Ястребок (Планета Русь)

«Мёртвого схоронит уставший Радугу осилит ослепший Звёздочку поднимет упавший Яблочко от яблони — огонь от огня…» (Старинная русская песня) «Горе». Так частенько звала его мама. И добавляла со смехом: «Это чтобы судьба не позавидовала, а на самом-то деле ты — счастье…» Горислава Романова первый и самый страшный удар Разрушителей настиг в степи. Тогда ему было неполных тринадцать, и он выжил, потому что оказался вдали от рухнувших зданий, да и само биооружие Разрушителей поражало только взрослых — от шестнадцати и старше, за редкими исключениями. Отец Горьки погиб в космопорту, где работал механиком, мама — под оплавленными руинами родного дома, ставшего ей могилой. Когда Горька, очнувшись, кое-как добрёл туда, к своему дому на окраине Нового Российска, и нашёл на его месте только обгорелую груду пластобетона, он просто оцепенело опустился наземь в ожидании собственной смерти. Из носа у него капала кровь, пятная майку, почерневшую от висевшей в воздухе пыли. Он машинально откашливался, проводил ладонью по лицу, но слёз не было. Была только кровь. Была смерть — вокруг, среди руин домов — собственного и соседских. Вся улица лежала в развалинах. Весь город. Вся планета Русь. Спустя много лет о пиратском капитане Гориславе Романове скажут, что ему ворожит сама госпожа Удача. Ему, мол, везёт, он сам и все, кто рядом с ним, всегда выживут. Тогда, в свои неполные тринадцать, он не считал это удачей. Он вообще ни о чём не думал. Не мог думать. «…чтобы судьба не позавидовала, а на самом-то деле ты — счастье…» Он молча сидел, стиснув руками колени, и ждал, когда смерть, прилетевшая с неба, заберёт и его. В этом почерневшем небе вертелись багровые протуберанцы, в образованный Разрушителями разрыв материи ползли неведомые здесь ранее твари из других Вселенных. А у него в ушах всё ещё звучал мамин смешливый напевный голос: «Степняк, когда набегаешься, к обеду-то вернись. И вон хлебца свежего возьми с собой. Себе и Саньке с Лёхой». Горька не нашёл Саньку и Лёху и умчался в степь один, как делал это всегда, едва научившись ходить. Сейчас степь горела, и удушливый дым лез в окровавленные ноздри, забивал лёгкие. Ветер относил этот дым в сторону космодрома. Горька со вспыхнувшей в сердце надеждой подумал, что его отец, возможно, остался жив! Что в космопорту наверняка есть убежища, где тот с товарищами мог укрыться! Надо было как-то добраться туда, но у него не оставалось сил даже подняться на ноги. — Мама… — тоскливо позвал он, запрокинув голову к кроваво-чёрному солнцу, и не узнал своего голоса. И вдруг услышал плач. Детский плач. Тогда из-под обломков магазинчика, в котором они с соседскими пацанами часто покупали всякую ерунду, он сумел вытащить тощего чернявого Матвея Хотуненко, которого вся улица звала просто Мотя Хват, и его пятилетнюю сестрёнку Соню. Её-то плач он и услышал. — Пошли к космопорту, — прохрипел Горька, когда они выбрались наружу, набив карманы и рюкзаки всем съестным, что только нашлось в развороченном магазинчике. Брать чужое когда-то было для них безусловным табу, но это табу осталось в прошлом, как и вся их жизнь. Они шли, задыхаясь от гари, поочерёдно неся Соню на закорках, шли, ведомые всё той же немыслимой надеждой — а вдруг там, куда они идут, окажутся живые люди. Корабли. И Горькин отец. Но космопорт тоже лежал в руинах. Имперские корабли ушли с планеты, оставив внизу расплавленную от удара землю, мертвецов и неведомых ранее тварей. Оставив детей и подростков, которым повезло — или не повезло — выжить. Пока Горька и Мотя с Соней пробирались к космодрому, прячась в развалинах от чудовищ, с визгом и свистом проносившихся у них над головами, они нашли ещё пятерых уцелевших ребят: трёх пацанов и двух девочек от семи до тринадцати лет. И нашли оружие — у погибших имперских патрульных. Те лежали ничком, и от их тел мало что осталось, но бластеры уцелели в обгоревших до костей руках. Девчонки с содроганием отвернулись, когда Горька выдернул из рук патрульного оружие и обтёр с приклада остатки плоти. И когда он первым же выстрелом вдрызг разнёс угольно-чёрную крылатую тварь, пикировавшую на них сверху, с полуразрушенной крыши одного из домов, они хором заорали: — Ура! И заплакали. А Горька понял, что победил, и засмеялся. И все остальные засмеялись тоже. Странно и дико звучал этот смех среди оплавленных руин. До космопорта они добрались только к утру следующего дня — этот рассвет был таким же багряно-чёрным, как и закат, теперь такими должны были стать все их рассветы. Но им посчастливилось снова. Среди скелетов административных зданий, возле сгоревшей диспетчерской они обнаружили подвальный склад полуфабрикатов, предназначенных для пассажирских космолайнеров. Там оказались не только продукты, но и запасы воды — и они решили обосноваться на этом складе, совершая короткие вылазки по окрестностям. Во время одной из таких вылазок они нашли потерпевший крушение транспортник с эвакуированными школьниками. Транспортник разбился, когда погиб пилот. Погибли и дети — весь первый класс, пятнадцать семилеток. Но учительница, Дарья Михайловна, чудом осталась жива. Они сделали носилки из обломков транспортника и отнесли её в свой подвал, где она прожила ещё неделю, читая им наизусть стихи Блока и Пушкина. У них не было почти никаких лекарств, кроме стерильных бинтов, запас которых оказался в том же подвале. Дарья Михайловна умерла от заражения крови. «Река раскинулась. Течёт, грустит лениво и моет берега. Над скудной глиной жёлтого обрыва в степи грустят стога…» Теперь в отряде у Горьки оказалось уже десять пацанов и шесть девчонок, Соня Хотуненко — самая младшая. Некоторые парни были старше Горьки, и он тогда не задумывался, почему же они безоговорочно приняли его главенство. Уже после смерти учительницы они в очередной раз выбрались в Новый Российск — вчетвером: Горька, Мотя, Сашок Калинка (вот он как раз и был старше Горьки на два года, рыжеволосый коренастый силач) и Светланка Синицына, которую все они звали, конечно, Синицей. Синица мало уступала пацанам в ловкости, одета была так же, как они, — в пятнистый камуфляжный комбез с подвёрнутыми