Detention

Oh, oh‚ stick it down your throat © Melanie Martinez — Orange Juice       Ренджун вскочил на кровати в панике, не сразу осознавая, что его разбудило. Судорожно он огляделся, не узнавая спросонья комнату, в которой находился, и потянулся рукой к голосящему пластиковому будильнику на тумбочке.       — Выруби его, или я вырублю тебя, — раздалось с соседней кровати, и Ренджун, раздражённо тыкая на кнопку будильника, зыркнул на поднявшего голову Джемина.       — Я пытаюсь, — будильник дзынькнул пискляво напоследок и замолк, и, словно ожидая этого, из уборной вышел Джено.       — Я собирался вас будить через пять минут. У нас в восемь завтрак, потом в девять собрание в актовом зале.       Джемин простонал, накрываясь подушкой, из-под которой раздалось неразборчивое бормотание, и Ренджун неловко откинул одеяло, вставая на ноги. Голова после вчерашнего гудела, а ещё виной напомнила о себе съеденная еда: Ренджун захлопнул за собой дверь в туалет и сунул лицо под холодную струю воды. Вид в зеркале был ещё более отвратительным: синяки под глазами, растрепанные волосы и сухие, потрескавшиеся губы — Ренджун не хотел, но вгляделся в свои глаза, словно пытался отыскать там искру симпатии к тому человеку, что растерянно смотрел на него из зеркала.       — Подвинься, красавчик. У нас осталось десять минут на то, чтобы сделать пи-пи и почистить зубы, — Джемин толкнул его бедром, оттесняя к стене, и Ренджун распластался по ней, ощущая, как кровь приливает к голове.       Джемин был без майки, в одних лишь расстегнутых джинсах, низко висящих на тазовых косточках. От него веяло теплом постели, и даже взлохмаченные волосы, стоящие во все стороны и утреннее несвежее дыхание не делали его менее привлекательным.       — Что? — тупо переспросил Ренджун, не в силах перестать пялиться и краснеть, и Джемин ухмыльнулся ему, откидывая со лба чёлку:       — Давай ты посмотришь на меня потом, когда мы придем обратно в комнату? Я даже попозирую тебе.       — Семь минут, — Джено, привычно надвинувший на голову капюшон, заглянул внутрь, и Ренджун словно очнулся от транса, схватил из стаканчика зубную щётку, чтобы засунуть её в рот.       Зачем выходить было так рано, Ренджун не знал. Он предпочел бы спокойно собраться и прийти к половине: всё равно встреча с ректором была в девять, а есть много, особенно с утра, он не мог. Давали сырники, апельсиновый сок, глазунью, хлопья с молоком и пончики. Ренджун схватил один и наполнил стакан соком перед тем, как усесться в самом углу.       — Это всё? — Джено вздёрнул бровь, окидывая взглядом его негустой завтрак, и Ренджун отмахнулся.       — С утра нет аппетита.       Действительно, этот пожирающий изнутри голод стихал, и не мучил его в такую рань, словно тоже спал беспокойным сном младенца.       — Почему у них нет кофе? — Джемин растекся по поверхности стола, подпирая подбородок ладонью. — Меня тошнит от запаха яиц. Как ты вообще их можешь есть сейчас? У тебя нет похмелья?       Джено неопределенно пожал плечами и насадил на вилку ещё один кусочек, неспеша пережёвывая, и Ренджун, глядя на него, откусил от своего пончика. Мягкое, воздушное тесто комом стало в горле, он сглотнул раз, другой, и схватил сок, чтобы запить.       В девять должно было состояться собрание. Интересно, что им станут говорить там? Расскажут о том, как их, таких неправильных, будут перевоспитывать, или просто общие вещи? Ренджун вдруг понял, что совершенно ничего не знает про Кой-Уэст, и потому, отставив в сторону тарелку с надкусанным пончиком, спросил:       — Это закрытый колледж… Какие здесь вообще правила?       Джемин, гоняющий по тарелке остатки сырника, вздохнул:       — Нихрена веселого нельзя. Ни алкоголя, ни сигарет, ни даже телефонов. Только теперь начинаешь осознавать, в какую задницу ты попал, Котёнок?       