Ястребок (Планета Русь)

Хо-о-о-о-олодно-о-о… Если бы Шестилапка могла говорить на космолингве, она объяснила бы выскочившему из своей будки и запустившему в неё камнем сторожу космодрома, что её истошный заунывный вой означает только одно: она мёрзнет. Так мёрзнет, что вся кровь в её жилах превращается в лёд. Потому она и воет. Тогда, может быть, сторож сжалился бы и впустил её в свою будку, где совершенно точно было тепло, на столе горела чадившая лампа и вкусно пахло едой. Но нет, этот не пустил бы. За месяцы своей бродячей жизни Шестилапка научилась разбираться в двуногих. Сторож пьяно покачивался, ругаясь на чём свет стоит и широко расставив ноги в валяных сапогах. Он-то, конечно, не мёрз в ватных штанах и громоздкой куртке мехом наружу. Вон даже распахнул её! Шестилапка снова утробно взвыла. Теперь ей хотелось не только пожаловаться на холод, но и досадить сторожу. Впрочем, она тут же поджала хвост и улепетнула, чтобы спрятаться за валуном, когда тот выхватил из-за пояса бластер и пару раз пальнул в её сторону. Верхушка заиндевевшего валуна задымилась. — Пит, ты сбесился, что ли, чего пуляешь? — раздался нетвёрдый голос из будки. — Да тут эта тварюга воет как полоумная, — недовольно проворчал Пит, засовывая оружие обратно за поясной ремень. — Иди, тяпнем ещё, вот-вот корабль прилетит, разгружать придётся. Пит повернулся, покачнулся и зашагал обратно к будке. Крохотный космодром на краю такого же крохотного городишки, одного из немногих на этой захудалой холодной планете, предназначался в основном для небольших хищных кораблей, принадлежавших пиратам и контрабандистам. Величавые суда Империи приземлялись здесь крайне редко. Планета не представляла никакого интереса для имперцев. Ничего примечательного, просто одна из сотен лежавших у Порога планет земного типа: горстка переселенцев, горстка полезных ископаемых, несколько видов одомашненной местной фауны. Шестилапка как раз и являлась представительницей такого вида. Люди называли этих обитавших в горах животных собаками, да они и были очень похожи на каких-нибудь терьеров: маленькие, мохнатые, юркие, очень сообразительные. Вот только лап у каждой было шесть, в отличие от земных собак. Шестилапка очутилась в доме местного пастора почти что новорождённым щенком чуть меньше года назад: тот забрал себе маленький писклявый комок, когда мать Шестилапки разорвал спустившийся с холмов террибль, местный волк. Но через семь месяцев пастор внезапно умер от болезни, которую переселенцы называли «жёлтой чумой» — она поражала печень и поджелудочную и была практически неизлечима. Присланный из ближайшей земной колонии священник собак не любил, особенно местных, хотя Шестилапка пыталась понравиться ему, робко виляя хвостом. Но он брезгливо выпихнул её за ворота носком начищенного сапога, а когда та попыталась вернуться, пригрозил ружьём. Так Шестилапка стала бродячей и перебиралась от поселения к поселению, околачиваясь на помойках и попрошайничая. В общем-то, жизнь её была довольно сносной, вот только она панически боялась диких терриблей и ужасно мёрзла, привыкнув к теплу пасторского дома. На космодроме она оказалась случайно: просто бежала за роботом-мусорщиком с его платформой, а потом ей даже посчастливилось взобраться на эту платформу, летящую низко над землёй. Потому что она вдруг увидела прятавшегося неподалеку в овраге косматого террибля. Он показался ей просто ужасным: громадный, большеголовый, он скалился во всю пасть, уставившись красными глазами прямо на Шестилапку. Та слабо взвизгнула и со всего разбегу запрыгнула на платформу. Робот, будто поняв, что происходит, и желая ей помочь, набрал высоту. Страшные клыки террибля лязгнули совсем рядом, но ухватить намеченную жертву тот не успел. Она так и лежала, оцепенев от страха, когда робот снизился над космодромом, принимая новую порцию отходов. Шестилапку сильно встряхнуло, и она кубарем слетела вниз, благо до земли было недалеко. Вернуться обратно на платформу ей не удалось, а бежать за нею она теперь боялась: террибль мог подкарауливать её где угодно. Следовало держаться поближе к людям. Так она и осталась на космодроме, ютясь, как обычно, у помойки, и иногда наведывалась к будке злого сторожа, пытаясь его разжалобить, хотя чувствовала, что это бесполезно. Она ещё ни разу не видела приземляющиеся тут космические корабли, и поэтому совершенно ошалела от ужаса, когда, как и обещал собутыльник сторожа, сверкающая и гудящая громада, изрыгая пламя, опустилась на пластобетон. Земля под прижавшейся к ней Шестилапкой глухо завибрировала, но всё-таки не провалилась, как она того обречённо ожидала. Спустившееся с неба чудище смирно стояло на месте, и из его утробы выходили люди, неся какие-то мешки и коробки. Собутыльник сторожа и сам сторож помогали им, ставя коробки на землю. Шестилапка успокоилась, поняв, что летающая громадина — неживая, она — что-то вроде гигантского робота, а люди ездят на ней так же, как они ездят на маленьких роботах-сервах или как она сама ехала на мусорной платформе. Она даже вспомнила, как сторож с приятелем называли эту громадину — «корабль». Шестилапка приободрилась. Во все глаза она следила за тем, как люди хлопают друг друга по плечам, смеясь и переговариваясь, как сторож несёт из своей будки большую вытянутую бутылку и как эта бутылка переходит из рук в руки. Пользуясь тем, что на неё не обращают никакого внимания, Шестилапка неслышной тенью проскользнула к кораблю. Никто не заметил её, не накричал, не замахнулся. Она поставила передние лапы на нижнюю ступеньку трапа и вытянула шею, осторожно принюхиваясь. Внутри громадины-корабля было светло, но не от лампы. Белый свет лился, казалось, отовсюду. И ещё оттуда так и веяло жарким ветром. И, кажется, ветер этот нёс запахи еды. Неуклюже, но быстро-быстро, пока никто из людей не спохватился, Шестилапка взобралась по трапу, пробежала по стальному, в заклёпках, полу и притаилась в самом дальнем от входа углу. Так она простилась с родной планетой. За всё время довольно трудного и страшного путешествия Шестилапка ухитрилась ни разу не попасться на глаза экипажу корабля. Вообще он был весьма старым и требовал постоянного ремонта, а народу в экипаже было мало, поэтому никому не пришло в голову обыскивать закоулки в поисках возможного незапланированного пассажира. Когда люди переставали суетиться и расходились