рукавами и штанинами, но два чужака, вынырнувшие из развалин возле бывшего стадиона, почему-то сразу догадались, что она — девчонка. Горька держал бластер наизготовку, но он ждал тварей, а перед ним очутились люди, уцелевшие люди, парни лет шестнадцати, и стрелять по ним он не смог. А те с громким хохотом Синицу схватили. Облапали, запуская руки в расстёгнутый комбинезон. — У неё сиськи! — радостно проорал тот, кто казался старшим, белобрысый и широкоплечий. Левая нога у него была перемотана выше колена заскорузлой тряпкой, но это не мешало ему двигаться по-звериному быстро. Тут Синица опомнилась, пронзительно вскрикнула и укусила белобрысого за запястье. Тот, охнув, выпустил её, и она откатилась в сторону, судорожно сжимая в горсти ворот комбинезона, от которого отлетели застёжки. Парни бросились было к ней, но от Горькиного выстрела почти что им на головы рухнул оплавленный рекламный щит, извещавший об открытии футбольного сезона. Тогда они замерли, невнятно матерясь. Им не повезло: они почему-то выскочили из своего лаза без бластеров. Синица, всхлипывая, подбежала к Горьке, а белобрысый почти дружелюбно проронил, глядя на него в упор: — Отдай девку, а? Зачем она вам, вы же малые ещё. Или давай меняться. На жрачку, на таблетки. У нас есть. Вы где обретаетесь вообще? Говоря это, он будто невзначай подбирался всё ближе, и Горька истратил ещё один заряд, чтобы подпалить остатки скамьи, торчавшие, как гнилые зубы, из пластобетона слева от него. Снова выругавшись, тот застыл на месте. Тем временем Сашок подтащил Синицу поближе и заслонил её собой. — Ну что? — процедил белобрысый. — Договоримся? Краем глаза Горька видел побелевшее, в грязных разводах, лицо Синицы. — Нет, — твёрдо ответил он, сжимая бластер. — Не договоримся. Проваливайте. Белобрысый вдруг одним прыжком метнулся вперёд, срывая с пояса нож. Очевидно, он решил, что Горьке не достанет духу пальнуть в него, но тут сверху сорвалась тварь. И новый Горькин выстрел пришёлся в неё. Этот выстрел снёс твари голову, но за миг до этого она ударом мощной когтистой лапы разорвала горло белобрысому, и тот рухнул на бетон, хрипя и захлёбываясь кровью. Горька опустил бластер. Все они какое-то время стояли, глядя на трупы перед собою, потом он негромко скомандовал: — Пошли отсюда. Быстрее. У них был крохотный флайер, найденный там же, на космодроме, — для него ещё оставалось горючее. И они летали только до Нового Российска и обратно — так низко над землёй, чтобы успеть приземлиться или соскочить, если появятся твари. В воздухе те были куда разворотливее и проворнее флайера. — Как! Вы что! — вдруг ахнул второй парень, он держался позади белобрысого и уцелел. — А я? А меня? На его конопатом худом лице ошалело таращились большие, круглые, как блюдца, светлые глаза. — А тебя сожрут, если не спрячешься, — ровно ответил Горька, поведя из стороны в сторону стволом бластера. — Проваливай туда, откуда вы вылезли. — Как? — снова неверяще повторил парень. — Вы что! Мы же вместе с Орехом были! Я что, теперь один останусь? Здесь? — он переводил отчаянный взгляд с Горьки на Синицу, с неё — на Сашка и Мотю. — Горь… — прошептал Мотя, передёрнувшись: он явно представил себя на месте этого парня. — Я его не возьму, — всё так же ровно сказал Горька. И пояснил просто: — Он опасный. Он это чуял, знал. Знал, что не сможет оставить такого, как этот, наедине с девчонками, вообще с младшими, знал, что всегда будет настороже, тратя на это силы в собственном логове. Нет. Ему хватало тварей. Сашок подогнал флайер, и все они забрались в него, оставив внизу стоявшего на коленях и жалобно скулившего парня. Впрочем, тот, опомнившись, принялся с ругательствами швырять вслед низко идущему флайеру обломки кирпичей, один из которых едва не угодил в топливный бак. Но не угодил. Все молчали. Синица беззвучно плакала, неловко утираясь и всё ещё сжимая грязными пальцами распахнутый ворот комбеза. Потом убито вымолвила: — Всё из-за меня. — Нет, — отрезал Горька. — Из-за них, потому что они — мудаки. За такое слово он точно получил бы от мамы по губам. Но зато такие слова не требовали других объяснений. И он научился легко их произносить. А ещё научился мгновенно концентрироваться. Думать чётко и ясно на несколько шагов вперёд. Находить выход там, где его, казалось, совсем не было. Как потом писали преподы в Космоакадемии: «Умеет принимать быстрое решение в молниеносно меняющихся обстоятельствах». И за каждое своё решение — отвечать самому. И когда на разрушенный космодром Нового Российска наконец приземлились имперские космолёты, чтобы забрать живых, Горька вывел к ним свой отряд. Он знал, что на Руси есть и другие уцелевшие, но те прятались от имперцев, не доверяя им. Он не мог так поступить. Он хотел, чтобы его ребята выжили. И их распределили кого куда: большинство по приютам, его же — в имперскую Космоакадемию по благотворительной квоте. Имперцы справедливо рассудили, что мальчишка, способный собрать отряд из таких же подростков, успешно противостоять мутантам и выжить, станет блестящим командиром. Он и стал им — только среди пиратского братства планеты Тортуга-5. И отыскал ребят, что были когда-то в его отряде, почти всех, кроме Синицы. Госпожа Удача тоже очутилась в его экипаже. Чтобы помочь ему спустя почти четырнадцать лет вернуться на Русь и самому отыскать там уцелевших. * * * «Что бы ни случилось — умоем руки, Что бы ни стряслось — помолчим на небо, Станем необъятными, как полати, Станем заповедными, как деревья…» (Старинная русская песня) Ослепительно голубой купол тортугского неба опрокинулся над густой синевой моря и зелёно-золотым сиянием вольных степей. «Ястребок», ловко сманеврировав, прошёл между двумя неповоротливыми торговцами — судя по символике на обшивке, принадлежавшими Виктувии и Цирцее, — и гордо опустился на серый пластобетон космодрома. Воздух замерцал раскалённым от топливных газов маревом, корпус корабля в последний раз дрогнул, прошитый вибрацией от носа до кормы, и гул двигателей затих. — Ястребок, связь! — привычно скомандовал Горислав и открыл каналы вызова, откидываясь на спинку кресла и с наслаждением вытягивая затекшие