Есть женщины в русских селеньях...

Софи и я содрогнулись от крика. Не успел я и слова сказать, как жена пьяно возмутилась: — Ты чё орёшь, псина?!!! — ДВЕРЬ МНЕ ОТКРОЙ!!! — раздалось с дикой яростью, а затем был грохот. Софи вздрогнула. Судя по лицу — даже протрезвела. Я прижал её к себе и закрыл первую дверь. На крыльце… или нет, как это называется — сени? Там раздались тяжёлые шаги и какие-то стоны. Затем я ощутил мерзкий сладковатый запах. После стали раздаваться удары во вторую дверь. Они были очень сильными, но если первую выбить мог даже ребёнок, то эта из всех троих была самой массивной и прочной. — Открой… Впусти меня! — раздавалось жутким голосом. Софи начала жаться ко мне и дрожать. — Н-Н-Наполеон, ч-что там? — тихо сказала девушка. Поцеловав её, я потащил девушку в спальню, где лежали наши вещи. Раскидав их, я вынул из чемодана пистолет. Не спрашивайте, как я умудрился провести его через границу. Пока я его заряжал, Софи, бледнея и дрожа, вышла в кухню и подошла к шкафчику, в котором начала копаться и что-то искать. За дверью уже слышался треск. Треск ломающихся досок. Во мне уже поселились мысли о том, что пистолет мне не поможет. Софи что-то вытащила из шкафа и, прижимаясь к моей руке, приблизилась к двери и бросила к ней это что-то. Иконка. Маленькая деревянная иконка с изображением Христа. Я не знаю, чему удивился больше — стихающей силе ударов в дверь, или тому, что Софи, которая атеистка, только что понадеялась на икону. Снаружи раздалось шуршание. — Ну тогда к сыну пойду, — с насмешкой сказали там. Послышались удалявшиеся шаги. Я с немым вопросом пялился на жену. Та же побледнела сильнее. — Наполеон… папа! — вскрикнула она, вскакивая с пола. Девушка схватила телефон дрожащими руками и принялась звонить. Ответа не было. — Он же пьяный… блять… Софи подскочила к окну и распахнула его. — Стой! — крикнул я, как тут девушка вырвалась на улицу и помчалась к дому отца. К нему можно было прийти двумя способами: либо пройдя между огородов, либо в обход территории. Софи рванула в обход. А я понёсся за ней. Она промчалась до угла и закрыла рот руками, посмотрев в огород, и тихо пискнула. Повернув голову, я сам едва не заорал. Там, передвигаясь жуткими ломанными движениями, было подобие человека. Свет фонаря позволил понять, что это женщина. И с ужасом я осознал, что это бабушка Софи. Какого, мать его, чёрта?!!! Её же похоронили… как это?! Мне было страшно. Но страшнее стало тогда, когда она резко повернула голову и увидела Софи. Мне стала видна ухмылка. Она вдруг стала выворачиваться с жутким хрустом, и на четвереньках решительно направилась к ней. Девушка взвизгнула и помчалась к отцу. Я же, еле придя в себя, взвёл на трупа пистолет и спустил курок. Та с мерзким вскриком слегка отлетела в сторону. Затем оскалилась, глядя на меня. Чёрт. Я рванул за женой. Женщина же перемахнула через старый забор и направлялась за нами. Софи добежала до деревянной калитки родителя, которая, к слову, выглядела неплохо, распахнула её и обернулась на меня. Затем вместе со мной ворвалась во двор и начала барабанить в окно. — Папа! Папа, проснись! Проснись, блять! — орала она. — Пожалуйста, просыпайся! Я же таращился на приближающуюся мёртвую женщину, которая уже вот-вот — и приблизится к калитке. Софи схватила мою руку и рванула к углу дома, где был какой-то очень странный выступ в крыше, через который можно было залезть внутрь. — Соф, я… — начал было я. — Д-давай быстрее, — она полезла внутрь. Затем раздалась возня и выдохи. — Залезай. Тут я услышал, как громоздкая калитка рухнула на землю и чей-то рык, смешанный со стоном. Времени на сомнения — пролезу я в этот выступ, или нет — не оставалось. Закинув туда пистолет, я полез за Софи. И пока лез, ощущал, как труп приближается ко мне. Ползя между досок, я вдруг напоролся брюшком на гвоздь и шикнул. — Сука! — Т-только не говори, что застрял! — сказала с паникой Софи, сидевшая на чердаке, где ждала меня. — Хорошо, не скажу, — паникуя