по каютам, Шестилапка тихонько прокрадывалась туда, откуда пахло едой. Она не знала, что это помещение называется кают-компанией, но надеялась найти там какие-нибудь объедки и всегда находила. Кроме того, на корабле было весьма грязно, и она безнаказанно оставляла в тёмных углах лужицы и кучки. Подпространственный Прыжок она перенесла очень плохо, из носа и ушей у неё потекла кровь, она распласталась в своём углу почти бездыханной, но вскоре очнулась. Планета, на которую прибыл корабль контрабандистов, называлась Тортуга-5. Она издревле служила убежищем для пиратов и прочих отщепенцев. Её правительство состояло в Лиге вольных планет со времён Второй межгалактической войны и радостно показывало Империи мощную дулю. Всех этих тонкостей Шестилапка, конечно, знать не знала, ей прежде всего понравилось, что на Тортуге-5 было очень жарко. Контрабандисты впервые заметили её, когда она уже сбегала по трапу. — Стой, стой, эй, ты! Шестилапая! — растерянно и сердито заорал ей вслед капитан. Но она уже была далеко. * * * Тортуга и впрямь оказалась настоящим раем: ласковое солнце, тёплое море, уйма харчевен. И люди тут были куда добрее, чем на родной планете Шестилапки: щедро делились едой, не прогоняли её и не ругали. Можно было жить да радоваться. Но Шестилапка неосознанно, но сильно тосковала по добрым рукам, которые трепали бы её между ушами, по ласковому голосу — одного-единственного своего человека, а не десятка чужих и безразличных. Иногда ночью ей снился умерший пастор, и она тихо скулила во сне. Ещё ей снился страшный террибль, и тогда она в ужасе просыпалась, а лапы у неё дёргались так, словно она всё ещё пыталась убежать от него. Но своего человека она не переставала искать. Подходила к тем, кто казался ей добрым, виляла хвостом, вопросительно заглядывала в глаза. Ей улыбались, шарили по карманам в поисках завалявшихся сладостей, иногда даже чесали за ушами. И уходили. Шестилапка с грустью понимала, что она, должно быть, им отвратительна: грязная, со свалявшейся шерстью, где клубились блохи, в сухих колючках, которые она никак не могла вычесать. Да ещё и шестилапая! Все местные собаки были четвероногими. Но она не отчаивалась и продолжала искать. Даже повадилась встречать на космодроме прилетающие со звёзд корабли. Рёва двигателей она уже не боялась. Своего человека она увидела, когда он спустился по трапу почтового судна, доставлявшего на Тортугу-5 разные грузы. Официальных рейсов на пиратскую планету не существовало, но место на почтовике всегда можно было купить. Этого Шестилапка, конечно, тоже знать не знала, как и того, что новоприбывшего звали Янис Озолиньш, и был он самым молодым командиром имперской эскадрильи боевых кораблей. В отставке после ранения. И прибыл он на Тортугу, чтобы найти своего однокашника по имперской Космоакадемии, а теперь пирата и капитана корабля-охотника «Ястребок» Горислава Романова. Светловолосый, синеглазый, высокий, в чёрном имперском мундире со споротыми нашивками, он немного хромал, хотя пытался это скрыть. Но Шестилапка-то видела! Пока он шёл по космодрому, от корабля к кораблю, высматривая тот, который был ему нужен, она будто приклеилась к его левому ботинку, шла смирно, делая вид, что это и есть её законное место. Он ей сразу понравился. Деликатный. Не прогонял её, хотя пытался отстраниться, чтобы она не испачкала ему брюки. Шестилапка это понимала и старалась его своим клокастым боком не задевать. Наконец он нашёл, что искал: небольшой, казавшийся каким-то поджарым корабль, прочно стоявший на пластобетоне. И человек, выглянувший из люка, был на этот корабль похож — крепко сбитый, улыбчивый, со взъерошенными русыми волосами, в рабочем комбинезоне и слегка чумазый. Ещё он был так же молод, как и выбранный Шестилапкой. И при виде этого пришедшего серые глаза его заискрились радостью. Поскольку в недрах корабля беспрерывно дребезжал какой-то тревожный сигнал, он повернулся туда и гаркнул: — Сашок, ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Чего раззвонился, звонарь? Думаешь, этот имперец сейчас нашу посудину захватит? — А вдруг? — негромко пробормотал человек Шестилапки. И улыбнулся. Он поднялся по сброшенному трапу к тому, второму. Они не обнялись, но ушли внутрь и о чём-то заговорили, посмеиваясь и будто поддразнивая друг друга. Шестилапка подождала, но первый обратно не возвращался, и тогда она без колебаний вскарабкалась за ним. Едой не пахло, пахло пластобетоном и горючим, она уже знала эти запахи. Двое стояли и разговаривали так, будто всё-таки хотели обняться, но не решались. Тот, что в комбинезоне, посмотрел на Шестилапку и сказал: — Так что, пойдёшь ко мне штурманом, комэск? Собачка вон тебя ищет, а собачки — они ж завсегда к хорошим людям тянутся, — его серые глаза смеялись, но всё равно казались Шестилапке тревожными. — Как звать-то эту красотку? Швабра? — Само собой, — весело кивнул её человек. — Отличное имя. Звучное. И такое… романтическое. Швабра была с этим полностью согласна. * * * Так она перестала быть бродячей собакой, а стала корабельной. Она слышала, как капитан «Ястребка», которого остальные называли кто кэпом, кто Романовым, кто Гориславом, а кто просто Горькой, беседовал со своим кораблём. И тот отвечал ему человеческими словами и человеческим же голосом. Швабра, хоть и понимала, что говорят ей люди, отвечать им не могла и потому отчаянно «Ястребку» завидовала. Ещё она почему-то сразу догадалась, что экипаж «Ястребка» разумность своего корабля тщательно ото всех скрывал. Наверное, они боялись, что его у них украдут, решила Швабра. Люди так часто совершали плохие поступки, она это знала. Она вообще понимала гораздо больше, чем они думали, но выразить свои чувства и мысли могла только поскуливанием, тявканьем да повиливанием хвоста. Её Человек, которого остальные звали кто штурманом, кто Янисом Озолиньшем, а капитан вообще Янкой, понимал Швабру лучше других. И не раз говорил, с интересом разглядывая её: — Да ты, друг Швабра, совершенно разумна! А та в ответ тихонько скулила и усердно размахивала хвостом, прижимая уши под его ласковой ладонью. Хотя она с приязнью относилась к любому из экипажа корабля — и к очень большому и рыжему старпому Сашку, и к седому коренастому кибермеханику Петровичу, и вечно ухмылявшемуся кудрявому и белозубому Моте Хвату, — сердце её навсегда принадлежало только хозяину. Штурману