ноги. — Штурман, эй! — обернулся он к Озолиньшу. — Станция «Вылезай», ты не промахнулся. Янис только устало усмехнулся в ответ. Прыжок через подпространство на этот раз дался им обоим легко. По правде говоря, они его почти и не заметили, так торопились вернуться на Тортугу, под защиту Лиги Вольных Планет, где не было места вездесущей Империи. Имперцы, откровенно говоря, изрядно подзаебали Горислава вечным стремлением навязать всем свои правила. А уж когда они всерьёз принялись охотиться за «Ястребком», чтобы разобрать его на винтики, мысленный Гориславов счёт к ним вырос на порядок. — Яська! — лихо гаркнул он в коммуникатор, вызывая следовавшую тем же курсом пиратскую королеву. — Мы на месте, ждём тебя! Цветочков тебе нарву самолично, ну! Давай ползи уже быстрей, красавица ты моя! «Шаллах», корабль Ясмины аль-Халиль, под завязку нагруженный беглецами с планеты Русь, среди которых были дети и беременные женщины, не смог позволить себе уйти в Прыжок. Так что прибыть он должен был лишь через пару тортугских суток. — Ползи? Ползи?! Это ты мне?! Ах ты ж, ш-шайтан! — разгневанно прошипела Ясмина с монитора, а Янис, рассмеявшись, злорадно предрёк: — Получишь цветочками по роже, Романов, эх и полюбуюсь же я на это. Горислав озорно покосился на него, но снова загорланил, переключая связь: — Василиса! Эй! Васька-а! — Чего орёшь? Явился не запылился, да ещё и орёт, — изображение смешливого Василисиного лица на экране было смазанным, плыло и качалось, и Горислав несколько оторопел. — Мы вернулись, водку готовь, чего-чего, — сбавил он обороты. — А ты где? Но Василиса совсем исчезла с экрана, и Горислав растерянно заморгал. — Кэп, дело в том… — начал было «Ястребок», но тут в дверь просунулся Сашок Калинка и отрапортовал, сияя щербатой улыбкой от уха до уха: — Кэп, Василиса Андреевна внизу стоит. И с ней ещё толпа народу. Встречают. Открыть шлюз? — Спрашиваешь! — Горислав наконец вывалился из кресла, сообразив, что сигнал просто шёл на мини-коммуникатор Василисы, а не в «Чёртову дюжину», как обычно. — Ладно, Ястребок, отворяй калитку, гулять будем! Радость так и бурлила в нём, он готов был обнять весь мир, а не то что красавицу Василису. Да, они оставались отщепенцами, стоящими вне законов Империи, да, им предстояло вечно скрываться на Тортуге и с осторожностью выходить в «цивилизованные», то есть подчинённые Империи, миры. Но здесь и сейчас были улыбающиеся лица друзей, взбегающих по трапу «Ястребка». Впереди всех мчалась, смешно вертя лохматым хвостом, шестилапая Швабра, спеша к своему любимому человеку. К Янису. Её щенки, «швабрята», как их называла Василиса, пребывали в «Чёртовой дюжине» под присмотром своего сурового папаши-террибля. В распахнутые створки шлюза врывался жаркий ветер космодрома, пропахший раскалённым металлом. Горислав с удовольствием втянул ноздрями этот ветер. Он скучал по беззаботной, шалой и справедливой Тортуге, олицетворением которой была хозяйка «Чёртовой дюжины», подбегавшая сейчас к нему. Пшеничная косища перекинута на высокую грудь, ясные глаза сияют, но радостную улыбку Василиса сдерживала, чтобы не разбаловать своих подопечных обалдуев с «Ястребка». Рассмеявшись, Горислав схватил её в охапку, пока рядом Янис так же самозабвенно тискал Швабру, лизавшую его в обе щёки. Василиса лизаться не стала, чмокнула Горислава в скулу и строго приказала, упершись кулаками ему в грудь: — А ну, поставь, шалопутный. Почему на связь не выходил? Чего опять натворил? На Руси был? Куда Ясминку подевал? — Был, а как же, — Горислав ответил сперва на самый важный вопрос. — Вот только что оттуда, имперцам нос утёрли, а Ясминку через пару дней ждём, в Прыжок она не смогла. Не серчай, что запропали, вот они мы, и посоветоваться с тобой мне край как надо, Андреевна, — степенно закончил он, аккуратно ставя Василису на ноги и оглядываясь на свой стремительно разбегающийся экипаж. Каждый рвался покинуть пределы хоть и родного, но замкнутого пространства корабля, вырваться на волю, поваляться в траве, ощутить под ногами настоящую землю. Гостеприимную землю Тортуги. — Мам, мы пацанам Дом на мысу покажем! — возбуждённо проорал Дюха, оборачиваясь к Наташе Манучаровой. — Борк катер тамошний вызовет! Можно? Мы только до вечера! Ну, ма-ам! Позади него так же нетерпеливо переминался с ноги на ногу его закадычный кореш Валёк. А ещё мутантята Борк и Матти из приюта на мысу и четвёрка мелких разведчиков, вывезенных с планеты Русь: тёзка капитана Романова Горька Захаров, Марьянка и близнецы Санька с Ванькой. Эта восьмёрка была неразлучна: все вместе носились по кораблю и даже ночевали в техотсеке у старого кибермеха Петровича, взявшего над ними опеку. Мать только махнула неугомонному сыночку рукой: летите, мол, чертенята, без вас спокойнее, а Марьянка, догнав Дюху, ткнула его под рёбра: — Пацанам, значит, покажешь? Меня что, не берёте? — Да ладно! — пробубнил Дюха, осознав свою оплошность. Все восемь чертенят наконец улетучились со смехом. Горислав понимал, что ещё пять минут — и на корабле останутся только он с Василисой, Янис да Наташа. Её-то он и поманил к себе. — Мать-хозяйка, давай сюда. Пока Ясминка на своей метле не прилетела, помозгуем все вместе, куда и как лучше наших русичей определить. Тех, что с нею летят. Янис фыркнул, услышав про «метлу» и представив, что бы сказала на это королева пиратов. — Господи, понаходили, что ли, на Руси кого?! — догадалась Василиса, схватившись за щёки и озадаченно глядя то на капитана, то на штурмана. — То-то смотрю: мальцы, что усвистали, мне незнакомые совсем. — Так получилось, ну, — хмыкнул Горислав. — Давайте все обратно в рубку, что ли. Там он, снова опустившись в своё кресло, коротко рассказал о колонии выживших под Новым Российском, о командирше Надежде Воронцовой, державшей в крепком кулаке свою общину, о детях и женщинах, отправившихся с Ясминой на Тортугу, о мужиках, оставшихся на руинах бывшей военной базы вместе с драконами и не захотевших эвакуироваться. — Много их сюда летит? — деловито осведомилась Василиса, уже что-то прикидывая. Горислав перевёл выжидательный взгляд на Наташу. Именно она руководила посадкой русичей на «Шаллах» вместе с