ответил я, чувствуя, что не лезу дальше. Тут я услышал снаружи рык и усмешку. Вот блять! Софа подлезла ко мне и стала тянуть на себя. — Втяни живот… ф-фак, Наполеон, й-я тебя умоляю, пролезь, — бубнила она, таща моё откормленное и застрявшее тело. До предела втянув болевший и, судя по всему, кровоточащий живот, я кое-как пролез, нацепив кучу занос и поцарапавшись. Софи затащила меня на чердак, откуда сбросила на дыру широкие доски, закрывшие проход. — Я тебя достану! — рычали с улицы, ударяя в доски. — Л-лезь за мной, — тихо сказала Софи, идя по чердаку вперед. Я полз за ней. Затем я свалился куда-то вниз на что-то мягкое, и тихо вскрикнул. Софи сползла вниз по стене и потянула меня за руку. Я же осознал, что свалился на старый диван, стоявший у Владимира в сенях. Поднявшись с дивана, я прижал к болевшему животу руку и направился за женой. Она подбежала к двери и стала стучать. Тем временем, со стороны выступа раздался жуткий грохот. Затем рыки и стоны. Софи панически озиралась по сторонам. Со стороны двери послышалась возня. Затем она приоткрылась. — Чё над… Сонь? — выдал помятый с бодуна Владимир. Девушка ворвалась внутрь, затащив меня, и закрыв дверь изнутри. Она схватила отца за плечи и глазами сумасшедшей стала смотреть. — Где у тебя грёбанные иконы? — сказала она на русском. — Там, — Владимир показал на полочку на кухне. — А ты чё тут делаешь ночью? И этого зачем притащила? Что такое? Девушка схватила с этой полки иконы и бросила на порог двери. Затем замерла, дрожа смотря на дверь. В неё раздался стук. Владимир вопросительно уставился на меня, затем на дочь. Он уже собрался было что-то сказать, как с той стороны раздался голос: — Сынок, впусти. Мужчина содрогнулся. Медленно моргнул. Стук повторился. — Владимир, впусти же. Мне ещё печь топить. Он сглотнул. И уже сделал к двери шаг, как Софи его остановила и, смотря на дверь, начала с панической злостью материться. Из-за двери раздавались недовольные рыки, и вдруг у соседей раздался крик петуха. Из сеней донеслось: «Я тебя достану! Я до тебя доберусь!». А после всё стихло. Владимир, пошатнувшись, оперся рукой на стену, а вторую поднёс к сердцу. Я же тихонько подошёл к Софи и прижал к себе. Ту трясло, она чуть не плакала. О сне речи и не шло. Снова прокричал петух. Владимир достал из-за дивана бутылку пива и махом осушил, продолжив таращиться на дверь. — С… Сонь, это чё? — выдал он спустя пару минут. Та помотала головой, давая понять, что не знает. Затем Софи взяла из рук отца вторую бутылку и выпила, стеклянными глазами смотря на дверь. Никто из нас не понимал, как это происходит, и от этого становилось лишь страшнее. Девушка увидела кровь на моей одежде, и положила руку на живот. — Разденься… обработаю рану, а то заражение будет, — пробормотала она. — Сонь, мы же оба трезвые, правильно? — сказал дочери Владимир. — Д-да. — Что это… как это… откуда? — Я потом расскажу… дай перекись и вату, пожалуйста. Через пару минут я сидел в кресле без рубахи, пока Софи обрабатывала глубокие порезы на моём животе, которых, как оказалось, было явно больше одного. Бока и брюшко ныли. Владимир же в это время возился на кухне с чаем, который попросила Софа. Обеззаразив раны, девушка бережно положила руки на мой круглый живот и стала поглаживать. Затем поцеловала в середину и прильнула к нему щекой. Я обнял её, видя, что хоть она и пытается успокоиться, получается у неё плохо. Она и без того впечатлительна, а такое… собственно, произошедшее всех нас привело в шок. Я до сих пор словно слышал те рыки, стоны и усмешки. Сильней обняв жену, я стал пытаться найти хоть какое-то рациональное объяснение… Чёрт, да кого я обманываю? За нами гнался труп похороненной днём женщины, откуда тут рациональности взяться? Шипя от боли на боках и животе, я пробовал хоть немного успокоится, дабы создать для Софи видимость защиты. Затем к нам подсел Владимир. И так молча мы сидели до самого утра, когда лучи солнца падали на стены и ковёр.