Detention

I'm not a bad guy So don't treat me bad if I'm feeling sad, alright? © Melanie Martinez — Detention.       Первым, что Ренджун заметил, были решетки на окнах. Нервный смешок плескался в глотке; Ренджун поставил на пол чемодан, отпустил ручку, и тот неосторожно кульнулся на бок.       — Это для безопасности, — сказала мама, успокаивающе кладя руку на плечо. Пальцы её тряслись. Она впилась ими в ткань куртки, но Ренджун ничего не почувствовал, словно отупелый глядел в зарешеченное окно.       «Для безопасности».       Чьей, интересно?       В этой комнате было как в клетке: три кровати, белые стены с холодным сероватым отливом, большой шкаф в углу и тумбочки, представляющие собой две горизонтальные полки. Рядом со шкафом ютилась узкая дверь, приоткрытая на проветривание, и из неё поблескивали в тусклом свете предгрозового неба унитаз и крохотная раковина с зеркалом. Ренджун скользнул взглядом по одинаковым серым покрывалам, застилавшим постели — они оказались неожиданно мягкими, словно оставлены были по ошибке, ведь не было здесь больше ничего, ни одного опознавательного знака, ни единого признака, что тут когда-то жили люди — живые люди, дышащие, думающие, чего-то желающие. Нежелательные обществом.       Такие же, как и сам Ренджун.       — Здесь новый ремонт и отличный парк вокруг, — голос отца был ровным и бесстрастным. — Питание тоже прекрасное и по расписанию.       — Чудесно! Может, меня здесь ещё и кормить через трубку станут, как гуся для фуа-гра? — Ренджуну было уже плевать. Он развернулся, чтобы посмотреть на отца, и тот встретил его взгляд открыто, и челюсть его была твёрдой, словно высеченной из камня.       — Ты не будешь говорить со мной в таком тоне.       — Ренджуни, хорошо, что мы приехали пораньше, да? Ты можешь выбрать себе кровать, — мама суетливо сунулась между ними, ощупала ренджунову руку так, словно пыталась убедиться, что он и правда тут, стоит посреди пустой комнаты в закрытом колледже Кой-Уэст, призванном интегрировать его в общество.       — Да, мам, — скандал ни к чему бы не привел. Они не изменили бы своего решения.       Ренджун опустился на кровать у окна. Она оказалась твёрдой, как камень, но он никак не мог найти в себе сил на то, чтобы попробовать на мягкость другие. К тому же, здесь ему было видно исполосованное железной вязью небо, а это было уже хоть что-то, а что-то в положении Ренджуна было лучше, чем ничего.       — Мы тогда пойдем? — неловко улыбаясь, мама погладила его по плечу. — Звони нам каждое воскресенье, хорошо? Мы с папой рады, что ты согласился поступить в этот колледж, — они плотно закрыли за собой дверь, уходя, так, словно опасались, что он может попытаться сбежать.       Не то чтобы у Ренджуна по-настоящему был выбор. Не после того, как его закостенелый в своих представлениях о мире отец обнаружил его целующимися с мальчиком на заднем сидении машины: он и так был в бешенстве от того, каким неправильным, пустым и никчёмным был Ренджун со своими сложными отношениями с едой, нежеланием посещать школу в последний учебный год и отсутствием желания продолжить его адвокатскую практику. На весы его разочарованности в сыне легла любовь к мальчикам, и Ренджуна придавило, словно могильной плитой, всем разом: двойными осуждением, неприкрытой ненавистью и брезгливостью. Так, как будто родители смотрели не на него, их единственного сына, а на отвратительного незнакомца, не имеющего прав на то, чтобы находиться под крышей их дома. Ренджун проплакал всю ночь, потом день, неделю — он пропустил выпускной, а потом его поставили перед фактом, что он едет в исправительный колледж для интеграции в общество.       В чьё общество он вообще призван был его интегрировать? Этих снобов, глядящих на него, как на сломанную вещь, игрушку, никчёмное существо хуже собаки?       Ренджуну было не нужно такое общество. Он предпочел бы всю жизнь провести в одиночестве, чем быть вынужденным терпеть презрение.       