вернувшейся потом на Русь Надеждой Воронцовой. — У Ясминки на корабле примерно сорок баб и девок, семнадцать мужиков и два десятка детей, — сосредоточенно нахмурившись, сообщила та. — Всех куда-то пристраивать придётся. — Куда-куда, на кудыкину гору, — проворчал Горислав, привычно взъерошив свои русые вихры. — Демидыч же мне хороший кусман берега выделил, когда я Дом на мысу для мутантят строил. Вот теперь пускай рядом с ним русичи строятся, ну. Демидычем все они именовали бургомистра поселения Вайсбург, расположенного близ космопорта. Фамилия его, правда, была Демидофф, но какая разница. — Тю! — Наташа притопнула протезом в знак полного своего несогласия. — Ты что, капитан! Русичи — они же мутантов на дух не переносят! — Уж будто, — Горислав нахмурился. — С Борком и Матти кто сдружился? Кто сейчас с ними в Дом на мысу понёсся, как оглашенный? Не их ли малые? — Вот именно что малые, — не желая уступать, строптиво пробурчала Наташа. Она вообще считала, что кэп временами сам как дитё, в сказки красивые верит. — А ты своим мутантятам под бок — взрослых. Мужиков, которые только воевать умеют, и баб на сносях — у тех херомантии всякой полны головы. Не пойдёт. — Ладно тебе, — Горислав примирительно улыбнулся, не понимая, отчего так раскипятилась его мать-хозяйка, и оглянулся на Яниса, ища поддержки. Штурман, однако, ни слова в эту самую поддержку не вымолвил, смотрел серьёзно и с явным беспокойством. Вот ещё один перестраховщик, ёлы-палы. Не сдаваясь, Горислав продолжал: — Русичи пятнадцать лет в подвалах жили, пора им понять, что мир велик и в нём столько рас, людей, нелюдей, искусственных разумов… один «Ястребок» вон чего стоит! Пусть учатся, ну. — Слушай, кэп, они дикари, — когда Наташа сознавала свою правоту, она была пряма, как копьё, и вилять не собиралась. — Мало ли что им в головы дремучие взбредёт, говорю же. А ты виноватым останешься. Не надо тебе такого. — Могу забрать всех баб на сносях и тех, что с дитями, пока что к себе в «Дюжину», а остальные пускай строятся, Горька, там, где ты скажешь, — предложила Василиса, но Наташа насупилась ещё сильней и заявила: — Андревна, не в обиду, но у тебя же там шалман шалманом. Бабочек-давалок полный пансион. Пойдёт какой-нибудь ихний охламон жену навещать и к твоей крале завернёт. Так жинка его тебе первой косы выдерет. — Пусть попробует, — нехорошо усмехнулась Василиса, а Горислав поднял обе руки в знак того, что не хочет больше спорить, и повернулся к штурману: — Голос разума? Вещай. Вот порадовал… Янис в затруднении посмотрел вниз, на Швабру, преданно замолотившую хвостом по полу, потом — на капитана и наконец промолвил: — С Демидычем поговори, во-первых. Во-вторых, я с нашей матерью-хозяйкой, — он улыбнулся Наташе, ответившей ему скупой улыбкой, — согласен. Все, кто прилетит из-под Нового Российска, выросли совсем в других условиях, им и без того будет тяжко адаптироваться, сам понимаешь. И в это время им ни развесёлых девчонок, ни наших мутантят рядом с собой не надо бы. Когда привыкнут тут, пусть сами выберут, с кем им якшаться. Василиса Андреевна, я тоже не в обиду тебе говорю. — Да какие обиды, — махнула та рукой, о чём-то напряжённо размышляя. Тонкая морщинка прорезала её высокий лоб. — Тогда вместе к Демидычу пойдём, Горька, торговаться будем. Вот прямо сейчас. А то он тебя обдерёт как липку, знаю я этого старого выжигу, — она сложила руки под высокой грудью. — Будем просить в аренду ещё один кусок земли у моря. А строиться там можно хоть сейчас начинать, если с ним по рукам ударим. — Капитан, разрешите обратиться? — подал вдруг робкий голос «Ястребок» из корабельных динамиков. — Разрешаю, — хмыкнул Горислав, предчувствуя, что и собственный корабль сейчас начнёт учить его уму-разуму. Дожился! — С социально-психологической точки зрения не самым верным вариантом было бы ваше решение содержать общину взрослых состоявшихся людей, пусть даже они некоторое время будут заняты обустройством своего местопребывания, — заявил «Ястребок», как настоящий учёный-психолог. — Им нужна работа, общественно-полезная деятельность. — Люблю этого пацана, — после паузы изрёк Янис, и «Ястребок», явно польщённый таким комплиментом из уст всегда ехидного штурмана, заторопился: — Можно взять для них в аренду суда. Несколько небольших рыболовных судов. Это, конечно, создаст некоторую конкуренцию местным жителям, но сразу впишет беженцев в хозяйственный механизм побережья. — Немножко потеснятся местные жители-то, — безапелляционно отрезала Василиса. — Правильно всё говорит твой «Ястребок», Романов. Пошли к Демидычу. Пожалуй, и я в рыбаков вложусь, мне всегда поставки свежей рыбы и прочих там устриц ой как нужны. И тут раздался ещё один мальчишеский голос, совсем не робкий, а скорее даже нахальный: — У меня есть диаманды с Вивиканда, помните? Горислав, изумлённо обернувшись, как и все остальные, обнаружил у переборки привычно прислонившегося к ней Грачика — руки в карманах, смоляные кудри рассыпаны по плечам, смуглая физиономия сияет лукавой ухмылкой. Даже зелёный поношенный комбез помощника механика не мог испортить его наглую элегантность. Почему-то он не ушёл в город вместе с цирцеанцами, в чью каюту бесцеремонно втёрся. Те собирались покупать в городе небольшой дом, чтобы обосноваться на Тортуге. Грачик же предпочёл остаться на корабле. Петровичу помогать? Или подслушивать, что там командование решает, — вот это вернее. — Вот же ферт! — сердито подбоченилась Василиса, подступая к парню, и тот резво попятился, но шального взгляда не опустил. — Вот кому космы-то повыдергать! Удрал с «Дюжины» без спросу, шлялся где-то… Диаманды какие-то спёр. — И ничего не спёр, — Грачик тоже задиристо подбоченился, подражая бывшей хозяйке. — Забрал у циркача-мудака в счёт невыплаченных мне гонораров! А сейчас хочу… это… отдать на благотворительность. Спорим, за каждый по какой-нибудь рыбацкой лоханке дадут? Их всего четыре, диамандов-то. — Он ловко увернулся от карающей длани Василисы и скрылся за переборкой с воплем: — Погодите, сейчас принесу-у! И когда «Шаллах» наконец совершил мягкую посадку на пластобетон тортугского космодрома, в бухте на новом, арендованном