Розы алые

ВЗГЛЯД ДРУГ НА ДРУГА

      – В номер. Живо.       Его голос, и без того отнюдь не тёплый, опустился до такого ледяного тона, что у Харуно кровь стыла в жилах. Чёрные глаза потемнели не то от гнева, не то просто были такими с рождения; Сакура, честно, не хотела знать. Её пробирала дрожь. Учиха Саске смотрел на неё сверху вниз. Его тяжёлый, проницательный взгляд смирял её, впивался, будто голодный волк в дрожащую овечку.       Харуно всё пялилась на него остолбенело, будучи не в силах сдвинуться с места. Они стояли настолько близко, что он, возможно, слышал, как колотится её сердце. По крайней мере Сакура была готова в это поверить, ведь ей самой казалось, что сила и громкость ударов у неё меж рёбер способны сравниться со звоном Тион-ина*. С единственной только разницей, что вместо шестнадцати монахов* её сердцу было достаточно одного, но очень разозлённого Учиха Саске.       Он молча наблюдал её паралич, казалось, целую минуту, тянущуюся бесконечно долго, пока наконец не обхватил хрупкие плечи и не развернул её на сто восемьдесят градусов, аккуратно подтолкнув ладонью в спину так, чтобы тонкие шатающиеся ноги занесли её обратно в номер. Сакура осчастливилась, что теперь стоит к нему спиной. Как только расстояние между ними увеличилось до метра, Харуно попыталась вдохнуть. Воздух, лишенный запаха Учиха, наполнил её лёгкие.       – Можете идти, – сказал Саске кому-то, и Сакура догадалась, что в коридоре за его спиной стояло ещё несколько секретарей. Какой стыд. – Жду отчёт касательно компании «N» у себя на столе к утру. Слово «утро» для вас кристально понятно, господин Айдзава? – Сакура услышала едва уловимое дрожащее «да, сэр» и поняла, что была не единственной жертвой его гнева.       Захлопнулась входная дверь, и золотая полоса света из коридора исчезла. В комнате царил полумрак – единственным источником освещения был торшер у дивана в паре метров от них, который Харуно включила до этого. Повисла тишина.

Пожалуйста, скажите, что он остался снаружи.

      Но его мрачный взгляд она чувствовала затылком. Саске не стал включать свет, безмолвно соглашаясь с полутенью. Харуно точно знала, что вот-вот снова её окликнет холодный голос, и придётся отвечать.

«...господин Учиха привык к насилию...»

      В голове нехотя всплыли слова Но Собаку. Сакура не знала, что пугало её больше: его молчание или этот факт. Как бы она хотела, чтобы глава отдела по безопасности тоже был в этой комнате. Приходилось заставлять себя дышать усилием воли. Учиха прямо за её спиной устало выдохнул, послышался шорох. Харуно задалась вопросом: не стоит ли ей выпрыгнуть в окно. Воображаемый Учиха Саске в её голове при этой мысли обзавёлся маузером.       – И куда бы дальше? – наконец-то спросил Саске.       Бледная как мел Харуно на ватных ногах покачнулась на месте, и всё же заставила себя развернуться к нему лицом. Учиха, привалившись боком к стене и перекрестив на груди руки, видимо, стоя так всё это время, наблюдал за ней со всей своей внимательностью. Трудно было сказать, какие именно эмоции отражались на его лице: он то ли усмехался, то ли хмурил брови.       – Мне просто интересно. Я, лично, не вижу никаких вариантов, – он плавно оттолкнулся от стены и направился в её сторону. В аспидных глазах отражался песочный свет лампы, на фарфоровое лицо легли тени.

Просто притворись мёртвой.