Ренджун вздохнул, усилием воли прогоняя щипавшие глаза набегающие слёзы, и расстегнул чемодан, чтобы разложить вещи в шкафу. Он как раз заканчивал, когда дверь бесшумно распахнулась. На пороге возник высокий темноволосый парень в чёрных джинсах и толстовке, капюшон которой был надвинут на самые глаза. Он постоял долгое мгновение, за которое ренджуново сердце успело десяток раз упасть в груди, разбившись о холодный паркет пола, а потом решительным шагом вошёл.       — Привет, — сказал Ренджун, не в силах поднять глаз от своих кроссовок.       Его голос был слабым, хриплым и жалким, таким, какой он ненавидел больше всего — незнакомец кинул на постель слева спортивную сумку и в два шага преодолел расстояние между ними, заставляя коленки предательски дрогнуть, а пульс барабанной дробью взорваться в висках.       Это было плохо. Это было очень, очень плохо — Ренджун, поглощённый своими мыслями о том, как ужасно ему будет все эти будущие четыре года сидеть запертым в этом чёртовом колледже, совсем забыл подумать о том, с кем ему придется провести всё это время.       Маргиналы. Дебоширы. Антисоциальные элементы. Почти преступники — один из них, широкоплечий и угрожающий, навис над ним скалой.       — Я Джено, — голос нового соседа был тихий и низкий, и Ренджун вскинул голову, напарываясь на пронзительный взгляд, словно на остриё ножа.       Джено был опасным, по-роковому красивым: чёрные выразительные глаза, широкие нахмуренные брови, прямой нос и твёрдый, упрямый подбородок. Ренджуну не составило труда представить его лицо на магшоте в криминальных новостях.       — У меня есть кукла вуду, и я прокляну любого, кто попробует навредить мне, — рот выпалил помимо воли, и Ренджун, шокированный собственным выпадом, заледенел.       Это было угрозой. Неприкрытой угрозой этому красивому «криминальному элементу», и Ренджун моментально представил, как его хватают за волосы, чтобы приложить головой о дверцу шкафа.       Но вместо этого Джено отстранился. Его губы покинул короткий смешок, и лицо преобразилось в улыбке, а глаза превратились в очаровательные полумесяцы, и ренджуново сердце пропустило удар, чтобы зайтись в безмолвной истерике, когда новый сосед добавил:       — Значит, ты мальчик-вуду? Шаман? Потому тебя заперли в этой дыре? — он уселся на кровать, скрещивая длинные ноги в лодыжках, и окинул Ренджуна любопытным взглядом.       — Я Ренджун, — стыд окатил с ног до головы, зажегшись румянцем на щеках. — Помочь тебе разложить вещи?       На самом деле, кукла вуду у Ренджуна и правда была. Сшил он её лет в шестнадцать, когда сидел дома на очередном больничном: раньше он постоянно подхватывал бронхиты, а лечились они долго и муторно, и потому времени на то, чтобы зависать в приставку, читать или смотреть аниме было достаточно. Так, в один из подобных дней он наткнулся на что-то кинематографичное и жуткое, такое, что всегда заставляло тревожно-сладкую дрожь прокатиться волной по телу: магия. Вуду. Опасность пополам с силой, привлекательной магнетичностью. Он мог представить себя там, в этой чёрной страшной сказке — танцующим у ритуального костра, держащим руку на горле своих недругов, управляющим их жизнями.       Маленькая кукла, Мики, сшитая из найденных в мамином мешочке для тряпья лоскутков, глядящая на него двумя чёрными, блестящими пуговицами глаз, была квинтэссенцией этого желания растворить свои страхи, взять их под контроль, получить власть над тем, чтобы решать, что делать и как жить.       Ренджун носил её талисманом какое-то время, чтобы потом, увлекшись жизнью подростка, забросить в шкаф и найти лишь спустя несколько лет, когда он снова окажется беспомощным, не владеющим собой.       Это было жалким.       Он, Ренджун, был жалким, но ничего не мог поделать с собой, когда от прошлой жизни у него не осталось ничего, кроме крошащихся, словно поддельных воспоминаний: совместных вечеров с родителями, походов в торговые центры и кафе, когда он ещё не был их провалом, чудовищной ошибкой в воспитании. Мики была нужна ему здесь, в Кой-Уэст, чтобы стать ловцом кошмаров, терзающих во сне и наяву.       Вместе с Джено они успели сходить в столовую на ужин, где получили список книг для выдачи в библиотеке завтра перед занятиями.       