Гориславом куске побережья уже вовсю стучали молотки и жужжали пилы. Экипаж «Ястребка» возводил, как встарь, деревянную пристань. К ней должны были пришвартоваться четыре парусных мотобота, купленных лопающимся от гордости Грачиком. Рыбаки Вайсбурга польстились на его пресловутые «диаманды Вивиканда». Мнение же Всегалактической сети по поводу этих камушков, традиционно считавшихся фальшивками, их не интересовало. Камушки-то были красивые! Хоть бабе в ожерелье, хоть самому в серьгу вдень, и пусть все завидуют. Суда свои Грачик назвал «Купидон», «Копьё», «Красавчик» и «Кулак». И бровью не повёл в ответ на всеобщие по этому поводу подначки и предположения. * * * В глубине мощёного двора, где стояла «Чёртова дюжина», росло могучее дерево. Дуб — сказали бы на Руси. Под ним стоял стол на крепких ножках, тоже дубовый. Пиратская королева Ясмина аль-Халиль, повязав вокруг головы тонкий многоцветный шарф, восседала за этим столом между Гориславом и Янисом. И с воистину материнской улыбкой наблюдала за своими подопечными русичами, только что прибывшими сюда на её «Шаллахе». Те смирно сидели за другим столом — очень длинным, дощатым, накрытым белой праздничной скатертью. Уминали блины с мёдом и вареньем из тортугской ягоды, которую Василиса гордо именовала брусникой. Пили чай со смородиновым листом. И тихо переговаривались, уважительно и с некоторой робостью косясь на командование «Ястребка» и «Шаллаха». Всё тут для них было новым и непонятным, и никто из них не спешил признаться другим и себе, насколько это новое их пугает. Даже синее небо, откуда никогда не сорвётся с визгом крылатый мутант. Даже шелестящие на ветру листья могучих деревьев, уничтоженных на Руси Разрушителями. Все их навыки оказались на ласковой Тортуге лишними. Ненужными. Они знали, как биться с мутантами, как выживать в промозглом холоде подземелий, среди руин, без шелеста листьев и тёплого ветра. Но сейчас всё вокруг было для них непривычным и чуждым. Страшным. И потому они взирали на Горислава и Ясмину, которые привезли их сюда, как на отца с матерью: не дадут в обиду, покажут, расскажут, укажут. Хотя те были куда младше многих из них годами. Только дети ничего не боялись. Самые маленькие важно восседали на руках у своих матерей и мусолили сушки да пряники. Остальные разлетелись по обширному Василисиному двору, словно стайка воробьёв, вдогонку лохматым шестилапым щенкам Швабры. А ведь такие щенки, родись они на Руси, были бы немедля выбракованы как мутанты. Подсчёты Наташи оказались почти точными. «Шаллах» доставил на Тортугу восемнадцать мужиков, тридцать восемь женщин разного возраста, из которых два десятка выглядели как Ясмина, спокойно сложившая руки на округлившемся животе. Остальные — дети, от младенцев до отроков лет десяти-тринадцати, общим счётом двадцать один. Достаточно, чтобы основать работящую общину. В сервофургонах, щедро нагруженных Василисиными припасами, все они должны были отправиться от «Чёртовой дюжины» к новому своему поселению на берегу — и в этих же фургонах жить, пока мужики не соберут из деревянных и термопластовых блоков и не обустроят для всех дома. Три просторных общинных дома — привыкшие на Руси обитать все вместе, они и здесь решили устроиться так же. Такое решение Гориславу озвучил возглавивший общину после ухода Надежды-командирши Фрол Устюгов, степенный чернобородый мужик, которого хотелось назвать именно мужиком, хотя был он всего на пяток лет старше Горислава. — Разбегутся они у тебя, как пить дать, старшой, разбегутся, тут для них соблазнов слишком много, — негромко предрёк капитан «Ястребка», наливая ему квасу в белую фаянсовую кружку с незабудками. — Не удержишь, ну. Фрол только повёл широким плечом, глянул спокойно сощуренными серыми глазами: — Держать никого не собираюсь. Как разбегутся, так и вернутся. К тебе, кстати, двое хотят наняться в экипаж, Пантюхины Глеб с Олежкой, парни толковые. Нужны тебе люди? — Толковые нужны, — кивнул Горислав, он этого ждал. — Ну добре, так и порешим. Начинайте строиться и рыбачить, всё в ваших руках. Бабы родят, дети подрастут, посмотрим, как всё пойдёт. Здесь хлеба вольные. Если что, Василиса Андреевна всегда поможет. Василиса, поставив на стол новый кувшин ядрёного кваса и блюдо с печевом, степенно кивнула, улыбнулась, не разжимая ярких пухлых губ. От Горислава не укрылось, как оценивающе Фрол и хозяйка «Чёртовой дюжины» рассматривают друг друга, и он ухмыльнулся, незаметно ткнув Яниса локтем в бок. Тот тоже хмыкнул, а Ясмина тихо рассмеялась. Василиса подняла брови, укоризненно покачала головой — мол, чего регочете, скаженные, — и отошла плавной походкой, зная, что Фрол смотрит ей вслед. — Старшой, — серьёзно спросил Горислав, — жена есть у тебя или как? Ему вовсе не хотелось, чтобы из-за красавицы Василисы в общине пошли раздоры. — На Руси схоронил, — кратко отозвался Фрол, и Горислав понимающе кивнул. Что ж, тогда никто и ничто не удерживало старосту русичей от того, чтобы закрутить любовь с хозяйкой харчевни. Может, и устаканится у них всё. Хотя полюбовников у Василисы, по слухам, было много, но ни один из них не задерживался. Горислав сам в своё время с нею крестильными крестиками поменялся, чтобы соблазну не поддаться. Давно, ещё до Яниса. Штурман искоса глянул на него, будто подслушав его мысли. И тут что-то зажужжало в ослепительно голубом небесном сиянии. Все вскинули головы. Над брусчаткой двора резво снижался серв, и дети с ликующими криками бросились врассыпную. Из-под Гориславова стола неспешно выбрался косматый, угольно-чёрный террибль Сатана, потрусил встречать неизвестных гостей. Швабра — за ним. За прозрачным забралом кабинки маячил неясный тонкий силуэт. И когда кабинка раскрылась, будто цветок, оттуда с улыбкой выпорхнула Элиа Дис, бывшая баронесса Руадис, яркая, словно весенняя бабочка, в одном из своих любимых сари — вишнёвом, присобранном на левом плече. Оглядела двор, примолкших русичей, Горислава и Яниса, удивлённо поднявшихся ей навстречу, улыбнулась ещё ослепительнее, соперничая с солнечным сиянием. Но обратилась только к Гориславу: — Явился? — Являются ангелы в раю, а боец прибывает, — немедля