      – Я, быть может, недостаточно ясно выразился, но, мне показалось, во время нашего предыдущего разговора я дал понять, что побегу не бывать, – он уже стоял рядом. – Так куда же вы собрались, госпожа Харуно?       Все мысли, все слова, все буквы выветрились из её головы ещё до того, как Саске закончил говорить. На ней не было лица. Совершенно спокойный, строгий голос был для неё ещё хуже, чем крик. Сакура смотрела прямо перед собой, и взгляд её упирался в ворот белой рубашки. Саске злился.       – В прошлый раз вопрос за вопросом, а в этот и слова не вымолвишь? – продолжал он, и Сакуре становилось всё дурнее и дурнее.       – А вас, господин Учиха, что привело ко мне в столь поздний час? – Сакура не верила собственным ушам, неужели нельзя было сказать хоть что-нибудь другое!? – Не спится? – спонтанно добавила она, окончательно убедившись, что чувство самосохранения не передалось ей по наследству ни от одного из родителей.       Он, кажется, не понял шутки, хотя Сакура и сама не была уверена, что шутила. И в следующий момент, когда душа Сакуры уже покатилась в тартарары, он действительно – Харуно уже давно ждала какой-нибудь физической активности – опустил правую ладонь где-то между её затылком и шеей, едва касаясь, другая рука, по непонятной Харуно причине, замерла у неё перед лицом.       – Не испытывай, – костяшки холодных пальцев не больно стукнули её по лбу. – Моё, – она рефлекторно попыталась уклониться назад от следующего удара, но затылок Харуно упёрся в широкую ладонь, и Учиха кожей почувствовал шёлк волос. – Терпение, – третий тычок был особенно прицельным, и она зажмурилась.       Харуно нужно было время: чтобы отойти от шока, чтобы прийти в себя, чтобы всецело осознать произошедшее. Обе его руки теперь невесомо держали её лицо, ледяные пальцы обжигали кожу на шее. Прямой, строгий взгляд заскользил по её щекам, губам, лбу и, наконец, остановился на перепуганных глазах. Сакура верила, что именно сейчас он сожмет пальцы так, что шея её переломится. Но время шло, а Учиха просто продолжал вглядываться в маревые, потемневшие от мрака комнаты зелёные омуты.       Под этим взглядом душа её извивалась. Сердце стучало будто бешеное. Хотелось сбежать ещё больше, ещё быстрее, ещё дальше, чем прежде. Сначала она всячески пыталась избежать чёрных глаз. Смотрела вниз, разглядывая носы его туфель, затем вбок, впиваясь взглядом в кожаный диван, в другой, потом на плечи, куда-то вверх, снова на плечи, на подбородок – совершенно случайно, опять на ворот рубашки, на шею. Кожа его была невероятно светлой. Словно светилась в темноте так, что было видно вены. Она слышала и чувствовала его дыхание.

Ну зачем же так смотреть?

      Саске был слишком близко, его ладони тоже. Он не держал её крепко, и всё же не отпускал, когда она пыталась отвернуться. Несколько прядей бледно-розовых волос спутались меж его пальцев. Безысходное отчаяние всё же заставило Сакуру найти его глаза. Первые секунды этого столкновения показались ей пыткой. Харуно интуитивно знала, что именно этого он и ждал. Хотел зрительного контакта, хотел показать ей, что она – ничто, пепелище. Сакура и правда чувствовала себя сожжённой. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать секунд. На четырнадцатой она, наконец, судорожно выдохнула, обмякнув всем телом.

И страх отступил.

      Вдохи и выдохи стали сменять один другой. Вместе с воздухом она вдыхала глубокий аромат его духов. И вдруг ей стало легче. Ушла паника, и уже без пелены ужаса она смотрела на него.       – Спокойно. Всё хорошо, – он чувствовал, как под ладонями пульсирует артерия на её тонкой шее. – Тише.       Харуно окутало совершенно иное чувство. Отдалённо оно напоминало ей ощущение привязанности. То же, что было тогда в квартире, когда её попытались убить. Необъяснимая игра ощущений. Странные, возникающие из ничего, отголоски притуплённого сознания и не менее парадоксальные эмоции охватили разум и тело. Его голос её успокаивал.

Саске держал её.

      С удивлением она поняла, что всё это время впивалась руками в его запястья так сильно, что костяшки её пальцев побелели. Она тут же отпустила их. Саске убрал руки, не обратив и толики внимания на покрасневшую, пошедшую пунцовыми пятнами кожу.       – Извини, – проронила она, смотря на его запястья.       – Я надеюсь, это извинения за попытку побега, – она уже не видела его лица, Саске, развернувшись, пошёл в сторону кухни.       Сакура сочла нужным промолчать, и последовала за ним. Учиха включил свет: над большим кухонным столом загорелись сразу несколько подвешенных светильников, напоминающих стеклянные пузыри. Резкий свет ударил по её глазам, и Сакура поморщилась. Саске наливал воду в стакан.       – Гаара обо всём тебе рассказал?       – Что? – Сакура напряглась, испугавшись, что Саске мог узнать о той части их разговора, где она допрашивала Но Собаку о своём будущем муже.       – О церемонии. Насчёт особняка Учиха.       – А, да.       – Присядь, – он кивнул на стул, и под напористым взглядом Сакура покорно опустилась на сидение. – Завтра, что бы ни случилось, не бойся, – неужели пришёл, чтобы сказать это?       – Господин Но Собаку сказал, что вы будете со мной, – она посмотрела на стакан, который поставил перед ней Саске, и, чтобы спастись от неловкости, сделала глоток. Сейчас он был чем-то похож на Гаару.       – Это не значит, что можно расслабиться, – Учиха облокотился на кухонную столешницу. – Забудешься на мгновенье, и тебя сожрут живьём, – он не старался её напугать, скорее предупредить, но Харуно более чем поверила его словам. – Если что-то случится, просто следуй плану.       – Поняла, – она кивнула, внезапно на неё навалилась усталость, веки потяжелели. Кажется, несколько долгих минут прошли в полной тишине.       – Не поддавайся на провокации, не паникуй, – продолжил он. – Никто и пальцем не посмеет к тебе притронуться.