Ужин. Это само по себе уже было пугающе: Ренджун с трудом запихнул в себя половину, лишь силой воли отставив в сторону тарелку. Каждый кусок давался ему словно шаг на минном поле.       Ему хотелось есть. Чудовищный, дробящий кости голод жил внутри, вгрызаясь во внутренние органы, сводя с ума. Ренджун знал, что не должен был ему потакать. Не должен был есть — он и так уже не мог спокойно смотреть на своё отражение в зеркале, и каждый лишний кусок, что он позволял безвольным рукам запихнуть в свой желудок, вылезал уродливым куском жира на животе или бёдрах. А он хотел — ужасно, ужасно сильно хотел, — быть привлекательным. Особенно сейчас, когда рядом находился Джено, заставляющий внутри взрываться крохотные фейерверки смущения и симпатии.       Большинство времени Джено молчал. Ренджун каждый раз чувствовал себя невообразимо глупо и неловко, когда начинал разговор: каждая ремарка или фраза казалась ему неуместной, нежеланной и отвлекающей, но Джено улыбался, и крохотные лучики морщинок расходились от его глаз, заставляя так не кстати вспомнить, что Ренджун имеет тенденцию влюбляться в мальчиков.       Этот мальчик, хотя и улыбался ему сейчас, мог размазать ренджунову голову по бежевому паркету их общей комнаты.       Руки у Джено были сильными, с длинными пальцами и свезенной на костяшках кожей. Ренджун мучился, не в силах перестать крутить в голове перемежающиеся картинки того, как эти самые пальцы то сжимаются на его шее, то расстегивают пуговицу штанов. Джено был жутким, и привлекательным, и жутко привлекательным — именно в той мере, что заставляла ноги превращаться в желе и сладкий узел завязываться в низу живота.       А Ренджун, в свою очередь, был слабым, ранимым и очень влюбчивым, и эти новые ощущения от близости с чем-то — кем-то — притягательным и опасным были хуже, чем магнит. Это был чёртов триггер, мирно спящий в нём все эти годы. Разрушительный механизм, бомба, лежащая под сердцем. И Ренджун знал, что из этих стен он уже не выйдет прежним, что будет страдать здесь, подвергаясь испытаниям, заявки на которые не подавал, но даже предположить не мог, что вдруг захочет остаться, чтобы попробовать, каково это: жить рядом с кем-то подобным Джено.       Они обсуждали учебную программу, когда вернулись в комнату, чтобы обнаружить, что третья кровать — та, что располагалась у правой стены, — уже занята. У парня, развалившегося на ней с ногами, закинутыми на стену, были выбеленные жёсткие даже на вид волосы, задранная до груди мятая футболка и узкие джинсы. Он лениво, словно кот, моргнул в сторону вошедших, а потом растянулся в широкой улыбке, не коснувшейся его мертвенно холодных глаз.       — Ну привет, — сказал парень. — А вы двое, видимо, мои соседи.       — Я Джено, — Ренджун вздрогнул, когда прямо над ухом прозвучал напряжённый голос. — А это Ренджун, мальчик-вуду.       Боже, это превращалось в кромешный стыд: парень на кровати сел, и в лице его мелькнуло секундное удивление.       — И что, ты можешь заставить страдать человека с помощью тряпичной куклы? — его вопрос, хотя и звучал с очевидной насмешкой, хранил в себе странную глубину, словно он и правда надеялся, что Ренджун способен на это. Но единственным человеком, кого Ренджун мог заставить страдать, был он сам.       — Хочешь проверить? — Ренджун сказал с вызовом, кусая губы и впиваясь в ладони ногтями до отрезвляющей боли. Парень встал, чтобы подойти ближе, заглянуть в его упрямо задранное лицо:       — Ты псих. Мне нравится, — он пробежался воздушно подушечками пальцев по чужой щеке, отозвавшейся моментально мурашками. Парень протянул руку, чтобы коснуться и Джено тоже, но тот резко отстранился, предупреждающе глядя на него.       — Хм, выглядишь опасно. Словно я видел тебя в криминальных сводках, — он хмыкнул, приземляясь на постель. — А я Джемин. Классная из нас выйдет компания: псих, преступник и шлюха. Хотите бухнуть после отбоя? Он как раз через пятнадцать минут. Проверяющий к нам уже заходил, пока вы болтались где-то.       