Джено бросил на него нечитаемый взгляд, но Ренджун даже не заметил этого, потому что открыв рот пялился на Джемина. Похмельный мозг замыкало, он никак не мог понять, как ответить на явную издевку. Но когда Ренджун, наконец, решился сказать хоть что-то, Джено его опередил:       — Первый год общее обучение, со второго начинается специалитет. Можно будет выбрать те курсы, которые интересны, и их посещать. Каждые полгода — сессия, потом каникулы. По воскресеньям можно получить свои телефоны и отправиться домой.       — Ебал я такой режим! Это какая-то колония, а не колледж, — вилка в джеминовых руках стукнулась о стол. — Да сюда даже такси никакое не поедет. Будешь сидеть, как сыч, и ждать, когда маменька и папенька соизволят тебя забрать. Но вот хуй им, я лучше здесь протухну, чем вернусь домой после того, что было!.. — Джемин оборвал сам себя. Он побледнел, поджал губы и уставился вниз, на свои стиснутые в кулаки руки.       Ренджун никогда не был хорош в социальных взаимодействиях, но Джемин был его соседом, а ещё вроде бы неплохим человеком — и очень, очень красивым, хотя это и не имело к делу никакого отношения, — и потому он сказал:       — Я тоже вряд ли буду возвращаться домой. Не думаю, что меня там ждут.       Он думал, что подобное прозвучит солидарно и успокаивающе, но лица Джено и Джемина наполнились непрошенным сочувствием и жалостью, воткнувшимися острой шпилькой куда-то под рёбра.       Скомкано что-то пробормотав про то, что он пойдёт занести посуду, Ренджун поднялся, схватил свой поднос и спешным шагом удалился. Внутри него всё было напряжено, словно пружина, и взгляды всех в столовой впивались крохотными жалами в беззащитную спину, пуская нервно-паралитический яд по конечностям.       Закрытый колледж Кой-Уэст представлял собой длинное п-образное здание с двумя высокими башнями корпусов по обе стороны — там находились общежития, женское и мужское. Все окна были зарешечены, и Ренджун, глядя на кованую вязь, струившуюся до самого верхнего этажа, вдруг подумал:       «Это чтобы никто не спрыгнул».       Мысль прошила насквозь дрожью — Ренджун оступился, задевая локтем Джено, и тот тихим, успокаивающим голосом буркнул «осторожно». Сейчас, стоя в холле этого огромного холодного здания посреди лесной пустоши Ренджун подумал, что осторожнее ему надо было быть раньше, тогда, когда он беззаботно решил, что будет хорошей идеей позволять себе целоваться с Шотаро на заднем сидении его машины. Но он так хотел хотя бы на мгновение почувствовать, что это такое — быть желанным, что даже зная, чем всё это кончится, всё равно рискнул бы.       — Ренджун, пойдем, у нас ещё будет время изучить территорию, — Джемин нетерпеливо дёрнул за рукав, и Ренджун послушно пошёл за ним и Джено дальше, позволил полутемному коридору поглотить себя, словно гигантской глубоководной рыбине.       На собрании было скучно. Ректор, статный мужчина лет пятидесяти, с проседью в волосах и в пижонском костюме, долго и красочно рассказывал о том, как же им повезло оказаться здесь. И правда, Кой-Уэст, хотя и имел специфическую репутацию, выпустил из своих дверей немало успешных политиков и бизнесменов, ставших такими, если уж действительно раскрывать все карты, в основном благодаря своей счастливой судьбе рождённого в семье такого же политика или бизнесмена, упекшего своего проблемного отпрыска туда, где его смогут перевоспитать.       Что Ренджун делал здесь, он не совсем понимал, хотя догадки кое-какие всё же имел: отец упоминал свои связи с элитой адвокатского дела, и наверняка кто-то ему присоветовал отправить сюда Ренджуна. Во сколько родителям это обошлось, оставалось загадкой. То, что было ясно, как день, так это что Ренджуну так просто никуда не деться. Кой-Уэст имел большой опыт в перевоспитании и более сложных молодых людей, чем он. Эти давящие стены, строгие лица профессоров, вышколенный обслуживающий персонал в столовой — всё свидетельствовало о том, что здесь знают, как сделать так, чтобы их слушались. Железная рука сжималась на ренджуновой глотке, потихоньку перекрывая кислород.       — В добрый путь, — напутствовал ректор. — А теперь слово супервайзеру первого курса, профессору Хан.       