***

      Сакура проснулась утром, не очень уверенная в том, как именно очутилась в постели. Почти сразу за ней пришёл Яманака. Он не знал ничего о её провальной попытке избежать своей участи, и она была премного благодарна немногословности Учиха, за то, что он избавил её от нотаций Сая. Яманака, между делом, и без того был достаточно взвинчен, если сравнивать с его обычным умело маскирующим эмоции видом. Несколько часов над ней порхали стилисты, горничные и другие люди, о чьих именах и должностях Сакура не имела ни малейшего понятия. Она надеялась, что Саске мучали с той же силой, что и её саму. Классическое кимоно и вручную расшитое белыми и золотыми хризантемами и фазанами красное учикаке идеально сидели на ней и были к лицу. Намного больше времени, чем облачение в наряды, отняла причёска, от которой кожу головы стянуло так сильно, что брови и кончики глаз немного вздёрнулись вверх. Сакура была к этому готова, но по истечению нескольких часов терпеть это неудобство стало практически невыносимо.       – Господин Яманака, отдел по безопасности уже готов к выезду, – в комнату, где и без того было много народу, вошёл Хоодзуки.       Как же радостно ей было его видеть. Суйгецу ещё не заметил её в толпе, и когда на него поплыла красная туча с белым цунокакуси* на голове, очень заметно возвышающаяся теперь над всеми, удивлённо моргнул.       – Ой-ой-ой. Боюсь придётся поменять машину. Эта шапка не влезет, – критично заметил он, разглядывая Сакуру с ног до головы.       – Что вы сказали? – рядом, будто из-под земли, возник Яманака, глаза его опасно сузились, а не пропавшая улыбка только усугубила ситуацию.       – Чудесно, говорю, выглядите, – Суйгецу показал «класс» большим пальцем, и подмигнул будущей госпоже Учиха, а затем продолжил смотря Яманака в глаза. – Наш отдел готов. Вооружённый эскорт уже внизу. Мы ждём вас.       – А Саске? – поинтересовалась Сакура, уверенная, что они должны были поехать вместе.       – Господин Учиха отправился в гнездо Ями Ичизоку ещё ночью. Он встретит вас там.       Разговор был окончен. Харуно снова унесло толпой работников: они собирались добавить последние штрихи. Хоодзуки и Яманака растворились среди других мелькающих пятен. Сакура почувствовала смятение и беспокойство. Через несколько часов ей предстояло увидеться лицом к лицу с одним из самых влиятельных кланов якудза во всей Японии. Через несколько часов ей предстояло стать женой Учиха.