Вопрос о том, как ему удалось пронести сюда алкоголь, потонул в многозначительной тишине. Джено осторожно затворил дверь, закрываясь, прошёл в комнату.       — Я бы хотел сказать, что рад выпить за знакомство, — он уселся на свою кровать, скидывая кроссовки. — Но имел я в задницу знакомства в таких обстоятельствах.       — Псих, преступник и шлюха? — рот проронил словно сам собой. Ренджун стиснул зубы и скрылся в туалете, чтобы вымыть дрожащие руки, позволяя вопросу повиснуть в воздухе.       Когда он вернулся, Джемин уже держал в руках бутылку лимонной водки.       — Раз мы разобрались, кто мы такие, может, уже приступим? — он отвинтил пробку, плеснул в две стоящие чашки. — Так ты с нами?       Ренджун поспешил к тумбочке, чтобы достать свою — ярко-желтую, четырехсот миллилитровую, и Джемин насмешливо приподнял бровь:       — Любишь побольше? — его язык многозначительно ткнулся за щеку, и Ренджун, теряя часть своего внутреннего напряжения, осознал: Джемин так же, как и он, был не таким хорошим мальчиком, и точно не стал бы судить его за подобные нездоровые пристрастия.       — Люблю, — Ренджун посмотрел ему прямо в глаза, глотая обжигающую жидкость. — Думаю, тебе это знакомо.       Спокойный холод чужих глаз всколыхнулся болезненно, но Джемин растянул губы в бесцветной улыбке:       — Меньше, чем может показаться на первый взгляд и больше, чем ты можешь себе представить.       — Жизнь слишком коротка, чтобы проводить её, не поддаваясь безумным желаниям, — Джено выпил свою порцию залпом. Он уставился в окно, за которым сгущались сентябрьские сумерки. — Я не стану сожалеть ни об одном из них. Налей ещё, Джемин.       — Только если не станешь приставать, — тот поиграл бровями, и Ренджун не сдержал острого смешка — первого искреннего за прошедшие месяцы:       — А что, боишься, что согласишься? — уронил остро, и двое новых соседей уставились на него с забавным удивлением.       — Может, если ты бы приставал, я бы и согласился, — Джемин мурлыкнул, сталкиваясь с ренджуновой кружкой своей, и раздался глухой дзынь.       Плечи его расслабились, и лицо застлала алкогольная поволока, а движения сделались медленными, тягучими и изящными, от чего воздух застревал в ренджуновой глотке, выходя короткими, частыми выдохами. Ренджун посмотрел на джеминовы разведённые бёдра, на его красные, искусанные губы и острую линию подбородка. Всё в нём было томным, искушающим и тревожным, привлекательным, каким бывает лишь запретный плод.       Сладкий грех.       Ренджун подтянул коленки к груди, уложил убаюканную градусами голову на них и вздохнул. Он хотел бы стать таким же, как Джено: сильным, чуточку безумным и опасным; или таким, как Джемин: сексуальным, уверенным в себе и откровенным.       Но он был всего лишь собой. Глупым мальчишкой с птичьими тонкими косточками, узкими плечами, дурной головой и ненавистным отражением в зеркале — слишком худым и слишком толстым одновременно, с маленькими руками, плоским животом без намека на мышцы, непослушными волосами. Ренджуну тут же захотелось, по привычке, пойти в туалет, чтобы стать на колени перед унитазом и опорожнить желудок. Ненависть, отравляющая и едкая, плескалась внутри. Но здесь были два его новых соседа, и он никак не мог так рано позволить им увидеть эту нелицеприятную, слабую сторону себя — внутренность, изнанку, правду, — и потому сидел, борясь с неестественной полнотой желудка.       За окном шуршал старый парк, переходящий в чёрный, страшный и густой лес — мистический, сказочный и туманный. И так легко было представить, что всё это — лишь плод ренджунова воображения, искусственная картинка, призванная его сонным мозгом для того, чтобы пощекотать нечто спрятанное глубоко внутри: желание почувствовать страх и страсть, ощутить жизнь, словно земляничный джем на острие ножа, когда опасность мешается со сладостью.       Ренджун не помнил, как заснул, и кто-то мягко вынул из его ослабевших пальцев чашку, накрыл покрывалом и пробежался пальцами по спутанным волосам. Было ему тревожно-сладко, предвкушающе и мечтательно.