… вот так… со мной… С нами…       В кровать он так и не лег, заснул прямо в кресле. И потому раздавшийся посреди ночи звонок в дверь застал его полностью одетым. Чуя мгновенно проснулся, автоматически выхватил из-под пиджака свой нож и замер, вслушиваясь в сонную тишину дома. Звонок повторился, своим мелодичным «дин-дон» доказывая, что поздний визит ему не приснился.       Соскользнув с кресла, Чуя быстрым шагом направился в холл. Перехватил поудобнее нож и призвал для верности свою способность, готовый в любой момент встретить пулю и всё, что для него могли приготовить. В конце концов, продукты на дом он не заказывал, а то, что ночные гости вежливо звонили в дверь, вместо того, чтобы вынести её или войти в окно, еще ни о чем не говорило.       — Всё в порядке, — донесся из-за двери голос Дазая. — Это я. Открой мне.       Услышав это, Чуя расслабился, с досадой потер ладонью лицо и потянулся к замку.       «У него же нет ключей, — внезапно подумал он. — Кто впустил его внутрь?»       — Ты там один? — хрипло спросил он.       — А ты не одет? — насмешливо ответила дверь.       «Гребаный ублюдок, — поморщился Чуя. — Не может просто дать мне знать, один он или кто-то держит пушку у его головы?»       — Розабельверде, Чуя, — спустя секунду, отозвался Дазай. — Просто открой мне дверь.       Пробормотав под нос нечто нелестное, Чуя открыл замок, впуская неожиданного визитера в квартиру.       — Не думал, что ты еще помнишь наши кодовые словечки, — пробормотал он.       — А как же, — с усмешкой ответил Дазай, заходя внутрь. — Твои «Алоха, ублюдки» и «Джеронимо!» я еще долго буду помнить. И как ты доказывал мне, что я физически не выговорю «Розабельверде», если со мной что-то будет не в порядке.       Чуя тихо фыркнул, наблюдая за тем, как он снимает с плеч свой потертый бежевый плащ и разувается.       — Что ты здесь делаешь? — спросил Чуя. — Я ждал тебя через несколько дней.       — У меня появились новости, — ответил Дазай, вешая плащ на плечики, чтобы убрать в шкаф для верхней одежды. — Я подумал, тебе будет интересно их услышать.       — Ты уже нашел их? — напрягся Чуя. — Тех, кто стоит за этим.       — Еще нет, но день у меня, тем не менее, выдался продуктивный, — поставив ботинки в обувницу, Дазай выпрямился и убрал руки в карманы брюк. — Покормишь меня, Чуя? За всей этой беготней я не успел ни пообедать, ни поужинать сегодня, и просто умираю с голоду.       Чуя смерил его хмурым взглядом.       — Просто признайся, что у тебя в карманах ветер свищет, а вокруг не нашлось никого, кто согласился бы заплатить за твою еду, — проворчал он.       — Не без того, — усмехнулся Дазай. — Но это не значит, что я не заслужил плотный и вкусный ужин.       Чуя взглянул на его самоуверенную физиономию и подумал, что у некоторых наглость не второе счастье, а первое.       — Ладно, — вздохнул он. — Всё равно я взял провизии на несколько дней.       Вот так Чуя вновь оказался за обеденным столом напротив Дазая. Грел ладони о чашку с кофе, глядя, как его ночной гость с энтузиазмом смертельно голодного человека уминает говяжьи стейки и овощи, которые Чуя быстро нашинковал, сдобрил специями и запек на гриле в духовом шкафу за пять минут.       — Ты не лопнешь? — ехидно осведомился он, когда Дазай перетащил к себе на тарелку с общего блюда третий стейк, который Чуя пожарил для себя, но есть не стал. Аппетита не было.       — Это про запас, — иронично ответил Дазай. — Когда еще меня так вкусно накормят? Я и забыл, как волшебно ты готовишь, Чуя.       «И кто в том виноват, что ты забыл, — мрачно подумал тот. — Уж точно не я».       Поднявшись из-за стола, Чуя двинулся к окну и, приоткрыв створку, из-за которой дохнуло ночной прохладой, достал из кармана пачку сигарет. Прикурив одну, он глубоко затянулся и отстранённо спросил:       — Так что ты выяснил?       — Много всего. И в первую очередь то, что ты был прав. Все смерти не случайны.       — Ты нашел доказательства? — быстро спросил Чуя.       — Скорее, выявил закономерности. Тот фокусник, ты хорошо его запомнил?       — Лицо помню весьма смутно. А имени вообще не спрашивал.       — Его звали Иваги Того. Он зарабатывал на жизнь магическими трюками. Работал на вечеринках и детских праздниках, вытаскивал кроликов из шляпы на радость детишкам. Безобидный был человек.       — Был? Ты хочешь сказать…       — Всё верно, он мертв, — отставив в сторону пустую тарелку, Дазай придвинул к себе чашку с кофе и продолжил: — Тело нашли в мусорном контейнере на окраине Роппонги в Токио через три дня после вашей сходки и за неделю до первого предсказанного убийства. Мешка при трупе не обнаружили, как, впрочем, и чего-либо ценного вообще: ни денег, ни банковских карт, ни документов. По этой причине полиция классифицировала убийство как грабеж с применением насилия и предположила, что автором является одна из местных банд. Тело было до неузнаваемости обезображено побоями, так что опознать господина Иваги удалось по татуировке на спине, о которой его убийцы, очевидно, не знали, иначе не оставили бы полиции такую примету. Изображение этой татуировки нашлось в базе Особого отдела. Наш фокусник, как ты и предполагал, был одаренным.       — Они избавились от свидетеля, — пробормотал Чуя.       — Именно, — подтвердил Дазай. — Но это далеко не всё. Я встретился с человеком, который в Мацуда-гуми занимался подбором артистов в этом году. Хотел выяснить, чьей идеей было нанять господина Иваги. Так вот, оказалось, что нашего фокусника на сходку никто не приглашал.       — То есть, как? — не понял Чуя. — Он же был там!       — Был, но в списке артистов не значился, и договор на участие с ним никто не заключал, так что моя собеседница, весьма приятная дама, от известия, что на празднике находился посторонний, которого неведомо как впустила охрана, пришла в такой неописуемый ужас, что было сложно в её искренность не поверить. Так что, боюсь, из-за моего визита в Мацуда-гуми поднялся изрядный переполох. Подобный прокол в безопасности означает, что на сходку мог проникнуть кто-угодно: увешанный взрывчаткой смертник, полиция… Сейчас они пытаются найти виновных. Опасаются за свою репутацию.       — Это не доказывает, что они непричастны, — возразил Чуя. — Мацуда-гуми могут играть на публику, а если приказ впустить того фокусника исходил от кого-то рангом повыше, то твою «приятную даму» могли и не уведомить об этом.       — Согласен, — невозмутимо ответил Дазай, отпивая кофе из своей чашки. — Только вряд ли кто-то в Мацуда-гуми стал бы подставлять собственный клан ради сомнительного удовольствия попугать жертв напоследок. Подобные вещи не в стиле якудза, для которых репутация — главное. К тому же тот, кто придумал этот сценарий, обладает незаурядной фантазией и хорошо умеет заметать следы. Фокусник ведь был не единственным, кто контактировал с нашим противником. Я навел справки и о других фигурантах. Все мертвы.       — Любовница и водитель грузовика, — догадался Чуя. — Так их тоже убрали? Когда? Я же узнавал неделю назад, оба были живы. Она — под следствием, а он — в больнице в коме.       — Уже нет. Идзуми Кейко выпустили под домашний арест до суда, и на следующий же день обнаружили в ванной со вскрытыми венами. В предсмертной записке было сказано, что она решила уйти из жизни, не дожидаясь мести якудза. Версия следствия — суицид. Дело закрыто. А водитель грузовика скончался в больнице три дня назад из-за врачебной ошибки. Ему поставили капельницу с препаратом, на компоненты которого у него была аллергия. В результате у пациента развился отек легких, и он умер от удушья, не приходя в сознание. Лечащий врач на допросе полиции настаивал на том, что не назначал злосчастный препарат, и запись о нем в плане лечения появилась без его ведома. Ну а младший персонал, поставив капельницу согласно содержащимся в плане предписаниям, всего лишь сделал свою работу.       — Черт знает что… — пробормотал Чуя. От волнения он принялся мерить шагами комнату из конца в конец, делая короткие резкие затяжки. — Везде опоздали. Надо было хоть с этой Идзуми успеть поговорить. Но я не рискнул соваться в полицию. Там у меня нет личных связей, которые я мог бы задействовать, не обращаясь к нашей разведке.       — Едва ли госпожа Идзуми смогла бы что-то рассказать тебе, Чуя, — наблюдая за его метаниями, негромко ответил Дазай. — Я уверен, что в этом деле замешан одаренный. Опытный, не склонный к сантиментам и к тому же обладающий весьма специфическими навыками. Сам стиль тебе ничего не напоминает? Обезличено, недоказуемо и без единой зацепки. Похоже на работу спецслужб.       — Думаешь, это Особый отдел? — резко спросил Чуя, и Дазай поморщился.       — Нет, — неохотно ответил он. — Мой источник в Отделе утверждает, что их контора не имеет отношения к этим происшествиям.       — Ему можно верить?       — Шефу Танеде? — Дазай тонко улыбнулся. — Ему нет смысла лгать мне.       Чуя молча вскинул брови, переваривая новость о том, какими связями успел разжиться сам Дазай, если мог позволить себе обращаться за информацией напрямую к главе Особого отдела.       — Похоже, за этот день ты оббегал весь город, — вместо этого сказал он.       — Да уж, пришлось повозиться.       — Только это ничего нам не дает.       — Ну почему же? — Дазай откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Кое-какие выводы я сумел сделать. Охота идет лично на тебя, Чуя. А все прочие жертвы были нужны лишь для того, чтобы известить тебя об этом.       Чуя молча уставился на него, приоткрыл рот, закрыл его, нахмурился и лишь после этого спросил:       — Еще раз, и помедленнее. Как ты сказал?       — Жертвы никак не связаны ни с тобой, ни друг с другом, — ответил Дазай, как будто это и впрямь что-то объясняло. — Я проанализировал связи между убитыми, пытаясь понять, у кого были причины убрать вас всех четверых одновременно, и пришел к выводу, что таких людей нет ни в Йокогаме, ни за её пределами. И в целом, единственное, что объединяет твоих товарищей по несчастью — то, что все они высокопоставленные якудза, которых было легче всего устранить.       — Их выбрали, потому что до них было проще добраться? — переспросил Чуя. — Но это же бред!       — Я бы так не сказал, — качнул головой Дазай. — Посуди сам. Утопленный в собственной ванной старший советник Цога был семидесятилетним стариком, грозная слава которого осталась в прошлом. Клан с уважением относился к его былым заслугам, но почти не привлекал к решению текущих вопросов. Старика могли убрать те, кто жаждал поквитаться с ним за старые обиды, а в остальном советник Цога давно ни для кого не представлял интереса. Зарезанный любовницей вакагасира Такаши также не был интересной с политической точки зрения фигурой. Он занимался выбиванием долгов, был редким ублюдком, подчиненные которого, такие же отморозки, угрозами и побоями вынуждали задолжавших мафии людей возвращать деньги с грабительскими процентами. Наверняка многие из числа должников и их близких желали ему смерти, но для внутреннего круга якудза вакагасира Такаши был рабочим мулом, который занимался своим делом и не стремился прыгнуть выше головы. Ну а последним из жертв был молодой и амбициозный вакагасира Имадзава, который представлял опасность лишь для конкурентов в собственном клане. Он усердно работал локтями в стремлении добиться власти и влияния. Внутри своей организации у него наверняка имелись враги, которые были не прочь охладить его пыл, но на общей политической арене он не играл никакой роли. Итак, все трое могли быть убиты разными людьми и по разным причинам. Но, как я уже говорил, во всем городе не найдется тех, у кого были бы причины убивать всех троих одновременно. При этом многие знали, что старик Цога вместо снотворного использовал саке и жил уединенно в своем традиционном доме, куда было легко проникнуть. Несложно было узнать и о пристрастиях вакагасира Такаши и добраться до него через его измученную побоями любовницу. И молодой вакагасира Имадзава, который, будучи не самым опытным водителем, пренебрегал безопасностью, разъезжая без охраны на своем спорткаре, также являлся удобной мишенью. Масса различий и всего одно сходство — каждый из этих троих был в чем-то уязвим, что облегчало нашим противникам задачу. А задача была одна — заставить их истинную цель, то есть тебя, Чуя, отнестись к посланию из мешка всерьез и начать собственное расследование.       — Зачем? — дослушав до конца, напряженно спросил Чуя. — Какая конечная цель у этого фарса? Чего они хотят от меня?       — Если я не ошибся в своих предположениях… — негромко ответил Дазай, — то они, кто бы это ни был, хотят, чтобы ты разгадал их загадку и пришел к ним сам.       — Загадку? Про синего кита?       — Именно. Разберемся, что это значит — поймем, кто они и где их искать.       — А если я не хочу участвовать в этих играх?! — рыкнул Чуя. — Послания в виде трупов, гребаные шарады — мне что, заняться больше нечем?!       — Но ты уже играешь по навязанным тебе правилам, Чуя, — вкрадчиво напомнил Дазай. — С самого начала ты делал именно то, что от тебя ждали. И если сейчас свернешь с предложенного маршрута, то… сложно сказать, что предпримет противник, чтобы вернуть тебя на него.       — Так что ты предлагаешь делать? Подыграть им?       — Почему бы и нет? Тот враг предсказуем, который уверен, что держит тебя на крючке.       Дазай отвел взгляд, устремив его на вышитое цветами панно над кроватью, по которому змеились ветвистые плетения теней.       — Знаешь, о чем еще я подумал? — добавил он. — В этих провокациях слишком много личного. Для тебя разыграли настоящий спектакль в расчете на целый спектр разнообразных эмоций. Кто-то очень хотел, чтобы ты почувствовал себя загоняемой дичью, и ради этого приложил немало усилий, — вновь вернувшись взглядом к лицу Чуи, Дазай продолжил: — Это должен быть кто-то весьма неравнодушный к тебе, Чуя. Кого ты мог задеть так сильно, чтобы вызвать желание не просто отомстить, а растянуть месть во времени, превратив её в адские каникулы. Есть идеи, кто это может быть?       — Из всех, у кого может быть зуб на меня, на такие изощренные провокации способен только ты, — фыркнул Чуя. — То есть я бы назвал тебя, если бы в твоем описании не было пункта про «неравнодушие».       Он успел заметить, как дрогнули губы Дазая, а длинные пальцы крепче сжались вокруг стоящей на столе чашки. Но это была вся видимая реакция на его слова.       — Мне надо говорить, что я не имею к этому отношения? Или ты сам догадаешься? — ровно сказал он.       — Да знаю я, что это не ты, — досадуя на свою несдержанность, неохотно ответил Чуя, — иначе не пришел бы к тебе за помощью.       — И на том спасибо, — едва слышно усмехнулся Дазай, и между ними повисла долгая пауза. Произнесенные обоими слова застыли в воздухе, оседая на языке привкусом взаимных претензий, которые никто не желал озвучивать, чтобы не стронуть с места чудящуюся за ними необъятную лавину.       — Так что теперь делать? — нарушив образовавшуюся тишину, напряженно спросил Чуя.       Дазай едва слышно вздохнул и зябко повел плечами.       — Искать кита. Мне будет нужна сеть. У тебя есть с собой что-нибудь?       — Я взял лептоп.       — Хорошо. Неси сюда. Он мне понадобится.       Чуя тронулся с места, открыл дверцу шкафа, достал из него свою дорогую модную машинку, пока Дазай убирал со стола тарелки, освобождая себе место для работы.       — Я могу еще чем-то помочь тебе? — спросил он, поставив лептоп на стол.       — Нет, — качнул головой Дазай и, перехватив поудобнее старинный деревянный поднос с пустой посудой, направился с ним на кухню. — Ты сделал всё, что от тебя зависело, Чуя. Ложись спать. День был долгий.       В конце концов, Чуе и впрямь не осталось ничего, кроме как последовать совету. Он переоделся в пижамные брюки, сходил в душ, краем глаза наблюдая за тем, как Дазай сидит за столом, перелистывая на лептопе найденные в поиске веб-страницы.       Погасив ночник, Чуя забрался в кровать и завернулся в одеяло, сквозь ресницы глядя на подсвеченный в темноте голубым светом профиль Дазая, на то, как он склоняет голову к плечу, потирает пальцами губы и щурит глаза, оценивая найденную информацию. Чуя так и задремал под быстрый перестук его пальцев по клавиатуре и тихие щелчки мышки. Сквозь сон он слышал, как Дазай тихо ходит по комнате, курсируя от стола на кухню за бесконечными чашками кофе, затем в ванной зашумела вода. Угомонился Дазай только к утру, когда небо за окнами начало отливать пастелью, а сквозь просветы в плотных шторах в комнату потянулись серые полосы сумеречного света.       Матрас под Чуей дрогнул и чуть накренился, когда Дазай устроился на кровати с другой стороны, потом Чуя почувствовал, как он осторожно тянет на себя одеяло в попытке отвоевать кусок теплого двуспального полотна, которое Чуя целиком присвоил себе, завернувшись в него как в кокон.       Дазай старался действовать аккуратно, чтобы не потревожить своего соседа, но Чую его копошения все равно разбудили. Он напрягся, прислушиваясь к возне на другой половине кровати. Утянув на свою сторону кусок одеяла достаточной длины, Дазай наконец затих, и теперь только звук ровного дыхания выдавал его присутствие совсем близко за спиной.       Чуя беззвучно выдохнул и вновь закрыл глаза, уговаривая себя не обращать внимания на то, что они вновь оказались в одной постели. Всё же спальное место в квартире было единственным: не сгонять же ему Дазая на пол или на кресло после того, как тот согласился помочь, ничего не требуя взамен. Переночуют они в одной кровати, ничего страшного. Не в первый раз, в конце концов.       Было бы очень неплохо, если бы с доводами рассудка согласились инстинкты, которые бурно реагировали на Дазая за спиной, определяя его то ли как угрозу, то ли как объект влечения. Его присутствие Чуя ощущал почти физически, словно затылок вдруг обзавелся инфракрасным датчиком, который воспринимал тело Дазая как сгусток концентрированного тепла в полуметре от него самого. Будоражащие ощущения щекочущим холодком устремились по нервам. Мозг окончательно проснулся, воспринимая окружающую реальность даже чересчур остро, как будто сочетание условий: эта комната, постель и Дазай в ней, сделались чем-то вроде триггера, на который у него выработался условный рефлекс. И совсем уж лишним на этом фоне было вспоминать, что они творили в этой постели еще год назад. Чуя внезапно осознал, что лежит на том же матрасе, на том самом месте, где Дазай вбивал его в смятые простыни под его собственные хриплые стоны. Эта картина была настолько яркой — хоть вставай и беги — так что, почувствовав вдруг на спине невесомое касание чужих теплых пальцев, Чуя крупно вздрогнул, пружиной взвился на кровати и хрипло выматерился, разворачиваясь к Дазаю лицом.       — Что ты, Чуя? — растерянно усмехнулся тот. Судя по выражению лица, столь бурная реакция застала его врасплох — протянутая рука повисла в воздухе, затем он быстро убрал её под одеяло.       — Грабли свои ко мне не тяни! — тяжело дыша, прорычал Чуя. — А то я тебе их нахрен отрежу!       Лицо Дазая на секунду застыло, а потом на губах появилась неприятная улыбка, за которую ему тут же захотелось начистить рожу.       — А раньше тебе нравились мои прикосновения, — с усмешкой сказал он. — Значит, я больше не привлекаю тебя, Чуя? Прошла любовь, завяли эдельвейсы?       Наверное, это был перебор — ровно настолько, чтобы спустя секунду Чуя обнаружил, что его рука сжимает горло Дазая, в то время как колено давит ему на грудь. Прижав его всем весом к кровати и не обращая внимания на вцепившиеся в запястье пальцы, Чуя склонился над ним, глядя в широко распахнутые глаза.       — Никогда!.. не смей смеяться над этим, Дазай! — процедил он, глядя в его искаженное болью лицо. — Да, я любил тебя. И хотел. А ты всадил мне нож в сердце. И это, блядь, не тема для острот. А если ты думаешь иначе, то следующая подобная шуточка станет для тебя билетом на тот свет!       Чуя отпустил его так же резко, как атаковал. Просто отшвырнул от себя, спрыгнул с кровати и стремительным шагом направился к окну, где на подоконнике оставил пачку сигарет. Вытащил одну, с досадой отмечая, как трясутся пальцы. Его и впрямь трясло, от злости и неявного, но ощутимого унижения. Он отдал Дазаю всё — всё, что у него было: тело, душу, сердце — всё без остатка вручил. Бери, не жалко, только люби меня, так же сильно, как я тебя люблю. Кто же знал, что его наивные дары втопчут в грязь, а с ним самим поступят, как с ненужным домашним питомцем.       Дазай за его спиной перекатился на бок и, свернувшись в позу эмбриона, закашлялся. Держась рукой за горло, он делал судорожные хриплые вздохи, пытаясь восстановить дыхание. Наконец, ему это удалось. Он затих на кровати, шумно и тяжело дыша раскрытым ртом.       — Стоило сказать это, чтобы увидеть такую реакцию, — хрипло прошептал он.       — Заткнись, — устало огрызнулся Чуя, одну за другой делая злые отрывистые затяжки. — Не советую тебе вообще открывать рот сейчас, если не хочешь, чтобы я уебал тебя нахуй.       Дазай за его спиной тихо вздохнул, с трудом сел на постели, сложив руки на коленях.       — А мне кажется, нам надо поговорить, — возразил он, сделав ударение на слове «надо». — Я бы сказал, необходимо.       — О чем нам разговаривать? — с сарказмом фыркнул Чуя. — Хочешь рассказать мне про твою великую трагедию, из-за которой ты насрал на всё и свалил в закат? Спасибо, не надо. Мне всё известно в подробностях. И я, может, проявил бы сочувствие и понимание, если бы в этой истории нашлось место для меня.       — Ты злишься из-за того, что я оставил тебя, — сказал Дазай, не спрашивая, а утверждая. — Думаешь, я тебя бросил…       — Тебе кляп в рот засунуть, чтобы ты перестал нести эту херню?! — прорычал Чуя, которого его участливый тон разъярил до звездочек в глазах. — Я тебе кто?! Ёбаная брошенка?! Поплачем вместе над бедным Чуей?!       — Послушай… — Дазай сжал пальцами переносицу и стиснул веки, словно пытаясь собраться с мыслями. — Я не то имел в виду. Я всего лишь хочу...       — Да понял я, чего ты хочешь! — резко оборвал его Чуя. — Только ебал я весь этот сопливый бред, Дазай! Или ты считаешь, можешь творить, что вздумается, а потом прийти с этим грустным таблом, признать вину, и всё волшебным образом устроится?!       — Была такая мысль, — слабо улыбнулся Дазай.       — Разочарую тебя, это так не работает! Есть вещи, которых я не прощаю. И то, что сделал ты, как раз одна из них. Я, конечно, знал, что ты эгоист до мозга костей. И что в твоем персональном мире есть только ты и твои дела, а то, что чувствуют другие люди, заботит тебя ровно до тех пор, пока тебе от этих людей что-то надо! А как только перестает быть надо, ты их вышвыриваешь, и идешь себе дальше! Ну так лети, мотылек, никто не держит! Только не возвращайся потом! Я не на помойке себя нашел, чтобы спускать такие вещи. Может, с кем-то другим это прокатит, но не со мной!       — Я думал, что ты предал меня! — повысив голос, выдохнул Дазай, перебивая его страстный монолог. Чуя сбился с мысли, непонимающе моргнул и переспросил:       — Что?       — Я решил… что ты меня предал, — почти по слогам повторил Дазай. — Подумал, что ты заодно с Мори. Что ты знал о его плане. Знал, что он готовит для меня и для Оды. И ты согласился с этим. Уехал по приказу Мори, чтобы он мог без помех расправиться со мной. Он приказал, и ты сделал. Я думал… это ты оставил меня, Чуя.       Чуя слушал его, приоткрыв рот. Всё сказанное просто не умещалось у него в голове. Он даже не сразу понял, о чем Дазай говорит, а когда осознал, то почувствовал себя так, будто ему врезали под дых.       — Если ты думаешь, что своим признанием сделал лучше, то это нихуя не так, — прохрипел он, задыхаясь от всевозрастающего гнева. — Ты за кого меня держишь?! Кто я, по-твоему?! Двуличный подонок или гребаная марионетка, которой можно приказать что угодно, и она выполнит?!       — Я был не в себе тогда, — потирая пальцами лоб, напряженно ответил Дазай. — Мне показалось, всё сходится. Ты уехал так внезапно, и перед отъездом у тебя был такой виноватый вид…       — Да я просто не хотел уезжать!!! — вне себя от злости, заорал Чуя. — Не знал, сколько мне торчать в этой сраной Колумбии! Может, неделю, а может несколько ебаных месяцев! Конечно, я чувствовал себя виноватым! Я не хотел оставлять тебя!..       — Сперва я тоже так подумал, — измученно улыбнулся Дазай. — И еще подтрунивал над тобой, ты помнишь? А потом случилось всё это, и в голову стали лезть другие мысли. Что, если ты выглядел виноватым, потому что заранее всё знал. Что, если не отвечал на звонки, потому что тебе приказали…       — Да у меня там не было связи, блядь!!! — рявкнул Чуя. — Ты хоть представляешь, какая дыра эта Колумбия?!!       — Сейчас я это понимаю, а тогда… — Дазай с силой растер лицо ладонью и шумно перевел дыхание, — мне казалось, всё к одному. То, что ты уехал так поспешно. Именно тогда, когда был так сильно мне нужен. То, что постоянно был вне доступа. Я решил, что так и было задумано. Тогда всё обернулось против меня, и твой отъезд… так логично укладывался в схему, что казался еще одним звеном в плане Мори.       — И ты решил, что я предал тебя? — с горечью спросил Чуя. — Вот так просто поверил, что я могу быть предателем? Сколько ты знаешь меня, Дазай?       — Мори я знаю еще дольше, — поднял на него темный взгляд Дазай. — От него я тоже не ждал предательства.       — Но это не с Мори ты трахался целый ебаный год! — прорычал Чуя. — Не он был твоим напарником, который вытаскивал тебя из дерьма и прикрывал собой! Не он перевязывал тебя и тащил на себе, когда тебя ранили!       — Я знаю это, Чуя, — устало ответил Дазай. — Я же говорю, что был не в себе. Было так больно, что я не мог мыслить здраво. В конце концов, я всегда теряю то, что мне дорого, так почему ты должен был стать исключением из правил?       Чуя длинно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Повисло тяжелое молчание, как будто они оба выдохлись, не зная, что еще сказать. Дазай сидел на постели, глядя на свои сложенные на коленях руки, а Чуя ходил вдоль окна взад и вперед, не в силах остановиться и как-то иначе выплеснуть бурлившую в нем нервную энергию.       — Прекрасно, просто прекрасно, — выплюнул он. — И когда же ты понял, что я ни при чем?       — Когда ты пришел ко мне вчера утром, — негромко ответил Дазай. — Сначала ты злился, был готов вспылить в любую секунду, как будто тебе было невыносимо находиться рядом со мной. А затем, едва ты понял, что я тебя выслушаю, то успокоился и начал говорить свободно. Ты вел себя как человек, которому не в чем себя упрекнуть, и это показалось мне странным. Ты не из тех, кто мог бы предать кого-то, а затем спокойно смотреть ему в глаза. Но окончательно я убедился, когда ты сказал, что из нас двоих ты единственный, кто никого не предавал. Ты так и не научился лгать. По крайней мере, лгать мне.       — Ты мог бы убедиться в этом еще год назад, — резко сказал Чуя. — Почему ты не связался со мной, когда я вернулся? Почему просто не спросил прямо? Один долбаный звонок… Один вопрос, и я бы тебе ответил.       — Ты тоже не стремился объясниться со мной, хотя я уже полгода не скрываюсь, — напряженно возразил Дазай. — Ты также мог прийти ко мне и задать свои вопросы. Но ты ведь этого не сделал.       — Да с чего мне было идти к тебе? — огрызнулся Чуя. — Я думал, ты забил на меня!       — А я думал, что ты меня предал, — отрезал Дазай. — Выходит, мы оба думали друг о друге неприятные вещи, и никто не сделал первый шаг, чтобы что-то прояснить. Так почему хоть один из нас должен быть лучше?       Чуя коротко втянул носом воздух и грязно выругался в сердцах. У него не было ответа на последний вопрос. Точнее, ответ был, но произносить его вслух он не собирался. Дазай с его маниакальной зацикленностью на себе, и Чуя с его болезненной, уязвимой гордостью были просто не приспособлены для того, чтобы решать проблемы как нормальные люди — словами через рот. Неудивительно, что каждый из них сидел в своей норе и копил обиды вместо того, чтобы встретиться и всё выяснить.       — Может, мне еще и спасибо сказать этому ебаному киту за то, что свёл нас вместе и заставил поговорить, — процедил он.       — Может быть, — негромко откликнулся Дазай. — Не такая уж плохая мысль.       Чуя смерил его мрачным взглядом, давая понять, что думает насчет этой идеи, и Дазай ответил ему тусклой усмешкой, в которой усталости и горечи было больше, чем веселья.       И сейчас, впервые, в неверном свете зарождающегося дня Чуя заметил, как Дазай похудел и осунулся. Пока он был одет и запакован в свои бинты, это не так сильно бросалось в глаза — Дазай никогда не отличался крепким сложением, был худощавым и жилистым, и лишь тот, кто хорошо знал его тело, мог бы увидеть разницу. Предплечья сделались уже, а очертания ребер под кожей — отчетливей. Плечи оставались такими же широкими, но их прежняя мягкая рельефность сменилась резкой угловатостью, будто контуры его тела были выписаны широкими мазками, положенными мастихином.       — Знаешь, я ведь… не хотел чувствовать то, что чувствовал, — внезапно сказал Дазай, — и думать то, что думал. Когда Ода погиб, мне показалось, мир разрушился. А когда я впустил в себя мысль, что ты предал меня, то как будто умер сам, — Дазай поднял на него темный взгляд, в котором тоска мешалась с горькой самоиронией. — Это был… дерьмовый год, — негромко продолжил он. — Я скучал по тебе. Сдерживал желание позвонить или хотя бы взглянуть на тебя издалека, но думал, что больше не имею на это права. Думал, что ты сделал свой выбор, когда выбрал долг, а не меня. Я не представлял, что Мори мог сказать тебе, как убедил сотрудничать, но полагал, что этих слов хватило, чтобы перевесить всё, что было между нами. И от этого делалось вдвойне горько. Я ведь отдал тебе всё. Всё, что было во мне. Всё, чем был я сам. Осознавать, что этого оказалось недостаточно… Меня оказалось недостаточно… было слишком больно. Иногда я вообще не понимал, зачем барахтаюсь. Зачем продолжаю держаться за жизнь, если она никому не нужна — ни мертвому Оде, ни тебе, ни мне самому.       Это было уже слишком. Чуя взвился, будто в нем развернулась сжатая до предела пружина, ринулся к кровати и на одних инстинктах врезал Дазаю правым в лицо. Кулак с оттягом впечатался в скулу, так что темноволосая голова мотнулась в сторону. Дазай покачнулся, хватаясь ладонью за челюсть.       — Это тебе за то, что считал меня предателем, — процедил Чуя. — А это… — продолжил он, замахиваясь для второго удара, — за ту жалостливую, бесхребетную ахинею, которую ты носишь в своей голове!       Кулак так и не достиг цели. Рука словно попала в капкан, когда Дазай перехватил её и стиснул запястье, выпрямляясь на постели и устремив в лицо Чуи темный жгучий взгляд. Затем он качнулся вперед, обхватил ладонью его затылок и грубо поцеловал. Горячие обветренные губы несдержанно смяли его рот, впиваясь с жадностью и исступлением, и, наверное, в голове Чуи отключились последние мозги, если на этот алчный напор вся его суть откликнулась яростным ликованием.       Он вспыхнул, загорелся весь, будто в топку его внутреннего возбуждения подкинули сухой хворост. Свободной рукой обхватил плечи Дазая, взял шею в плотный захват, не оставив ни шанса освободиться. Губы безудержно терзали губы в отчаянной попытке утолить взаимный голод, а полыхавшая в груди злая радость стремительно переплавлялась в жажду обладания.       Одним стремительным движением Дазай втащил его на кровать и уронил на простыни, подмял под себя, накрывая своим телом. Качнувшись всем корпусом, Чуя перевернул их обоих, вырываясь в лидеры в спонтанной схватке за право быть сверху, и тут же оказался вновь прижат к кровати, когда Дазай, продолжив это движение, ловко опрокинул его на мягко пружинящий под их общим весом матрас. Они катались по кровати, целовались, словно обезумевшие. Сведенные пальцы мяли и царапали плечи, бедра терлись о бедра, высекая в паху искры пьяной, первобытной похоти, пока Чуя наконец не сдался, расслабился под Дазаем, обхватывая его коленями и подставляя шею под жалящие ненасытные губы.       