***

      – Как утомительно. Нет, правда, оставь это, – произнёс мужчина. – Причина, по которой я позволяю тебе и то, и другое, всего одна.       – Знаю. И я не поменяю мнения, мне не нужен Ями Ичизоку, – Саске закинул нога на ногу, и устало откинулся на спинку старинного обитого бархатом дивана.       – Ха-ха, – рассмеялся в кресле напротив него ещё один: шатен с раскосыми, миндалевидными глазами. – Саске, выбирай слова, не то я подумаю, что отношение к клану у тебя наплевательское.       – Нет причин для беспокойства, Хикаку, – Саске смотрел на него, не поднимая головы со спинки дивана, и от того взгляд его казался ещё более надменным, чем его голос.       – Хорошо. Мы договорились, я не лезу в твою жизнь, ты – не претендуешь на место кумитё*, – снова сказал мужчина.       Саске отвлёкся от сидящего напротив Хикаку и бросил взгляд на действующего главу Ями Ичизоку. Учиха Мадара смерил его пристальным взглядом. Они были в одном из кабинетов особняка: несмотря на раннее утро, достаточно тёмном из-за стен ушитых синим гобеленом, уставленным раритетами вроде диванов викторианской эпохи и античных фарфоровых ваз на пьедесталах из красного дерева, с высокого потолка которого свисали хрустальные люстры. Сам кумитё сидел за массивным дубовым кабинетным столом, подперев рукой подбородок. По случаю церемонии ему пришлось подобрать наряд, и поверх привычного всем костюма он накинул чёрное, расшитое золотыми узорами, хаори – дань его уважения молодожёнам. По дорогой ткани на спине и плечах главы разметались длинные, чёрные волосы, скрывая вышитый герб клана. Сидеть при кумитё было необходимо прямо, как это делал Хикаку, словно при президенте. Саске предпочитал не двигаться, находя такое положение не весьма удобным для человека, пережившего тяжёлый рабочий день.       – Не совсем. Если необходимо уточнить ещё раз, – Саске смотрел в потолок, – я слово в слово сказал: не трогать Сакуру. В мою жизнь все и так налазились сполна.       – Эта Харуно должна быть счаст… – Хикаку не успел договорить.       – Она больше не Харуно, – Саске поднял голову, выпрямившись. – Госпожа Учиха Сакура. И если ты, Хикаку, думаешь, что можешь пренебрегать этим именем, я покажу, что бывает с теми, кто переходит мне дорогу.       Учиха Мадара ухмыльнулся, часть длинных прядей упала на его лицо. Он понаблюдал ещё с несколько секунд за хладнокровным отпрыском Фугаку и своим сятейгасира*, отпетым защитником клана в любых, каких бы то ни было, проявлениях. За это Хикаку и получил третью позицию в клане. Мадара уважал его преданность и ум. Саске же поражал его непоколебимым упрямством и тяжестью характера, в том самом смысле, что он обладал таким нравом и силой духа, что был способен задавить людей одним своим присутствием, и этим напоминал ему себя самого. Саске Учиха был силён.       – Хорошо-хорошо, – мягко сказал он, едва заметно улыбаясь. – Хикаку, это не похоже на тебя – пренебрегать членами клана. Коль Саске выбрал дочь Харуно своей женой, то нам ничего не остаётся, – Мадара посмотрел на обоих.       – Прошу прощения, – кивнул шатен.       – О, я тоже прошу прощения, но кто сказал, что она изъявила желание вступить в Ичизоку? – Саске вздёрнул бровь.       – Я, – едва уловимые перемены в мимике главы Учиха говорили о смене его настроения. Саске играл с огнём. – Сакура Харуно станет женой, как все считают, возможного наследника Ями Ичизоку, почему же ей не стать частью клана?       Это не был вопрос. Саске давно подозревал в Мадаре скрытый интерес к Сакуре Харуно. Или к их союзу – он не был уверен до конца, что именно творилось в голове этого чокнутого якудза. Мадара Учиха был во главе Ями Ичизоку уже на протяжении нескольких лет. Саске помнил его ещё ребёнком. Мадара был правой рукой его отца – бывшего главы клана Учиха. Тогда, в детстве, он не казался ему таким уж пугающим. Нет, он просто не мог его напугать, что бы ни сделал. Он не мог сравниться с Фугаку. И, скорее всего, никогда не сможет. Намного более сговорчивый, со своими слабостями и пристрастиями он, по мнению Саске, был удачной сменой его прославившегося жестокостью отца. Это, по крайней мере, обеспечило ему сильную независимость. Саске Учиха старался иметь как можно меньше дел с кланом. И всё же ему приходилось быть частью Ями. Традиции. Именно согласно им приемником прошлого кумитё, а, значит, законным наследником, был он – единственный сын бывшего главы клана. Именно это давало ему бесспорный авторитет среди своих и право быть силой. Именно это позволяло ему тягаться с действующим главой, получившим власть практически случайно. Учиха ценили традиции больше, чем что-либо ещё.       В комнату постучали, и Саске не успел ответить.