Озолиньшу. На втором месте по важности для Швабры шёл капитан. Горислав. Она сразу поняла, едва увидев этих двоих вместе, что они значат друг для друга гораздо больше, чем все остальные люди на этом корабле и этой планете. Чем любые люди. Это понятно было по тому, как они смотрели друг на друга. Как, даже не видя друг друга, безошибочно определяли, где каждый из них находится. И когда они спорили, жарко и яростно, — а это случалось часто, — незримая связь между ними натягивалась струной, но не лопалась, хоть и раскалялась докрасна. Оба старательно скрывали эту связь за небрежно брошенным: «Да мы вместе учились в академии». Но людям этого хватало, чтобы объяснять видимое притяжение между капитаном и штурманом «Ястребка» просто дружбой. Людям, но не Швабре. Она знала, что этих двоих связывает нечто большее, просто не очень понимала, что именно. Но однажды ей довелось увидеть это большее. * * * Каюта штурмана стала для Швабры домом. Небольшая и тесная, она казалась даже уютной. Здесь повсюду пахло Янисом, она любила рассматривать те вещи, которые были ему дороги, догадываясь об их предназначении. — Ого, сколько у вас тут настоящих книг, — с восхищением и почтением сказал однажды Сашок, заглянув в каюту, и Швабра отметила у себя в голове, что предметы на полках над койкой штурмана называются именно так. Книги. Толстые и тонкие, некоторые очень растрёпанные, с пожелтевшими листами, Швабра это видела, когда Янис по вечерам их открывал. И ещё в его каюте очень часто играла тихая музыка. Швабра узнала, как эти звуки называются, тоже от Яниса. Музыка. Скрипка. Они были то ласковыми, то яростными, и когда они звучали, в душе у Швабры будто поднималась волна и горло само начинало вибрировать. А на его столе стояло изображение очень красивой женщины с грустными глазами и высокой причёской. — Моя мама, — серьёзно объяснил Янис, увидев, что Швабра смотрит на неё, а Горислав, сидевший в это время на его койке, рассмеялся: — Янка, ты думаешь, она поймёт? — Она всё понимает, — так же серьёзно возразил Янис, и маленькое сердце Швабры едва не разорвалось от любви. Вот чего она не знала — как люди называют чувство, переполнявшее ей душу, щемящее, пронзительное, остро-горячее и сладкое. Но она вдруг увидела, как Горислав ловит штурмана за руку. — Придёшь сегодня ко мне? — выдохнул он еле слышно, одними губами, и его серые глаза почему-то потемнели. Янис оглянулся на Швабру, смирно сидевшую у койки, и так же, почти неслышно, ответил: — Приду, когда все улягутся. Швабра немедленно преисполнилась любопытства и даже некоторой обиды. Они хотят встретиться наедине? Без неё? Но ведь она повсюду сопровождала Яниса — здесь, на Тортуге, и во время достаточно опасных рейсов, когда подпространственный прыжок выжимал кровавые сгустки из ноздрей и глаз. Она и это терпела ради того, чтобы остаться рядом со штурманом. Но что же происходило сейчас? Дождавшись, пока Янис и капитан выйдут из каюты, Швабра решилась на настоящее преступление. Она сокрушалась, что Янис не простит её, если заметит, но ничего не могла с собой поделать. Она выскользнула из своей каюты и, мохнатым клубком прокатившись через узкий, слабо освещённый коридор, просочилась в каюту капитана. Дверь она отодвинула лапой. Люди на «Ястребке» обычно не запирали дверей, вот и Горислав не запер. Швабра понимала, что её видит сам «Ястребок» с помощью своих визоров, но ведь она была неопасна и не делала ничего особенно дурного. Не грызла книги, не гадила на пол. Поэтому она положилась на то, что корабль её не выдаст, и забилась в щель между столом и стеной. И притаилась там. Горислав пришёл в каюту, когда старинные механические часы у его койки показали полночь. Он долго плескался в крохотной душевой, что-то весело напевая, а потом вышел, натянув и даже не застегнув штаны и вытирая мокрые русые волосы полотенцем. Швабра никогда не понимала привычки людей надевать на себя дополнительные шкуры, ведь на Тортуге-5 было и так тепло, даже жарко. Но эти мимолётные мысли тут же улетучились у неё из головы. Она потянула воздух носом и обрадовалась — к каюте приближался Янис. Он вошёл, и Швабра с обожанием уставилась на его тонкое серьёзное лицо. Он был красивее всех людей, которых она знала. Он был родным. Он был самым-самым лучшим. Он был… великим. И всё, что он сделал, войдя, — быстро защёлкнул слабо пискнувший замок и привалился к двери спиной, неотрывно глядя на Горислава. А тот так же пристально глядел на него, опустив руку с зажатым в ней влажным полотенцем. А потом и вовсе разжал пальцы. Швабра не могла понять, почему воздух в каюте сгустился. А может быть, она просто старалась реже дышать. А её Человек, её штурман, вдруг сделал вот что: протянул руку, схватил Горислава за предплечье и толкнул его на койку. Тот лишь тихо и хрипло рассмеялся, ничуть не обидевшись. Повернул голову и потёрся щекой о пальцы Яниса, всё ещё его державшие. А потом Швабра совсем перестала дышать. Вот как это, оказывается, бывает у людей, лихорадочно думала она. Как у зверей, но по-другому. Звери делали такое, когда приходило их время для гона. Но непохоже было, чтобы штурман и капитан «Ястребка» решили обзавестись детёнышами. Наконец Янис выпустил Горислава из объятий и повалился рядом. А тот опять тихонько засмеялся и обхватил его обеими руками, укладываясь поудобнее, лицом к лицу. И принялся водить ладонью по его тяжело вздымавшейся груди. Швабра увидела прямо под сердцем Яниса длинный белёсый шрам, косо уходивший вниз и пересекавший бок. Горислав провёл по нему пальцами, и Янис вздрогнул. — Я не знаю, что б я тогда делал, если бы ты помер, штурман, — серьёзно сказал капитан. — Это же я тебя в заложники взял, ну. — Но я же не помер, — легко отозвался Янис, — Меня хрен убьёшь, Романов. И я тогда не штурман твой был, а твой лучший враг. Теперь они рассмеялись оба, и Швабра поняла, что им радостно про всё это вспоминать. А что бы она сама стала делать, снова лишившись своего Человека? Ей даже знобко стало от этой мысли. — И ты мне свою кровь отдал… братец, — продолжал Янис, а Горислав с явным удовольствием запустил пятерню в его рассыпавшиеся по подушке длинные светлые волосы. — Угу, — сонно пробормотал он. — И Лора виртуозно тебя заштопала… братец. — Угу, — так же сонно согласился тот. Их общее дыхание почти сразу же стало ровным и глубоким. Они уснули. А Швабра с ужасом