отозвался тот, придвигая ей стул и легко чмокая в щёку. — Сама-то где пропадала, звезда моя? — Если скажу, что у меня был роман, поверишь? — беззаботно рассмеялась та, касаясь браслета на правом запястье — давнего подарка Яниса. — Рада вас видеть, господин барон, — её улыбка стала нежной и одновременно лукавой, когда Янис взял её изящную руку и церемонно поднёс к губам. — Привет, Ясмина. На сей раз дочку ждёшь? Сочувствую ей, у мужиков жизнь куда проще. — Ладно тебе, — выпалили все трое почти в один голос, и Элиа снова засмеялась, а потом уже серьёзно вымолвила: — Про ваши дела кто только не толкует. Откуда прилетели, кого привезли, как имперцев кинули ни с чем. Провожайте своих, у меня для вас есть некая информация, господа пираты. Я тут пока с Ясминой посижу, пошепчусь. По-своему, по-женски. — По-женски, значит, угу, понял. — Горислав встал из-за стола, кивнул Фролу: — Ладно, братва, давайте собираться. * * * Когда они с Янисом снова вернулись в «Чёртову дюжину», проводив и обустроив русичей на новом месте, единогласно названном просто «Приморье», уже начало смеркаться. Василиса, ездившая вместе с ними, сразу направилась на кухню — хлопотать об ужине. Ясмина устремилась за нею, объявив, что устала и хочет прилечь. Пиратской королеве незазорно было признаться в любой слабости. А Горислав с Янисом уселись за тот же стол под дубом, снова налили себе по кружке квасу и выжидательно уставились на бывшую баронессу Руадис, а теперь эскортессу самого высокого класса. — Рассказывай, — попросил Горислав. Та опять потеребила браслет на запястье, покусала тщательно накрашенные губы и наконец сдержанно проговорила: — Среди моих клиентов в последнее время оказались некоторые из числа высших военных чинов Империи. Горька, ещё раз свистнешь — по зубам получишь. — Собачку подзывал, — кротко сообщил Горислав, наклонился и почесал смирно протелепавшего к нему террибля промеж ушей. — Отличная собачка, руку-ногу откусить не рвётся, не то что некоторые люди. Продолжай, звезда моя, я весь твой. Улыбка его была безмятежной, как у годовалого младенца, только что мусолившего здесь бублик. — Вот же пустобрёх, — с досадой и невольным смешком бросила Элиа и повернулась к Янису. — Господин барон… Янис, хотя бы вы следите за изменениями, которые происходят в последнее время при императорском дворе? Точнее, в императорской династии? — Я крайне далёк теперь от политики, госпожа баронесса… Эли, — с улыбкой поправился тот, — но да, по старой памяти слежу. И даже получаю по собственным каналам кое-какую конфиденциальную информацию. — Какой молодец! — изрёк Горислав в пространство, вытягивая ноги под столом так, чтобы не задеть террибля. — И? Что там такого для нас полезного в вашей обоюдной конфиденциальной информации пишут? — Сперва о том, что пишут в официальной, — почесал Янис кончик носа. — Как известно, после смерти императора Йена вплоть до последнего времени от имени малолетнего принца Филиппа всем распоряжался регент, он же лорд-протектор Уильям Сноуден, двоюродный дядя Филиппа и ставленник парламента, всё в одном породистом лице. Между прочим, я лично знаю его, шапочно, через отца. На одном из приёмов как-то был представлен, ещё будучи командиром имперской эскадрильи, ясное дело. — Вот это честь… для него, — тут же ввернул Горислав, подавляя ухмылку. — И какое ты составил о нём мнение? — живо поинтересовалась Элиа. — Он очень умён, — медленно проговорил Янис. — Обаятелен, когда этого хочет. Печётся, конечно, об интересах династии, о своих собственных, но и об интересах Империи тоже. — И о каких же больше? — так же живо осведомился Горислав, прекратив разыгрывать скучающего обалдуя. — Чисто теоретически? Мне накласть на Империю и судьбу её династии, как бог свят, но просто интересно. — И теоретически, и практически, — заявил Янис, немного подумав, — об интересах династии. Но он, очевидно, считает, по примеру какого-то там древнего короля, что эти интересы неразделимы. Что-то вроде «Государство — это я». И что? — он внимательно посмотрел на Эли. — Просто дядя воспитывал племянника, — пожала та точёными смуглыми плечами. — И воспитал. Мальчик вырос. И принял корону. Вернее, готовится к официальной коронации в столичном соборе Сейнт-Реймс, как все предыдущие императоры этой династии. Дань традиции. Янис переглянулся с Гориславом. — Как быстро растут чужие дети, — изрёк Горислав наконец. — Но, чёрт, прости, Эли, не могу понять, какое это имеет к нам отношение и с чего ты, такая серьёзная, примчалась сюда вихрем. Я очень рад тебя видеть, — поспешно прибавил он, касаясь тонких пальцев Элии. — Но не могу взять в толк, что тебя так обеспокоило, звезда моя. Маловероятно, что этот малёк окажется таким самодуром и идиотом, что развяжет новую Межгалактическую войну… Ну а всё остальное, — он махнул рукой, — нас не очень-то касается. Пойми, мы тут далеки от высокой политики, ну. — Императору Филиппу восемнадцать, — Элиа на миг опустила лучистый взгляд на расшитую красными узорами белую скатерть, и Янису вдруг совершенно некстати пришло в голову, что эти узоры похожи на капли крови на белом снегу. — Он привык только подчиняться — дядюшке, парламенту, интересам Империи… и не привык повелевать. Он может… как это по-русски? Наломать дров. И он очень интересуется — помимо обычной светской белиберды, на которую обречён, — пиратской вольной планетой Тортуга-5 и загадочным неуловимым кораблём под названием «Ястребок». Как считаешь, это достаточное основание для того, чтобы я примчалась сюда так быстро, как только смогла? Горислав и Янис опять переглянулись. — Достаточное, — сдержанно проронил Янис, — согласен. — Да бросьте, — выпалил Горислав, начиная раздражаться. — Пацан едва вышел из детской и хочет новых неведомых игрушек? Он через пять минут захочет других. Элиа поглядела на него, сдвинув брови с явным неудовольствием: — Тебе было восемнадцать, когда ты — вы оба, — теперь она посмотрела на Яниса, — окончили свою Академию. Получили лейтенантские звёздочки. Стали строить военную карьеру. — Получили свои игрушки, если на то пошло, — отрезал Горислав, тоже насупившись. Ему совершенно не нравился этот разговор. — Тебе