***

      Сакура опустила взгляд нарочно, внимательно изучая мраморные узоры под своими ногами по мере того, как она и ещё шестеро шли вдоль широкого коридора, и всё же это не могло заставить её отвлечься от ощущения давящей, липкой опасности, исходящей из каждого угла особняка. Люди, что пришли за ней и встретили у кортежа, все были одеты в чёрные кимоно; Саске среди них не было. Это сбило её с толку. Хоодзуки не позволил провести над ней досмотр. «Это невеста господина Учиха Саске, и если вам, придурки, дорога ваша жизнь, руки прочь», – заявил он. К ней действительно не притронулись. Но чем дальше они отходили от команды отдела по безопасности, тем гуще и темнее становилась атмосфера. Сакура понимала, что осталась совершенно одна среди незнакомцев, абсолютно беззащитная. Теперь, оказавшись внутри, она отчётливо слышала собственные шаги, но ни единого шороха шагов своих сопровождающих. Это пугало.       Коридор закончился внезапно. Перед ней распахнули высокие, покрытые позолотой двери. Шестеро остались снаружи, отбрасывая тени на мраморный пол, и Харуно переступила порог одна.       – Сюда, пожалуйста, – сказал кто-то.       За дверями начинался просторный холл. Его тёмно-серые стены занимали сразу два этажа, упираясь в потолок барельефными плинтусами с позолотой. Три хрустальные люстры исполинских размеров следовали одна за другой и компенсировали тусклое освещение из вытянутых окон, полу-занавешенных шторами. Её повели через зал полный людей, которых она никогда не видела. Все они стояли, образовывая недлинные ряды. Красивые лица смотрели на неё. Она не успевала их рассмотреть. Молодые и старые, высокие и низкие, все они, несомненно, носили фамилию Учиха. Вслед её шагам слышался шёпот. Надменный, тяжёлый, окутанный золотым светом хрустальных люстр, будто слившийся в один голос ропот десятков людей. Сакура старалась его не слушать, но руки предательски дрожали. Голоса и взгляды преследовали, жалили и буквально сводили с ума. Харуно ни разу не остановилась. Не вздрогнула, когда кто-то заговорил особенно громко, не отвела взгляда. «Не паникуй».       Сакура остановилась перед невысокой сценой, всего в полметра высотой, подготовленной, очевидно, для церемонии. Деревянные балки, возвышающиеся над пьедесталом, были увешаны традиционными – белыми и красными – перекрученными лентами. Сооружение выбивалось из богемной атмосферы помещения. Блеклое дерево выглядело скудным на фоне синих турецких ковров и люстр. Харуно взошла на помост и развернулась ко всем, возвышаясь над осуждающими лицами. Теперь настала её очередь заявить о себе. Как и предполагалось, она поклонилась, всего немного склонив голову. Этого было достаточно, так сказал Яманака. Люди, расположившиеся рядами, напоминали ей чёрное войско. Теперь ей было видно, что у всех мужчин по левую сторону висели за поясом катаны; даже у тех, кто был не в кимоно, а в костюмах. Женщин с оружием было меньше, большинство из них скорее попытались бы сразить её взглядом, нежели лезвием. Голоса ненадолго смолкли, Сакура заняла место невесты, сев на большой белый дзабутон и подогнув под себя колени. Красное учикаке раскинулось у её ног. Сердце колотилось, ударами, кажется, перекрывая ей воздух. Саске нигде не было.       Прошло долгих десять минут, и Сакура была готова взвыть от отчаяния. Внутренний голос кричал ей не двигаться. Взгляд толпы не угасал, как не стихал и режущий шёпот. «Позор клана», – слышала она вырывавшиеся из чьих-то губ оскорбления. Ей уже было не важно, отчего её так ненавидели. Гнев в их голосе нарастал; гостей тревожило ожидание. Но не больше, чем оно тревожило её саму. Будучи не особо осведомлённой о традициях Ями Ичизоку, Харуно отдавала себе отчёт, что даже по правилам обычного светского этикета это ожидание понизило уровень её достоинства среди и так не сильно уважавших её людей. Её заставили ждать, прилюдно, и это пренебрежение было оскорбительным.       Время тянулось. Саске не мог бы опоздать нарочно. Они были почти что помолвлены, и любая тень, упавшая теперь на неё, становилась и его позором. К тому же, он ведь не относился к ней плохо. А, значит, кто-то другой устроил это представление. Кто-то пытался унизить её, и Сакура не собиралась сдаваться, даже если бы ей пришлось просидеть на коленях целый день.       Атмосфера нагнеталась всё больше и больше. Терпение иссякало. Харуно смиренно и уверенно всматривалась в окружение. Почти все темноволосые, почти все с бледной кожей, все коренные японцы. Учиха, о которых она так много думала когда-то, и которых совершенно не хотела видеть сейчас. Судьба, от которой Сакура бежала. Не без стеснения она рассматривала их лица, и всё же старалась изобразить на лице хладнокровие. Ей оно было совершенно чуждо. Чужды были и их искривлённые губы, блеклые, почти у всех одинаковые, глаза, казалось, напрочь сроднившиеся с выражением полного пренебрежения.