поняла, что дверь каюты заперта на замок и теперь она не сможет выйти отсюда до утра. А если она попытается сама как-то открыть дверь, они сразу проснутся и её обнаружат. Позор-то какой! Швабра героически решила терпеть. Но ещё через три часа, ближе к рассвету, организм её взмолился о пощаде. Она немедля должна была выйти наружу, на ласковую тортугскую травку, иначе опозорилась бы ещё больше. Она понуро вылезла из своего угла, подошла к двери, готовая заскулить, и жалобно посмотрела на сплетённые в койке тела, прикрытые лишь краем сползшей на пол простыни. Но тут случилось чудо! Настоящее чудо! Дверь капитанской каюты неслышно щёлкнула и откатилась в сторону, выпуская растерянную Швабру. И ещё чуть качнулась туда-сюда, будто нетерпеливо приглашала: «Выходи же!» Это был «Ястребок», волшебный корабль! Конечно же, он, лихорадочно думала Швабра, с превеликой благодарностью вертя хвостом и устремляясь к трапу. Она точно знала, что входной шлюз тоже откроется для неё. Так всё и вышло. * * * Бродячий цирк-шапито не был редкостью для Тортуги-5. Пиратская планета гостеприимно распахивала свои жаркие объятия отщепенцам всех мастей и рас, лишь бы те вели себя прилично, а отщепенцы куда больше хлеба любили всяческие зрелища. Поэтому, когда поутру на главной площади ближайшего к космодрому городка под немудрящим названием Цветочный обнаружились фургоны прилетевших ночью циркачей, весь город повалил туда. И экипажи стоявших на приколе кораблей — тоже. Всё-таки всяческие эффекты на галавизорах — это одно, а живые люди и нелюди, на твоих глазах вытворяющие невозможное, — совсем другое. Сами представления должны были идти по вечерам, ну а днём все желающие могли познакомиться с артистами, высыпавшими на площадь для репетиции. А также с разномастными обитателями инопланетного зверинца — те смирно или не очень сидели за технопластиком своих капсул и вольеров и взирали на проходящую мимо публику: кто равнодушно, кто — с любопытством, а кто — с ненавистью. Были здесь громадные слономофисы с Дедеркаута, бурые морщинистые гиганты с хоботами. Были виктувианские супер-ежи с редкими чёрными гривками игл по хребту, по слухам разумные и источающие феромоны, в связи с чем технопластик на их вольерах был гораздо толще, чем на прочих. Были плотоядные растения с Филомены-3, хватавшие куски мяса прямо на лету своими соцветиями. И другие инопланетные чудовища, которых пираты Тортуги-5, облетевшие всю галактику, разумеется, видели и раньше, а вот их жёны и дети — нет. Так что в зверинце вовсю толпился народ, а циркачи бойко продавали всё новые и новые билеты. Горислав с Янисом тоже купили по билету, а безбилетная Швабра проскочила следом, с таким же любопытством глазея по сторонам, как и остальные зеваки. Прежде всего они отправились к дедеркаутским слономорфисам, чьи бурые спины возвышались над краем загона, как вершины холмов. Слономорфисы дудели в свои хоботы, сворачивая их кольцом, и переминались с ноги на ногу, плавно покачиваясь. — Танцуют, — охотно пояснил охранявший их вольер лысоватый смуглый старикан в яркой униформе, такой же морщинистый, как и его питомцы. — Вечером на представление ежели придёте, — он заговорщически подмигнул публике, — ещё и не такое увидите. Тут один из слономорфисов невозмутимо поднял хвост и обронил на заботливо вычищенный служителем пол своей тюрьмы кучку навоза, в которой вполне можно было утопить супер-ежа. — Точно, уже видим, ну, — весело крикнул Горислав и свистнул в два пальца. Зрители захохотали, а служитель укоризненно покачал головой и полез в загон со здоровенным скребком в руках. Янис с Гориславом остались стоять, а Швабра проскочила дальше, шаря взглядом по клеткам-капсулам. Таких диковинных зверей она отродясь не видела. И вдруг сердце у неё замерло. Снова стало трудно дышать. За технопластиком капсулы, с которой она поравнялась, металась чёрная лохматая тень о шести лапах. Это был террибль. Террибль с её родной планеты Зима! Он остановился, прекратив сновать по своей тюрьме, и тоже уставился на Швабру красными раскосыми глазами. Потом ощерил блестящие белые клыки, с которых капала слюна, задрал морду кверху и завыл. Звук этот, страшный, вибрирующий и тягучий, казалось, заполнил всю площадь. Швабра содрогнулась, в ужасе прильнув к ногам подоспевшего Яниса. — Ну-ну, — ободряюще проговорил тот, наклонился и потрепал её по голове. — Он же заперт, он тебя не схватит, чего ты испугалась. — Глянь-ка, он тоже шестилапый, ну, — негромко сказал немедля оказавшийся рядом Горислав. — Эй, дядька, что это за зверюга такая? — обратился он к лысому служителю. — Это террибль с планеты Ивер, — охотно объяснил тот. — Приручению не поддаётся, дрессировке, само собой, тоже, но воет — сами слышали, что твоя пожарная сирена. И ушлый да свирепый, страсть! Чтобы ему корм задать и вольер почистить, мы его палками в другую капсулу перегоняем. Он как вцепится в палку, так напополам — хрусь! — и перекусывает. Он горделиво приосанился под охи и ахи толпы. Террибль подошёл вплотную к технопластику, уставившись своими завораживающими красными глазами прямо на Швабру. Она поглядела на его рваное ухо, на выпирающие из-под шкуры рёбра и с оборвавшимся вновь сердцем поняла: это тот самый зверь, что когда-то охотился за нею! Это от него она удирала, взобравшись на платформу робота-мусорщика! — Правда, жрёт он очень мало, соответственно, срё… простите, выделяет тоже мало, — продолжал разглагольствовать служитель, опершись на скребок; видимо, он никак не мог отойти от наболевшей темы. — Морит себя голодом, значит, не хочет взаперти сидеть. Того и гляди подохнет. Что ж, туда ему и дорога. Янис посмотрел вниз, на Швабру, и она ответила ему тоскливым взглядом, а потом опустила голову. — Пойдём уже отсюда, друг Швабра, — негромко проговорил штурман. — Увидели всё, что хотели. * * * Выйдя с площади, Янис с Гориславом, не сговариваясь, направились в известную всей Тортуге-5 харчевню «Чёртова дюжина», которую держала Василиса Прекрасная, она же Василиса Прохорова. Та, как и Горислав, была уроженкой планеты Русь, почти полностью уничтоженной Разрушителями. Поселенцы с неё, в основном славянского происхождения, расселились по другим обитаемым мирам, стараясь, впрочем, всегда держаться друг друга. Вот и на Тортуге-5 образовалась своя сплочённая славянская диаспора. Василиса была красавицей с румянцем во всю