не было и тринадцати, когда ты собрал отряд в своём погибшем Новом Российске, чтобы защищаться от тварей, которых привели Разрушители. Тебе не было и девятнадцати, когда ты угнал «Ястребок», чтобы сделать его «Ястребком» и спасти своих мутантят от гибели, — не отступала Элиа, прекрасно знавшая биографию Горислава. — Ты выстроил для них Дом на мысу и стал пиратом. А малёк этот, как ты его назвал, не менее упорен, чем ты, судя по тому, что я о нём слышала. И у него куда больше возможностей для исполнения своих прихотей. Он без пяти минут император. — Втемяшится в башку какая блажь, колом её оттудова не выбьешь, — пробормотал Янис себе под нос. Давненько он не цитировал здесь русских классиков. — Ай, да успокойтесь вы оба. — Горислав залпом допил свой квас. — Мальчишка что, снарядит сюда, на Тортугу, карательную экспедицию, чтобы поиграть наконец с нашим «Ястребком»? Разобьёт все договорённости, разрушит отношения с Лигой вольных планет? Но ты ведь сама сказала, что он пошёл в своего рассудительного дядюшку? Тогда он такую глупость не выкинет. — Он, кстати, красавчик, — негромко проговорила Элиа, целомудренно опустив густые ресницы. — И станет великолепным мужчиной. Хотела бы я быть его эскортессой и обучить его… многому. Горька, последнее предупреждение: будешь свистеть — по зубам получишь, я не шучу, у меня рука тяжелая. — Просто мне это всё не нравится, — без обиняков заявил Горислав. — Сама знаешь. Как и такие твои разговоры. — Да знаю уж, — неожиданно тепло улыбнулась Элиа. — Сядь, чего вскочил. Я нашла бы способ оказаться в его постели, если б захотела, уж поверь. Но я не хочу этого делать, у меня вообще-то другие планы на будущее. Чего ты раскипятился? — Хороший вопрос, — пробурчал и Янис. — Уместный. Мне это, между прочим, тоже не нравится. Элиа вдруг рассмеялась и сквозь смех вымолвила: — Вы похожи на двух взъерошенных воробьёв, господа пираты. Хорошо, признаюсь, мне просто захотелось вас подразнить. Довольны? — она снова хихикнула, будто девчонка, глядя на их сердитые вытянувшиеся физиономии, и уже серьёзно добавила: — А мне абсолютно не нравится то, что Горька склонен недооценивать Империю и её возможности. И намерения императора Филиппа, пусть пока некоронованного. — Мы имперцев сделали, как грудных, над Русью, — с вызовом заявил Горислав. — И ещё сделаем. А Филипп этот твой… тоже пока что грудной младенец. Да с него небось дюжина нянек пылинки сдувает и по малейшему чиху мчится кружевной платочек подать. — Горька, он растёт и учится, — спокойно возразила Элиа. — Вот потому-то я и сказала, что сама хотела бы учить его. Ну, помимо… других поводов для этого, — её усмешка снова стала манящей и дразнящей. — Элька, отшлёпаю, — теперь пообещал Горислав, но она лишь мотнула головой, машинально поправляя рассыпавшиеся тёмные локоны: — Господа пираты, давайте к делу. Янис, ты, как знающий механизмы Империи изнутри, понимаешь, что для доставки «Ястребка» в детскую, так сказать, императора совсем не обязательно организовывать сюда карательную экспедицию, как выразился Романов. Не обязательно и ловить вас сачком снаружи — они уже пытались это сделать, и безуспешно. Нужно просто отдать приказ соответствующим тайным ведомствам, вот и всё. И те скрутят вас незаметно для всех и прямо здесь, на Тортуге. Найдут способ. И захватят «Ястребок». Янис кивнул в знак понимания, а Горислав угрюмо проронил: — Не держите меня за дурака, ну. Естественно, я такую возможность предусматриваю. Но с «Ястребком» им так просто не справиться, это и ты должна понимать. Он не кусок стали и пластика. Он живой и мыслящий. И он с ними не полетит. — Полетит, если шантажировать его вашими жизнями, именно потому, что он живой и мыслящий, — отрезала Элиа, хлопнув ладонью по столу. — Но ведь имперцы этого не знают, — вставил Янис. — Пока что. Иначе бы и на карательную экспедицию, чего недоброго, решились бы. — Вот именно — пока что. — Элиа перевела дыхание. — А для того, чтобы вы оказались в руках имперцев, много усилий не надо. Достаточно одного предательства. Горислав прикусил губу, вспомнив, как когда-то сдали его Янису, тогда командиру имперской эскадрильи, его собственные кибермеханики. И чем всё это закончилось. По взгляду Яниса он понял, что и штурман подумал о том же самом. — Расширяя круг людей, допущенных к себе и к «Ястребку», — с силой продолжала Элиа, — ты всегда полагался на них, Романов. Вон ещё и русичей привёз. Но истинно верными бывают только собаки, — она посмотрела на вильнувшую хвостом Швабру. — А из людей тебя продаст каждый. Ну или почти каждый. Не смотри так. Не я. — А я вот и есть собака, — легко промолвил Янис, наклоняясь, чтобы почесать Швабру за ушами. Но глядел он при этом всё ещё на Горислава. А тот снова покусал губы, раздумывая, и наконец вымолвил: — А то я людей не знаю, Элька. Но это моё знание ни черта не меняет. Ни чер-та, — раздельно повторил он, тряхнув головой. — Я всё равно верю им как себе и всегда прикрою. Это мои люди, и я за них буду до последнего стоять. Захочет ли кто меня имперцам сдать — его дело. У каждого свои соображения могут быть, не обязательно шкурные, а может, очень даже высокоморальные и всё такое. У меня вот только штурман не высокоморальный, а, как выясняется, вообще пёс, — он ухмыльнулся, тоже уставившись на Яниса потемневшими глазами. — Гав, — преспокойно согласился тот. Элиа вскинула руки к небу, словно призывая богов в свидетели такого безрассудства, и не выдержала, фыркнула: — Вы, два болтуна, у меня к вам ещё одно интересное дело есть. По первому у меня всё, я вас предупредила, что император Филипп намерен… — Намерен сделать «Ястребок» своим игрушечным корабликом и запускать его в ручье, ну, — подхватил Горислав. — Не знаю, что может быть интереснее этого. Элиа загадочно усмехнулась и не сказала, а почти что пропела: — Что ж, Романов, я тебя, возможно, удивлю, ох и удивлю. Её яркие глаза смеялись, и Горислав вновь почувствовал смятение. С Эли Дис шутки бывали плохи. — Внемлем, — настороженно проворчал он за обоих — за себя и за штурмана. Элиа, явно забавляясь, склонила голову к плечу: — Итак, господа пираты, я хочу наконец совершенно