Микрофон взяла высокая женщина в брючном костюме. Она окинула невольно замерших первокурсников пристальным взглядом.       — Списки групп висят на стенде в холле. Там же номера аудиторий, где вы получите комплект формы. По всем вопросам обращайтесь к указанному для вашей группы куратору. Всего доброго.       Студенты разом заговорили, зашуршали, начиная суетливо вставать, чтобы поскорее выйти из зала, но Ренджун прикипел к сидению, покрываясь холодным потом:       — Форма? — его голос был едва слышным, почти беззвучным, и Джено склонил в сторону голову, так, словно пытался понять, не показалось ли ему что Ренджун что-то сказал.       — Готов поспорить, нас оденут, как чёртовых преппи, — хмыкнул Джемин. — Надеюсь, в этой форме будут удобные карманы, чтобы я мог прятать сигареты.       Он не понимал. Он совершенно ничего не понимал — красивый Джемин, на котором любая одежда смотрелась бы как с иголочки, не знающий, что это такое: глядеть на себя в зеркало и ненавидеть то, что ты видишь.       — Разве с тебя не брали мерки? — спросил Джено, осторожно касаясь его плеча, и Ренджун покачал головой. — Должно быть, твои родители сами заполнили анкету с параметрами.       — Джено, я не знал, что здесь будет форма, — против воли пробормотали ренджуновы губы. — Я буду абсолютным, невыносимым уродом, — он задрожал, впиваясь ногтями в ладони, но боль никак не хотела действовать отрезвляюще.       Унижающая картинка Ренджуна в бесформенных штанах и огромной рубашке стояла перед глазами, и всё внутри стиснуло спазмом.       — Да ты это само представление стиля преппи, — фыркнул Джемин, закидывая руку ему на плечи, чтобы потормошить, и Ренджун провалился в эту пропасть самоуничижения ещё глубже. — Такой хорошенький мальчик, будущий примерный гражданин этой страны.       — Обязательно издеваться? Зачем ты так со мной? Что я тебе сделал? — собственный крик оглушил Ренджуна, он вскочил, не чувствуя ног, чтобы броситься вон, не видя дороги перед собой и ощущая лишь барабанную дробь зашкаливающего пульса.       Да, Джемин был красивым. Но ещё он был жестоким.       Ноги привели его, словно по старой школьной привычке, в туалетную комнату, найденную каким-то внутренним инстинктом. Ренджун вдохнул, кажется, впервые с того момента, как покинул актовый зал, и сразу закашлялся, захлебнувшись слюной. В глазах расплывались разноцветные, словно бензиновые пятна, а грудная клетка ходила ходуном под тонкой тканью толстовки. Дрожащей рукой он толкнул дверь ближайшей кабинки, чтобы завалиться внутрь. Ренджуну срочно надо было что-то, чтобы почувствовать себя хоть на грамм лучше, и потому он опустился на колени перед унитазом, чтобы сунуть два пальца в рот, находя корень языка.       Когда его перестало выворачивать наизнанку смесью желчи и апельсинового сока, Ренджун захлопнул крышку и опустился на неё, прислоняясь плечом к стенке кабинки. Внутри бродила неестественная лёгкость, граничащая со слабостью, и он закрыл глаза, позволяя себе на мгновение утонуть в ней. Ренджун знал, что не может отсиживаться здесь вечно: тем более, вернуться в комнату к соседям всё равно пришлось бы, хотя после такой истерики делать это было стыдно.       Впрочем, к чувству стыда и неловкости за себя Ренджун уже почти что привык, или хотел в это верить. Помедлив последние минуты, он вытер лицо клочком туалетной бумаги и вышел, чтобы прополоскать рот в умывальнике, и когда поднял глаза, столкнулся ими вдруг не с собственными, замученными и пустыми.       На подоконнике сидел парень в чёрных джоггерах и психоделичной розово-желтой футболке. Он неспеша выпустил в приоткрытую форточку струю дыма, затянулся снова, и, глядя в ренджуновы глаза, блестевшие, словно глаза оленя в свете фар, сказал:       — У тебя булимия?       Ренджун открыл рот, потом закрыл его и открыл снова, но так ничего и не сказал, и парень понимающе улыбнулся:       — Знакомая хуйня, — он докурил, отправляя ловким щелчком сигарету в открытую форточку. — Я знаю, что тебе плевать на то, что я скажу «ты не должен делать этого с собой, потому что и так красивый». Поэтому скажу другое: я бы поцеловал тебя. Твои губы розовые и мягкие, лучше, чем у многих девчонок, — он подмигнул, и Ренджун вздрогнул, словно от удара.       — Я Донхёк, — сказал парень. — В шестнадцать у меня началась булимия, после того, как меня бросила первая любовь. Я уже два года в ремиссии.       Это был первый раз, когда Ренджун видел кого-то похожего на себя, и в то же время далёкого настолько, что казался инопланетянином.       — Но ты ведь красивый, — он недоверчиво оглядел чужие мягкие черты лица, смуглую кожу потрясающего карамельного оттенка и созвездие родинок на щеках и шее. Глаза Донхёка были кофейными, и весь он выглядел, словно сладкий десерт.       Ренджун не мог представить, как подобный человек мог когда-то ненавидеть себя настолько, чтобы наказывать за еду.       — Как тебя зовут? — спросил Донхёк, забавно склоняя голову в сторону, и его каштановые слегка волнистые волосы мило свесились на лоб, закрывая брови.       — Ренджун, — ответил Ренджун. Он никак не мог отпустить край раковины, цепляясь за него, словно за последнюю нить, связывающую его с реальностью, где он говорил с незнакомым парнем — Донхёком, — в уборной закрытого колледжа.       — Рад нашей встрече, Ренджун, — Донхёк тепло улыбнулся, а потом задрал майку, обнажая мягкий смуглый живот, отмеченный шоколадной крошкой родинок:       — Противно? Отсутствие шести кубиков? — Донхёк поглядел долго и терпеливо, и Ренджун, поколебавшись долгое мгновение, сказал:       — Нет.       Себя он за подобное ненавидел. Но Донхёк выглядел хорошо, он был в порядке, не сломанным и не мерзким, в нём не чувствовалось и ноты неправильности.       — Красота — это социальный конструкт, — Донхёк хмыкнул. Он снова сел с ногами на подоконник. — Это всего лишь слова, и тогда, в шестнадцать, они мне даже не особенно помогали, хотя я и понимал их умом. Но потом я наткнулся на кое-что спорное и странное. Боди позитив. Ты слышал?       Ренджун кивнул. Конечно, он слышал, хотя и краем уха: это было движение для убогих и уродливых, но Донхёк был совсем не похож ни на убогого, ни на уродливого человека. Он легко рассмеялся, с интересом считывая сомнение и смущение на ренджуновом лице.       — Главный их концепт — это то, что твоя внешность не определяет твою ценность. Ты — это просто ты. Кожаная оболочка, ведомая биологическим суперкомпьютером в твоей черепной коробке. И самое главное, чтобы тебе было комфортно с собой. Ренджун, тебе комфортно?       Этот голод, этот чудовищный голод, сосущий из него все соки, неотступный, вечный, злобный — как Ренджун мог чувствовать себя комфортно, когда был вынужден делить своё тело с ним?       — То есть мне просто смириться с тем, что я урод?       — То есть миру, на самом деле, глубоко плевать урод ты или нет. Ты даже близко не страшный, чтобы ощутить всё то, через что приходится проходить тем, кто действительно чем-то кардинально отличается. Но даже тогда всем по большому счету плевать. И зачем делать себя несчастным, страдать, если никто этого даже не заметит и уж тем более не оценит? Ты заслуживаешь шанс на то, чтобы быть счастливым в теле, которое тебе подарила природа. Теле, которое может быть тебе другом, а не врагом, если ты перестанешь его ненавидеть и мучить. Подумай об этом, ладно? — Донхёк успокоительно сжал его плечо, вставая и подходя ближе. — Сейчас мне правда надо идти, но я буду рад в следующий раз поболтать. Хорошо, Ренджун? Давай скрепим обещание на мизинчиках, — он перехватил ренджунову руку, чтобы с детской присказкой заверить обещание, махнул ладонью на прощание и солнечно улыбнулся.       Когда дверь за ним закрылась, Ренджун повернулся к зеркалу, и хотя ничего нового он там не увидел, и привычная ненависть к себе встрепенулись, простирая ледяные щупальца скользить по телу, впервые он подумал о том, что в словах нового знакомого есть нечто, говорящее о том, что они — правда.       Может, и у Ренджуна был шанс получить право на то, чтобы занимать место в этом мире.