щёку. В своём крепком кулаке она держала не только обслугу харчевни и весёлых девиц-компаньонок, но и всех приходящих гостей. Швабру Василиса любила и всегда оставляла для неё миску вкусных хрящиков. Но сейчас Швабре было не до еды. Она из вежливости похрустела косточками, повиляла Василисе хвостом и отправилась под лавку, на которой сидели Горислав и Янис, чинно попивая квас, чтобы освежиться. Они тоже хмурились и помалкивали. Наконец Янис заглянул под лавку и позвал: — Ну где ты там, друг Швабра? Тошно тебе? Из-за земляка? Швабра постучала хвостом по полу в знак согласия. Её Человек всегда всё понимал. Горислав тоже наклонился к Швабре и потрепал её за уши: — Не грусти, ну? Хочешь, выручим твоего приятеля? Если бы Швабра могла говорить, как «Ястребок», она немедля доложила бы, что террибль ей вовсе не приятель, но и смерти его, такой позорной и печальной, она не хочет, потому и расстроилась. Она не знала, как правильно поступить — ведь этот зверь был опасен, действительно опасен. Просто отпускать его на свободу тоже было нельзя. Пребывая в смятении, Швабра вылезла из-под лавки и с надеждой воззрилась на людей. Они так хорошо во всём разбирались, они должны были найти решение. Те переглянулись. — Минутку, — Янис постучал квасной кружкой по столу. — Что значит — «выручим»? — Выкупим, — тут же отозвался Горислав, невозмутимо уткнувшись в собственную кружку. — Да неужели? — штурман поднял брови. — Слушай, я знаю, что ты готов всех облагодетельствовать, и эта зверюга явно страдает, — он покосился на Швабру, так что стало непонятно, кто именно страдает, — но это уже не лезет ни в какие ворота. Что ты с ним будешь делать, а? Русские поговорки бывший барон и комэск Озолиньш употреблял с удовольствием и всякий раз к месту. Научил его им в своё время старый кибермех и пьянчуга Петрович. — Так на цепь посажу, — поведал Горислав доверительно. — Пускай «Ястребок» наш охраняет. Никто не подойдёт! Он хмыкнул, увидев, как округлились синие глаза штурмана. Швабра же такого измывательства над своим Человеком не стерпела и укоризненно тявкнула — мол, нечего ерунду молоть. — Ладно, ладно, — примирительно проговорил Горислав, вскинув ладонь. — Допустим, до этого самого Ивера не так уж и далеко, если войти в Подпространство. А, штурман? — Он по-разбойничьи сощурил свои серые глаза и подтолкнул Яниса локтем: — Ну же, скажи своё слово. Без твоего благословения я ничего не решаюсь делать, как Бог свят. — Гонишь, — сердито определил Янис и одним глотком осушил свою кружку. — Как мы его повезём, ты, умник? Он же весь грузовой отсек нам раскурочит. — А вместе с капсулой и повезём, выпускать не будем, — пожал плечами капитан. Видно было, что он всё уже обдумал и принял решение. Янис снова переглянулся со Шваброй, и та прекрасно поняла, о чём подумал её Человек: ишь, не решается он ничего делать, как Бог свят! Горислав же снова спрятал ухмылку в кружке с квасом и подытожил: — Сейчас же и вернёмся в это шапито разнесчастное, чего тянуть? Пока бедняга зубастый себе башку о пластик не расшиб. Видели, как он там метался? Как заводной, ей-богу. Он покрутил рукой в воздухе и поднялся из-за стола, бросив на него пару монет: — Вась, держи. Сегодня мы уже не вернёмся. Не до того будет. И чмокнул подоспевшую Василису в румяную круглую щёку. Швабра осторожно посмотрела на штурмана. Тот ничего, улыбнулся только. Хозяином бродячего цирка значился некто герр Лейбниц, толстый и лысый, старательно делавший вид, что плохо понимает общепринятую космолингву — до тех пор, пока потерявший терпение Горислав не помахал у него перед носом кредиткой и не рявкнул: — Любую разумную цену за вашего зверюгу. Понятно? Разумную, так что борзеть не надо, немец-перец-колбаса. Последнее он добавил по-русски. Янис за его спиной даже поперхнулся, а герр Лейбниц, внезапно обретя способность к восприятию космолингвы, обиженно пропыхтел: — На этого зверя я трачу больше, чем на всех остальных — ему нужна усиленная охрана. — Вот и избавьтесь от него, пока есть возможность, — немедля подхватил Янис. — Бывают такие… хм… личности, от которых больше мороки, чем проку, — и он лукаво покосился на Швабру, ответившую ему усиленным размахиванием хвоста. Хозяин цирка тоже уставился на Швабру маленькими прозрачными глазками и неожиданно предложил: — Давайте поменяем моего зверя на вашего? Он у вас тоже с шестью… э-э… ногами. Или продайте. Швабра слабо пискнула и в ужасе присела на задние лапы, умоляюще воззрившись на Яниса. Но тот лишь строго сдвинул брови и заявил: — Не продаётся. Это член нашего экипажа и моя личная собака. Мой личный друг, если угодно. Так сколько вы хотите за своего террибля? После минутного, но очень бурного торга Горислав наконец перевёл на счёт герра Лейбница требуемую сумму, и все трое поспешили вон из его шатра. Воняло там преотвратно, а в огромном аквариуме неподалёку плескалось что-то маленькое, зелёное, голое и призывно свистевшее. — Наяда с планеты Файа, — устало пояснил Янис догнавшей его Швабре. — Покупать не будем! — поспешно добавил он, укоризненно уставившись на Горислава. — А то начнёшь, мол, страдает и мучается, пора спасать. — Только спереть можем. У меня деньги закончились, — лаконично объявил капитан, и на этом разговор закончился тоже. Тем более что они подошли к капсуле с терриблем. Тот был жив — Швабра облегчённо перевела дух — и носился из угла в угол с прежней скоростью и энергией. Впрочем, завидев подходивших, он застыл на месте, будто окаменел. Красные его глаза всего лишь на миг оценили людей, но затем снова впились в Швабру. Та под этим горящим взглядом подавила желание спрятаться за Янисом и осторожно махнула хвостом, тоже заглянув в глаза терриблю. Там пылал яростный алый огонь. Безумный огонь, и Швабра невольно содрогнулась всем своим маленьким телом, увидев его, но взгляда не отвела. — Если бы ты могла объяснить этому бешеному, что мы отвезём его на родную планету, — произнёс Горислав, покосившись на Швабру, но та ничем не могла ему помочь, лишь виновато опустила голову. Капитан вздохнул и достал коммуникатор, чтобы вызвать сервов-погрузчиков. Те прибыли очень быстро, ловко зацепили своими крючьями прозрачную технопластиковую капсулу с мечущимся внутри терриблем и взгромоздили её на свою платформу. Горислав махнул рукой по направлению к космодрому, и платформа взмыла вверх и полетела туда. — Чёрт! — штурман