Конечно! Это ведь так просто.

      Её зрачки слегка расширились, и поражённая своим открытием, Сакура ещё внимательнее, теперь уже без пелены нервозности и тревоги, осмотрела гостей. Людей перед ней было не меньше пятидесяти. Белое цунокакуси дрогнуло на её голове, дзабутон подмялся под ногами. Все – из клана Учиха. Все – одна семья. Верхушка Ями Ичизоку. И все они состояли, теперь это стало очевидным, в кровном родстве. Мужчины, женщины, старики. Не просто люди, пришедшие в клан со стороны – а люди, корнями уходящие к одним предкам. Молодые пары, что напоминали братьев и сестёр, мужчины, выглядящие отдалённо похожими, старики, чьи лица повторяли одно другое – клан не был просто пустым словом, использующимся, чтобы запугать врагов. Учиха существовали внутри него поколениями. Сакура же – пришла извне. Светловолосая, с глазами вовсе не чёрными, подумать только; с покрытой итальянским солнцем кожей, с Богу только известно какой родословной; без малейших знаний о их сплочённой семье.

О чём только Саске думал?

      Харуно не нужно было теперь прилагать усилий, чтобы разгадать тайну их недовольства. Она попросту, и правда, была самым ужасным вариантом. Наверняка среди людей, державших перед ней строй, были более достойные. Определённо. Она взглянула на молодую девушку с изящно собранными в кокон чёрными волосами, стоящую в самом конце комнаты. Та сразу же вздёрнула едва заметно нос, и послала в её сторону настолько испепеляющий взгляд, что Харуно поперхнулась воздухом. Затем ещё одна, стоящая ближе к венецианским окнам, выходящим не наружу, а в какую-то другую часть поместья, и от того не пропускающими много света. Эта была тонкая, словно осина, с острыми плечами и губами в алой помаде. Справа от неё ещё одна брюнетка, на вид, не старше самой Сакуры, с лицом ещё более бледным, чем у Учиха Саске. Все они были безусловными красавицами. И каждая могла бы сидеть на её месте.       Сакура вздрогнула. Дверь распахнулась так резко, что ударившиеся о тёмно-серые стены золотые створки загрохотали. Люди, взволнованные, смолкли и обернулись. Кажется, Саске Учиха был зол. Не просто зол, он был в бешенстве. По крайней мере Сакура ещё ни разу не видела его обычно хладнокровное лицо таким напряжённым. Это было именно то выражение, которое он никогда ей не показывал. То, которое приводило всех в ужас. Ровный строй гостей слегка пошатнулся и местами потерял чёткую форму. Саске буквально убивал взглядом всех, кому не повезло встать у него на пути в этот момент.       Учиха стремглав прошёл к помосту, минуя всех так быстро, что складки его чёрных хакама* раздувались. И вот он остановился перед ней, ясно глядящей снизу вверх, изо всех сил старающейся сохранить невозмутимый вид. Улыбающейся. Нет. Вернее, давящей улыбку. Он перевёл дыхание.       Даже если бы Учиха желал ей сказать хоть что-то, словам этим не было суждено быть произнесёнными вслух. Его брови сдвинулись, когда в уже открытые двери вошёл Мадара и его сятейгасира. Все поклонились, Саске всё ещё стоял перед алтарём, не шевелясь.       – Ну что ж, мы как раз вовремя, – голос главы клана разнёсся по залу властно. – Можем начинать церемонию. Саске, прошу, – он уже подошёл к жениху, скользнул ладонью по его напряжённому плечу и указал на второй дзабутон рядом с Харуно. – Не заставляй нас ждать.       Первым и самым строгим правилом Ями Ичизоку был абсолютный запрет на убийство членов семьи Учиха. Какая не была бы причина, что бы они не сотворили друг с другом – никто не имел права лишить жизни одного из семьи. Было бы бессмысленно выхватить у Хикаку катану и пройтись лезвием снизу вверх от бедра до плеча. Саске понимал это. Здесь были все главы фракций Ями Ичизоку, все сторонники действующего главы, все преданные клану Учиха – его, возможно, обезвредили бы быстрее, чем он обнажил катану. И даже если бы ему удалось настичь цель, клан не простил бы ему убийство кумитё. За это его бы не просто наказали. Он стал бы следующим в очередь на лодку Харона, причём мгновенно. Но как же Саске, чёрт возьми, хотелось стереть с его наглого лица эту ублюдскую ухмылку!