распрощаться со своей прежней профессией и родить ребёнка. И не от кого-нибудь, а от вас. От вас обоих, — повторила она, переводя озорной взгляд с одного остолбеневшего собеседника на другого. — В ка-ком смысле? — наконец тупо выдавил Горислав, чувствуя, что заливается краской до ушей. Он видел перед собой совершенно обалдевшее лицо Яниса и подозревал, что смотрит на него как в зеркало. — В самом что ни на есть медицинском, — невозмутимо сообщила Элиа. — Я задействую Лору и её клинику, я с ней уже связалась. Ваша задача — наведаться к ней и сдать своё… хм… свой биоматериал. Если вы, конечно, не возражаете. — Твою мать... Васька! — заорал Горислав, срываясь с места; он уже не в силах был спокойно сидеть и слушать всё это, голова у него шла кругом. Янис же вообще уронил голову на стол и со стоном-смехом запустил пальцы в волосы. — Принеси уже чего-нибудь покрепче выпить, не могу я больше! Хотя нет, всё, стой! — он попятился, выставив вперёд ладони, будто Василиса уже выкатывала из дверей харчевни бочонок с ромом. — Если так, какое там покрепче… твою… мать, — повторил он упавшим голосом, покосившись на штурмана, плечи которого продолжали содрогаться, будто он плакал. — Чего ты ржёшь, Озолиньш, конь ты ретивый?! — Шею опустил… — еле вымолвил тот. — Не потряхиваешь гривой, не грызёшь своих… ой, не могу… Василиса, показавшись тем временем на крыльце харчевни, философски пожала плечами, загадочно перемигнулась с Элиа и снова исчезла. — Горька, тебя так это шокирует? — заботливо спросила Элиа. — Нет! Да! — рявкнул Горислав, бухаясь обратно на стул. Мигнули галофонари, и весь двор залился мягким рассеянным светом — никто и не заметил, как совсем стемнело. — Просто я как-то не был готов… становиться отцом, ну. — Я же обещала тебя удивить, — довольно улыбнулась Элиа, и Горислав машинально отметил, насколько она вдруг стала похожа на Ясмину аль-Халиль. На Мадонну. На всех мадонн мироздания. — Я давно этого хотела. Ещё до того, как господин штурман подарил мне браслет своей матушки, — она снова вскинула руку, любуясь переливами света в камнях. — Но я опоздала. Зато теперь я хочу вас обоих. То есть детей от вас. — Де-тей? — Горислав поперхнулся, потому что как раз в этот злополучный момент решил испить хотя бы кваску. Причём прямо из кувшина. Квас немедля залил ему рубаху. — Именно. Испокон веку известно, что при такой технологии в основном получаются двойни и тройни. Я скопила достаточно денег, чтобы дать своим детям всё самое лучшее в этом лучшем из миров. Что? — Нашим детям, — кротко сообщил Горислав, тоже склоняя голову к плечу. — Нашим, госпожа баронесса Руадис, и тебе от нас не отвертеться, так и знай. Мы тебе не быки-производители, растуды их туды. И в этот миг на крыльце «Чёртовой дюжины» возникла Ясмина аль-Халиль, свежая и цветущая, с оглушительным вопросом: — Ну что? Ты им уже сказала? — Я понял, — медленно проговорил Янис, отбирая у Горислава кувшин. — Это просто женский заговор, Горька. Маленький женский заговор. Они тут все заодно. * * * — Что это за история с браслетом? — напрямик осведомился Горислав у своего штурмана, когда они неторопливо шли через степь к возвышавшемуся на краю космодрома «Ястребку». Янис помолчал, опустив голову и глядя под ноги, на протоптанную кем-то тропу. Луна сияла так, что было видно каждую былинку. — Когда-то в «Дюжине» Элиа заметила, как я смотрю на тебя, — наконец глухо проговорил он. — И подошла. Это было, когда я только пришёл на «Ястребок», ты помнишь? — Мы в «Дюжине» собрались, чтобы пяточки новому штурману обмыть. Тебе то есть, — пробормотал Горислав. — И что? — Эли подошла и напомнила, что я с ней знаком, — вздохнул Янис. — Наши матери были дружны, и мы правда в детстве несколько раз играли вместе. Она… в общем, она посоветовала мне, чтобы я тебе признался, — неловкой скороговоркой закончил он. — И я признался, но не сразу. Психовал, как чёрт, но всё-таки решился. В общем… когда ты меня не убил и не послал… я оставил для неё у Василисы материнский браслет. В благодарность. На память. — Да ты, оказывается, романтик, Озолиньш, — после долгой паузы тихо проговорил Горислав. — На себя посмотри, Романов, — буркнул Янис, схватив его за плечо. — Да постой ты минутку. Спросить хочу. Горислав поглядел в его напряжённое тонкое лицо. — Я не верю, что хоть кто-то из твоих… из наших способен тебя предать, — сглотнув, быстро проговорил Янис. — Те кибермехи — ты их тогда только что нанял, и они с самого начала были частью спланированной мной операции по захвату «Ястребка». Но ведь сейчас… прямо сейчас, Горька, такую операцию планирует кто-то ещё. Изучает каждого из твоего окружения. Ищет слабые места… — Он запнулся, передохнул и продолжал: — У Эли свои резоны, они обусловлены её опытом. Но она права в том, что ты круг «своих» расширяешь до… до бесконечности. Для тебя любой, обратившийся к тебе за помощью, свой. — Ты ошибаешься, — вдруг прервал его Горислав, глянув в упор. Лицо его в лунном свете показалось Янису очень бледным и усталым. — Когда я собрал отряд в Новом Российске… когда мы там выживали, двое парней, старше нас, поймали одну из наших девчонок, Синицу. Предлагали купить её у нас. Я шмальнул им в ноги и отбил её. — Он немного помолчал, будто припоминая. — Я бы стал стрелять им уже не в ноги, если бы они напали, ну. Но появилась тварь и снесла одному из них башку. Тогда второй начал умолять меня, чтобы мы взяли его с собой. На коленях стоял, плакал. Он не мог поверить, что мы вот так можем бросить его среди тварей. Одного. — Он опять замолчал. — И? — напряжённо спросил Янис. — Я его не взял, — просто ответил Горислав. — Ради безопасности остальных. И даже на другой день не вернулся туда, и совесть меня не мучила. Хрен с ней, с моей собственной жизнью, мне надо было сберечь малых. Так что никакой я не святой идиот, как ты меня называешь, — его твёрдые губы чуть тронула усмешка, — я рассчитываю всегда. И не рискну одними ради других, как бог свят. Только собой, если что, ну. — Ну и я с тобой. Если что, — отрывисто проговорил Янис. «Ястребок» высился впереди — стремительная и лёгкая громада. Их единственный настоящий дом. Он ждал их.