вдруг схватился за голову. — Предупреди ребят! Иначе нам потребуется много туалетной бумаги. — Вот я дурак, — посетовал Горислав, снова выхватывая коммуникатор. — Точно. Только через час суматоха на «Ястребке» утихла. Капсула с терриблем была со всей осторожностью водворена в грузовой отсек, и там собрался экипаж, негромко галдя — все обсуждали происшедшее. Галдеть громче и делать резкие жесты никто не рисковал — террибль бешено бросался на технопластик чёрной косматой молнией. Швабра думала, что он сейчас истошно взвоет, как тогда на пустыре у цирка, но террибль молчал. — Кормить, — с ударением на каждом слове пробормотал Горислав, стоявший ближе всех к капсуле, — я его не буду. Слуга покорный. Только дверцу открыть, и я без головы останусь. Перекусит чем-нибудь или кем-нибудь на своём Ивере, когда туда прибудем. Всё, банда, по местам, — он развернулся к экипажу. — Представление окончено. Уходим на Ивер. До старта десять минут. «Ястребок»! — Понял вас, капитан, десятиминутная готовность, — немедля отозвался корабль, и все начали торопливо расходиться по своим местам. Лишь Швабра так и осталась возле террибля, забившись в щель между его капсулой и грузовым контейнером. Штурман вернулся к ней, не обнаружив, видимо, рядом своей привычной маленькой тени. Но Швабра лишь вильнула хвостом и нервно зевнула, умоляюще уставившись на него. О, как бы она хотела сейчас заговорить, подобно кораблю, объяснить своему Человеку, что хочет помочь терриблю пережить первый в его жизни подпространственный Прыжок, вот и всё. Она-то знала, как это больно и страшно. Но Человек понял её без слов. — Ты молодец, друг Швабра, — тихо проговорил он, присаживаясь на корточки и ласково гладя её по голове. — Я тобой горжусь. Швабра тонко заскулила, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Господин штурман, — почтительно, но твёрдо произнёс «Ястребок» у них над головами, — капитан хочет немедленно видеть вас в рубке управления. — Угу, хочет, аж хохочет, — перебил его сердитый голос Горислава. — Хорош титьки мять, Озолиньш, без тебя народ неполный. Янис, невольно улыбаясь во весь рот, выпрямился и почти бегом направился в рубку, на ходу ободряюще подмигнув Швабре. Та осталась наедине с терриблем, который, видимо, поняв, что сейчас что-то произойдёт, притих и медленно улёгся на пол капсулы, не спуская со Швабры своего алого дикого взгляда. Его рваное ухо косо обвисло, на лохматой морде Швабра отчётливо разглядела извилистый шрам. И почему-то вспомнила длинный рваный рубец на боку своего Человека. Им обоим когда-то было очень больно. Взревели двигатели, и террибль встрепенулся, а Швабра сорвалась со своего места и подбежала вплотную к капсуле. Она легла так, чтобы уткнутся носом в пластик как раз напротив исполосованной морды террибля. «Не бойся, не бойся, — торопливо думала она, близко-близко уставившись в его свирепые раскосые глаза. — Это быстро закончится, обещаю тебе. Не бойся». Они оба оглохли и ослепли во время прыжка, их накрыло воющей чернотой, и все внутренности будто вывернулись наизнанку. Это длилось миг или вечность, и когда Швабра наконец очнулась, то увидела, что террибль лежит на боку и из его ноздрей и ушей текут тонкие струйки крови, теряясь в косматой шерсти. Позабыв о собственной боли, она снова ткнулась носом в пластик, оставив там бурую полосу. А потом тонко залаяла и заскулила, пытаясь поднять террибля, хотя понимала, что тот вряд ли её услышит сквозь гул двигателей. Но он медленно открыл глаза, подёрнутые мутной пеленой. Он был жив! Лапы у Швабры подогнулись от облегчения, и она улеглась поудобнее, ободряюще глядя на террибля, пока глаза её не закрылись сами собой от накатившей слабости. Так её и нашёл Янис — распростёртой на полу возле капсулы, где пластом лежал неподвижный террибль. Под обеспокоенным взглядом Яниса тот приоткрыл один глаз и попытался подняться, но лапы его расползлись, и он сдался, сделав вид, что более не замечает человека. — Ты молодец, друг Швабра, — тихонько повторил Янис, легко поднимая её на руки. — Идём, отдохнёшь в каюте. Через два часа прибудем на твой, то есть ваш с этим оглоедом Ивер. Оглоед в капсуле неслышно зарычал, провожая их взглядом. * * * — Так, — задумчиво промолвил Горислав, когда «Ястребок» вышел на орбиту Ивера. — Навряд ли нас кто-то погладит тут по головкам, если мы, так сказать, официально приземлимся на космодроме и торжественно выпустим на волю этого чёрта. — Надо будет посадить катер куда-нибудь в лесок, — заключил Янис, напряжённо уставившись на панораму проплывавшего на мониторах рубки Ивера. Швабра смотрела туда же, задрав морду. Она узнавала эти заснеженные величественные холмы, поросшие бурой щетиной деревьев, узнавала тусклый свет солнца, вечно скрытого за толщей серых облаков. Но в груди у неё ничего не ёкало. Теперь её домом был только «Ястребок». Но Ивер оставался родиной для террибля. — Эта промороженная насквозь субстанция только такого монстра и могла породить, — хмуро проронил Горислав, будто прочитав её мысли. Но тут же, спохватившись, посмотрел на Швабру виновато. — Но-но, не обобщай, — строго сказал Янис. — Она вот тоже здешняя уроженка. Горислав уже привычно вскинул ладони, сдаваясь, и распорядился: — «Ястребок», если всё в порядке, готовь спаскатер. Сейчас загрузим этого красавца, приземлимся… ну хотя бы вон там, — он указал на монитор, — и пусть пиздует. То есть гуляет. — Есть, капитан, — весело отозвался корабль. Он всегда точно угадывал настроение людей, обращавшихся к нему… или это только Швабре так казалось. Капсулу с терриблем перебазировали к спаскатеру. Зверь ничуть не угомонился, топорщил шерсть на могучем загривке и клацал челюстями. — Вот же демонюга, — пробормотал Горислав — впрочем, даже с некоторым уважением в голосе. — Неймётся ему. Сейчас на волю пойдёшь, оглоед. Схарчишь там кого-нибудь. — Здесь в лесу нет никаких поселений? — быстро сказал Янис. На его лбу пролегла озабоченная морщинка. — Нету, сто раз же проверили, — буркнул Горислав. — Сашок, ё-пэ-рэ-сэ-тэ, чего стоим, кого ждём? Хватай эту бандуру с другого угла. Наконец «бандура» была надёжно установлена в спаскатере, совершенно не рассчитанном на наличие столь громоздких предметов. За управление сел только Горислав, Сашок же, Янис и Мотя буквально распластались по переборкам встояка. Наличие робота-погрузчика на катере тоже