Нет. Не только это.

      Гнев охватил его почти полностью, совладать с собой стоило больших усилий. Саске Учиха в полной мере ощущал жажду крови, столь свойственную членам его собственной семьи. Каждой своей клеткой. Разумеется, часть него понимала, что не Мадара был инициатором этой глупой выходки. Не он заставил Сакуру Харуно прилюдно ждать жениха по меньшей мере полчаса. Но Мадара знал об этом. Знал и наслаждался, упивался своим превосходством. Все Учиха, в конце концов, любили это делать – показывать власть при первой же возможности. Мадара умело воспользовался ситуацией. Доминирование было его характерной чертой, если не сказать сущностью. Унизить Саске через его дрожащую будущую супругу – не это ли ход стратега. Собрать всех и показать, что он выше и достойнее кого бы то ни было из правящей ветви Фугаку. Он. Он, а не Саске Учиха. Может быть только поэтому Мадара дал благословение на этот союз, как кумитё, чтобы раз и навсегда убедить родню в некомпетентности младшего отпрыска бывшего главы Ями Ичизоку.       – Не вижу здесь священника, – процедил Саске, опускаясь на дзабутон, и опустил руки на колени, в точности повторяя позу Харуно. – Сегодня вы вместо него? – обратился он к Мадаре совершенно бесстрастно, на Сакуру смотреть у него не было сил. Желание умертвить кого-нибудь существенно возрастало, когда он видел её глаза.       Эту реплику Мадара проглотил почти что спокойно, смахнув с плеч чёрного хаори несуществующую пыль. Сятейгасира заметно сжал кулаки, но не предпринял никаких попыток преподать урок Саске, который теперь смотрел на них с неподдельным презрением. Зрителей было слишком много.       Сакура Харуно увидела, как из другого угла комнаты, что был за алтарём, вышли трое мужчин. Один из них, в красном и многослойном кимоно, остановился напротив молодожёнов, другие – сбоку. Мадара и Хикаку расположились в стороне. Священники ударили в небольшой гонг, и помещение заполнил спокойный гул, прерывающийся стуками деревянной колотушки. Сакура отвлеклась на звук, и пропустила момент, когда каждый из гостей склонил голову в поклоне. Церемония началась ещё до того, как она успела понять что к чему. Священник в красном – каннуси, – Сакура, в общем-то, и не была уверена, что его можно было называть священником, начал ритуал. Он беспрерывно полу-говорил, полу-напевал не то молитву, не то клятву, слова которой были ей незнакомы. Саске сидел рядом, и край его хакама задевал её красное учикаке.       В ней всё слилось. Смешались мысли и голоса, свет в комнате с мутными разводами, удары гонга с ударами её сердца, чёрное и красное. Откуда-то повеяло благовониями, и она сместила взгляд, ведь вертеть головой было нельзя, влево, где несколько тонких прутьев испускали сизый дым. То ли от них, то ли от волнения её голова кружилась. Будто наполненная не мыслями, а пушистой ватой, она старалась удержать ту незначительную ясность разума, которая ей была необходима. Гулкие удары участились, стали короче и звонче. Почти весь воздух рядом с ними был теперь затянут слабой дымкой. Каннуси сложил ладони, начал делить слога. Резкие звуки, совершенно не похожие на слова, впивались в голову.       Она всё-таки повернулась. Не удержалась – хотелось убедиться, что Саске всё ещё рядом. Ей было страшно, сердце заходилось. Учиха был спокоен. Практически безмятежен. Из-за дыма благовоний его волосы, обрамляющие бледное лицо, казались ей синеватыми. Очень красивыми. Прямой нос, длинные ресницы. Кожа такая светлая. Скулы, тонкие губы. Шея. Сакура вовсе не ожидала, что привлечёт его внимание. Учиха обернулся на неё резко, и судя по мимике, интересовался, почему Харуно уставилась на него именно сейчас, когда нужно было смиренно слушать молитву. Он отчитал её взглядом, что-то произнёс одними губами и отвернулся. Уголок его губ едва-заметно поднялся вверх. Это был первый раз, когда Харуно вспыхнула настолько сильно, что не только её щёки, но и всю шею и даже уши запекло.       Священник наконец-то стал говорить разборчивее. «...