Ему было слишком хорошо — наконец-то, впервые за этот год по-настоящему хорошо — и наплевать, что он был не готов и вечность не был снизу. Его почти трясло от желания почувствовать Дазая в себе, слиться с ним в одно целое. Это желание зрело в нем, опаляло все внутри, как сладкий яд. Бархатная нежность и жар кожи Дазая, вес его тела, казавшийся таким правильным и желанным — всё это срывало последние тормоза, заставляло шептать, как в бреду, лихорадочное: «Давай, давай, давай! Трахни меня уже, твою мать, я хочу тебя!..» Потом было больно, сладко и горячо. Нагие, сплетенные в экстазе тела ритмично двигались, плотно прижавшись друг к другу. Бедра бились о бедра в бесстыжем оголенном желании, в котором не было места для лжи, и в груди разрасталось чувство, близкое к восторгу. Чуя чувствовал всем существом, как Дазаю сносит крышу из-за него, как его пальцы с силой мнут плечи, оставляя следы на коже, а губы воспаленно шепчут в висок что-то сбивчивое, но понятное без слов. В эти мгновения Чуя был готов простить Дазаю всё — все эти месяцы боли и одиночества — за одно только чувство, что нужен ему: здесь и сейчас необходим больше воздуха и чего-либо еще в мире, — и за ощущение принадлежности, которое дарили сжимавшие его тело руки.       — Подрочи мне, — рвано выдохнул он, ощущая, что почти на пределе. Смешанное с болью терпкое удовольствие пульсировало в низу живота, раскатывалось по всему телу жаркими волнами. Он коротко вскрикнул, почувствовав, как ладонь Дазая сжимает его член, лаская в такт толчкам быстрыми, уверенными движениями. Опаляющее всё внутри возбуждение достигло пика. Он кончил с долгим вибрирующим стоном, растворившись во вспышке ослепительного кайфа, за миг до финала почувствовав, как, вжав его всем весом в кровать, вздрагивает в оргазме Дазай…       Секунды текли, отсчитывая время с начала нового витка жизни, и отчаянно не хотелось возвращаться в реальность, где требовалось всему давать названия, подводить итоги и принимать решения, которые никого не могли устроить.       Чуя лежал на боку, закрыв глаза, ощущая прильнувшее к нему со спины жаркое тело. Дазай крепко сжимал его в объятиях, уткнувшись лбом в затылок, и его теплое отрывистое дыхание касалось шеи.       — Хочу вернуть тебя, — хрипло прошептал Дазай, разрушив последние мгновения тишины. — Неважно, какой ценой.       Чуя проглотил вставший в горле комок, понимая, что должен ответить. Он не хотел лгать Дазаю. Случившийся только что между ними безумный секс кристально ясно высветил их взаимную одержимость друг другом. Доказал, что ничто еще не кончено, и в то же время Чуя слишком далеко ушел от себя прежнего, чтобы вновь без колебаний вручить свое сердце тому, кто однажды уже разбил его, пусть и не намеренно.       — То, что было у нас, не повторишь, Дазай, — хрипло сказал он. — И дело не в цене. Мы сами — не те, что раньше. Если год назад я без раздумий доверился бы тебе, то теперь… — он медленно покачал головой, — теперь уже нет.       Дазай едва слышно вздохнул, с покорной обреченностью сжал его в объятиях.       — Тогда я просто буду любить тебя, — едва слышно сказал он, — и надеяться, что ты простишь меня однажды.       — Да я уже простил, — слабо усмехнулся Чуя. — Вот как врезал тебе, так сразу и простил. Но простить — не значит снова начать верить. Это… разные вещи.       Несколько секунд за спиной царило молчание, затем Дазай невесомо поцеловал его волосы на затылке, потерся о них щекой и повторил:       — Тогда я просто буду любить тебя.       Он ничего больше не добавил, уткнулся носом Чуе в плечо и затих, будто и не ждал ответа. Чуя также молчал, потому что не знал, что мог бы сказать. «Я тоже буду тебя любить? Возможно, всегда. Но это не значит, что у нас что-то выйдет». Жизнь доказывает, что сама по себе любовь не гарантирует «долго и счастливо», что они оба с блеском продемонстрировали.       Дазай быстро уснул: напряженный день, бессонная ночь и её бурный финал его окончательно вымотали, а Чуя еще долго лежал без сна в его объятиях, слушал тихое, спокойное дыхание Дазая и думал о том, что без колебаний отдал бы свой дар и полжизни в придачу за возможность вернуться в прошлое и исправить ошибки, которые обошлись им обоим слишком дорого.