не было предусмотрено, выносить наружу террибля им предстояло своими силами, точно так же, как заносили. — Бандуру предлагаю оставить на этом грёбаном Ивере. На память, — проворчал Горислав, давая команду включить двигатели. Звёзды на мониторах завертелись хороводом, Сашок крякнул, спаскатер отошёл от «Ястребка» и взял курс на планету Зима. — Может пригодиться, — проронил Янис, потирая бок, в который воткнулся локоть Сашка. — Сделаем из неё гауптвахту, слив для отходов там есть. — Имперские привычки, — немедля поддел его капитан, но тут же умолк: посадка должна была стать ювелирной и для обитателей ближайшего к горам поселения незаметной. Примерно через сорок минут им удалось опуститься на просеку в самом сердце предгорий, выглядевших дикими и пустынными. Но «Ястребок» успел доложить, что фауны здесь хватает. — Так, — сказал Горислав, когда все они вывалились из катера наружу, с превеликим облегчением разминая руки-ноги. — Достать оружие и приготовиться… хм… к выпуску. «Выпускник» стоял посреди своей капсулы, грозно наклонив мохнатую морду и вроде как принюхиваясь. Он должен был хорошо видеть, куда его привезли, но Горислав на всякий случай повертел бластером возле самого его носа за прозрачным технопластиком: — Это вот видел, красавец? Сейчас мы тебя наружу вытащим, откроем дверцу, и чтоб валил к херам без проблем. Смекаешь? Террибль, очевидно, с бластером был хорошо знаком, так что смекнул. Из капсулы, которую люди, пыхтя и ругаясь, выволокли из чрева спаскатера, он вышел не торопясь, гордой поступью, как какой-нибудь опальный король, возвращающийся наконец в родные пенаты. Потом он задрал морду к небу и испустил уже знакомый Гориславу и Янису пронзительный торжествующий вой. И, даже не оглядываясь на людей, плавными размашистыми скачками понёсся к деревьям на краю просеки. — Хорошо идёт, — определил Горислав, глядя ему вслед. — Низко. К дождю. Ладно, бандуру всё-таки оставим тут. Не нужна она нам, пусть в ней… хм, этот засранец себе логово оборудует. Берлогу. Гнездо совьёт, мать его. Зимовать будет. Короче, давайте на корабль, живенько. И только когда спаскатер вернулся на «Ястребок», все они вышли из шлюза и разошлись по местам, Янис понял, что нигде не видит Швабру. В последний раз он заметил её, когда они только собирались затаскивать в катер капсулу с терриблем. Потом собачонка куда-то улетучилась, был у неё такой талант — буквально растворяться в воздухе, если ей что-то не нравилось в происходящем. Янис тогда решил, что она просто не хочет провожать террибля. А тут — поди ж ты. — Швабры нигде нет! — почти выкрикнул он, влетев в рубку, где уже расположились Горислав и Сашок. — Не понял, — растерянно заморгал Горислав. — Ты везде смотрел? Но, уже договаривая, он знал, что зря спросил. Швабра не отлеплялась от Яниса практически никогда. — Ястребок! — позвал он, вскинув голову. — Определи местонахождение Швабры. Он не на шутку расстроился, а на Янисе так вовсе лица не было. — Её нет на борту, — доложил «Ястребок», едва он договорил. — Она находилась в спасательном катере во время его высадки на Ивер. В рубке повисла напряжённая гулкая тишина. — То есть? — неверяще переспросил Янис. — Она была на катере? Осталась на Ивере? Ушла? Не может такого быть! У него даже голос задрожал. — Ёшкин свет, — протянул Горислав, ероша пятернёй вихры. — Ей понравился этот оглоед. Вот же ж… Его потянуло что-нибудь сострить, но при взгляде на расстроенное лицо Яниса он прикусил язык. — А я ведь чувствовал, что что-то не так, — после паузы наконец проговорил тот убитым голосом. — Она… она, по сути, нас вынудила его выкупить. Да знаю я! — махнул он рукой, едва только Горислав попытался возразить. — Знаю, что это ты у нас тут спаситель мира, но она так явно была расстроена, что… И сидела около него всю дорогу, можно сказать, нянчилась. Он подавленно умолк. Сашок промычал что-то сочувственно-невнятное, а Горислав всё-таки не удержался и ввернул: — Барышня и хулиган. И удостоился гневного взгляда штурмана. — Она там не выживет, — загорячился тот. — Это так… минутное помешательство какое-то. Она погибнет. Надо за нею вернуться. Ну же, Горька… Сроду Горислав не слышал такой мольбы во всегда иронично-спокойном голосе бывшего барона Озолиньша. — Не вопрос, — торопливо сказал он. — Да не расстраивайся ты так. Сейчас же вылетим туда и всё там обыщем. Конечно, она вернётся. Ну бывает, загуляла немного. Он проглотил окончание этой фразы: «В подоле принесёт». Однако вылететь сразу же на Ивер спаскатеру не удалось. Начался буран, передаваемые «Ястребком» с поверхности планеты данные требовали оставаться на борту. Но через сутки буря должна была улечься. * * * Швабра чувствовала себя как никогда гадко, но ничего не могла с собою поделать. Она знала, как называлось то, что с нею происходит. Последствием подпространственного Прыжка стала её первая в жизни течка, и это болезненно-сладкое, дикое состояние, низведшее её до уровня почти полного отсутствия разума, было со всей силой направлено на единственного самца её вида, какого она знала. На террибля. Она притаилась за его капсулой, когда люди, охая, переругиваясь и наступая друг другу на ноги, внесли террибля в спаскатер. Она не знала, что бы стала делать, если бы они её всё-таки заметили, вероятно, помчалась бы вслед за терриблем в лес прямо у них на глазах, плача от невозможности вернуться на их зов. Они, конечно, звали и искали бы её. Но они, по счастью, не заметили её, сжавшуюся в комок, и, когда выносили капсулу наружу, она тенью метнулась в кусты и распласталась там. Сердце у неё болело, как никогда в жизни, но зов, более сильный, чем зов сердца, был обращён к терриблю. Сейчас люди улетят, её Человек улетит… и террибль учует её. Так и вышло. Он не мог не учуять запах течной самки. Он снова показался из леса: громадный, могучий, лохматый, и стелящимися прыжками устремился к ней. В зубах он держал убитого кролика. Вернее, то ушастое существо, которое люди на Ивере называли кроликом. Он разорвал его пополам, так что дымящиеся внутренности вывалились наружу, и положил большую половину перед Шваброй. В его алых глазах, устремлённых на неё, уже не было бешеной ярости, так её пугавшей. В них стыли мольба и желание. Он был робок с нею! После того, как они оба насытились, он наскакивал на неё, играя, припадал к земле, слегка трогал Швабру носом. На припорошившем