как и чисты ваши намерения...» – какая глупость. Чушь. Обращение каннуси к Богу подходило к концу. Сакура чувствовала себя уставшей. Ноги жутко затекли. На Саске она больше ни разу не собиралась смотреть. Но случай представился – сан-сан кудо. Распитие трёх чашек саке мужем и женой было одной из важнейших частей ритуала бракосочетания. Харуно была готова сквозь землю провалиться, когда им с Саске пришлось развернуться друг к другу, чтобы обменяться чашками. Из первой чаши сначала сделал глоток жених, потом из неё сделала глоток невеста, затем снова жених. Из второй чаши первой должна была пить Сакура, и когда холодный фарфор уже коснулся её губ, она едва ли не поперхнулась. Всё из-за Саске, смотревшего на неё так, будто она вот-вот прыгнет в жерло вулкана. На лице его отразилось сразу несколько эмоций: какое-то плохо скрываемое волнение, смесь не то горечи, не то сожаления и ещё… необъяснимый, близкий к упованию, взгляд, который ей не удалось растолковать. Саске, разумеется, не был счастлив. Харуно была совершенно уверена, что для счастья у него не было причин, да и вряд ли он вообще его испытывал. Это было что-то другое. Чувство, которое она могла бы сравнить с облегчением.       Холодные пальцы Учиха задели её, когда он брал чашку. Сакура, охваченная волнением, вздрогнула. Третья чашка была распита. Каннуси поочерёдно выслушал их заученные клятвы, каждую из которых Харуно считала ложью. Церемония была закончена. Сакура почти с нетерпением ждала, когда сможет подняться. Голова гудела.       – Сиди на месте, – процедил Учиха. В его голосе ещё звучало раздражение оставшееся, будто осадок, от инцидента с задержкой.       Священник не уходил, гости оставались на своих местах. Сакуре снова пришлось посмотреть на мужа. Саске зачем-то поймал её ладонь, ухватив за запястье. Он не смотрел ей в глаза, а теперь и она сама уставилась на свои пальцы. Кольцо, что Учиха надел на её безымянный палец, было ледяным. Или это её кожа пылала. Так или иначе, Саске пришлось держать её руку, чтобы надеть его. Сакуру трясло. В следующий момент Учиха наклонился к ней настолько близко, что на шее ощущалось его дыхание.       – Когда поднимешься, будь так добра, сделай вид, что тебя всё устраивает, – его тихий голос остановил ход её мыслей. – Ты больше не Харуно, ты – Учиха. Если не научишься сдерживать эмоции, будет весьма затруднительно быть моей женой.       Это было слишком. Она попыталась одёрнуть руку, чтобы освободиться от цепких пальцев Учиха на запястье. Не получилось. Глаза заслезились. Сакура мгновенно наклонила голову вниз всматриваясь в край своего дзабутона, когда Саске отстранился, чтобы скрыть от него эту слабость. Но слёзы, не удержавшись, будто назло сорвались. Обида захлестнула её. Солёная, прозрачная капля угодила прямо на бледную кожу, Саске почти мгновенно выпустил её руку. Сакура поджала губы.       Словно укрытые пеленой слёз дальнейшие слова каннуси прошли мимо её ушей. Как и всё остальное. Она плохо помнила, как надевала кольцо на палец Учиха. Не могла воспроизвести в памяти момент, когда количество гостей вокруг уменьшилось вдвое, не помнила их безликие и пустые поздравления. Горечь душила её изнутри. Мерзкое, липкое чувство пробиралось по её венам к самому сердцу. Она ощущала его всем своим телом. И задыхалась от этой глухой безысходности.

Это навсегда. Так будет теперь всегда. Слышала? Ты больше не Харуно. Может, никогда ей и не была.

      С трудом ей удалось осознать через лавину душевной боли, что она не просто ужасный вариант. Она – самый отвратительный случай. Саске, должно быть, разочаруется, когда поймёт: у неё просто не хватит на это сил. Не хватит. Она никогда не будет такой, как ему хочется. Даже если приложит все усилия. Нет в ней этого. Не сможет она притворяться. Просто не вынесет больше. Не сможет жить, зная, что никому не нужна. Если каждый день её оставшегося существования будет наполнен такой же беспросветной, тупой безысходностью, это убьёт её.

К чёрту вас всех.

      – Что?       – Идите к чёрту!       Она услышала свой собственный голос, раздавшийся вовсе не в голове.