землю снегу оставались следы его больших лап. Он тихо повизгивал, как щенок, он, такой огромный и грозный! Сердце Швабры растаяло. Но она кокетливо томила его ещё какое-то время, прежде чем смилостивиться, припасть грудью к земле и требовательно оглянуться на него через плечо, выставив напоказ свою влажную горячую щель и отведя в сторону хвост, с наслаждением чувствуя, как его мокрый горячий язык осторожно лижет её. О, она знала, что это будет нелегко. Он был велик для неё, он старался не придавить её, но она всё равно не сдержалась. Завизжала и завыла, и он присоединил к её голосу свой могучий рык, и всё живое в окрестном лесу притихло и затаилось. Он обхватил её передними лапами, крепко обнял. Потом они стояли в сцепке среди начавшегося снегопада, но она не мёрзла, упиваясь жаром его огромного тела и своей властью над ним. Он держал её почти на весу. Снежинки, сперва редкие, а потом закружившиеся хороводом, падали на них сверху и таяли. От их взмокших тел шёл пар. Они стояли так, пока не пришло время рассоединиться. Она знала, что внутри у неё осталось его семя. Наружу обильно излилась лишь остро пахнущая жидкость, облегчавшая им соитие. Ей очень хотелось пить, и она хватала зубами снег, жадно слизывала его языком. Террибль повёл её прочь от просеки, в кусты, где нашёл подобие логова под вывороченными бурей корнями гигантского дерева. Они оба залезли туда, свернулись клубками, прижавшись друг к другу. Швабра лениво грела лапы в косматой шерсти террибля и ни о чём не думала. Не вспоминала. Они слились вместе ещё раз, когда буря немного утихла. Остались только белые сугробы выше её роста, и террибль прокладывал среди них дорогу своей мощной грудью, призывая Швабру побегать. А потом снова навалился на неё. Она не противилась. К ней опять пришли мысли и воспоминания, и надо было отвлечься. Попробовать забыть корабль, космос и своего Человека. Но она не смогла. * * * Рёв двигателей раздался, казалось, отовсюду. Не спаскатер садился на просеку — на Ивере приземлялся сам «Ястребок», не тратя времени на полёт до ближайшего космодрома. Снег вихрился и таял, когда громада корабля зависла над сугробами, мгновенно образовав расходящуюся чёрными языками проталину. Террибль и Швабра стояли на опушке, затаившись в кустах. Дыхание террибля касалось её шеи, её согревал его жаркий бок. Но Швабра уже знала, как поступит. Она повернулась и поглядела в его алые глаза, недоумевая, как они могли казаться ей когда-то страшными. Они были прекрасны. Сейчас в них застыла печаль. Он всё понял. Она уходила. Не отрывая от него взгляда, Швабра ласково лизнула его в нос, прощаясь. Тогда он закрыл глаза. Повернулся и медленно побрёл в лес, не разбирая дороги. А Швабра робко вышла навстречу спускавшимся с трапа людям. Впереди шёл её Человек. Он был без шапки, без тёплых шкур, снежинки падали ему на плечи, и Швабра, видя такое безрассудство, укоризненно заскулила. Что значит — он остался без неё! Он совершенно не следит за собою, как и остальные! Ей следовало бы сговориться с «Ястребком». Впервые она подумала, что смогла бы наладить мысленный контакт с кораблём. Но сейчас было не время. Она поспешила навстречу бегущим людям, с трудом преодолевая сугробы, в которых вязла по уши, чихая от набивавшегося в нос снега. Её человек подхватил её на руки, добежав, и выдернул из сугроба. Она виновато скулила, облизывая ему лицо. А он счастливо смеялся. — Ну что ж ты так, друг Швабра, — наконец вымолвил он, запыхавшись. Швабра посмотрела в его сияющие синие глаза, не в силах объяснить ему, что так надо было. Всё, что произошло, должно было произойти. А за спиной Яниса Горислав весело сказал: — Стая маленьких ручных терриблей — это хорошо. Говорю же, лучше охраны не найти. * * * — Вась, ну как семейство-то разлучать, нехорошо это. Василиса Прохорова скрестила полные руки на высокой груди и сдвинула тёмные брови. Она в упор глядела на капитана Романова. Тот переминался с ноги на ногу, как нашкодивший школяр, пламенел ушами, но не сдавался. — Так ты никому не говори, что это террибль дикий, да и всё, — заявил он. — Ч-го? — возвысила голос Василиса. — Чудище эдакое, о шести лапах, чернотина косматая? Не говорить? — Скажи: знать не знаешь, откуда он взялся. Приблудился, мол, — гнул своё Горислав, пока его штурман стоял в стороне, кусая губы. — А если он у меня кого-нибудь пожрёт? — продолжала Василиса. — Одно дело — твоя собачонка милявая, — она ткнула пальцем в сторону Швабры, деловито возившейся в пластиковом коробе, откуда неслось щенячье повизгивание и писк. Швабра родила аж пятерых отпрысков, чёрных лохматых колобков, по счастью, миниатюрных, пошедших не в папашу. За папашей Гориславу пришлось снова сгонять на его родной Ивер, планету вечной Зимы, незадолго до того, как настал срок Швабре родить — животинка сильно скучала. А теперь отец счастливого семейства смирно возлежал в капсуле, выгруженной ребятами «Ястребка» из спаскатера, и прикидывался ветошью. На его располосованной шрамом морде было написано вселенское отчаяние. — Семья должна быть полной, — назидательно изрёк Горислав. — Он разумный, он всё понимает. Видишь, какое у него лицо? — Разбойничье, какое, какое, — ответствовала Василиса, ещё раз поглядела на обложенную щенками Швабру и размашистой походкой приблизилась к капсуле с терриблем. — Эй ты, чудище! Тот с готовностью поднял голову. Василиса подбоченилась. — Ты уж извини, но на волю я тебя буду только ночью выпускать. Уж больно ты страшон, всех постояльцев мне распугаешь. По двору бегать будешь, «Дюжину» охранять. И жрать что дам, не выкобениваясь. А если условие моё нарушишь, то вот тебе бог, а вот порог, и пускай этот жалостливый, — она ткнула пальцем в сторону Горислава, — поборник семейных уз тебя куда хочет везёт. Понял? Террибль кивнул. Василиса ахнула и немного попятилась, схватившись за фартук. — Вот видишь, — с гордостью заключил Горислав. — Говорю же, соображает. Семейные узы ценит. Никого не обидит, детей своих будет воспитывать. Верно я говорю, парень? Террибль снова кивнул. — Ты, главное, не проболтайся, откуда он, — невозмутимо продолжал Горислав. — Назови его… м-м-м… как-нибудь нежно. — Сатаной и назову, — пробурчала Василиса. Швабра подняла голову, ласково глядя на террибля. Щенки возились под её брюхом, сопя и чавкая. Вокруг разливались мир, покой и во псах и человецех благоволение.