Ты пристрастился Часть 3 Честность

Гу Хай последнее время почти не бывал дома. Вот уже полгода компания перетряхивала свое грязное белье. Ян Яцинь руководила работой бухгалтерии. Компания приносила прибыль последние пять лет, но нужно было обеспечить полную прозрачность отчетности и выяснить, готовы ли они разрешить доступ к ней сторонних аудиторов. Сотни тысяч бумаг и файлов. Тун Же собирал информацию о биржах, оценивал банки, которые могли бы выступить организаторами подготовки IPO. «Как же чертовски дорого», — все чаще думал Гу Хай. Выход компании на биржу? Это уже не казалось такой хорошей идеей. Даже при упрощенном варианте, что предлагала Шанхайская биржа для высокотехнологичных инновационных компаний, подготовка должна была отнять уйму времени и денег. Хотя перспективы, которые сулило ее окончание, очень заманчивы. Последняя их разработка оказалась блестящей, но требовала просто гигантских вложений. Представив ее в некоторых кругах, компания получила очень заинтересованный отклик. Этот проект был лакомым куском, превращая в желанный кусок и саму компанию Гу Хая. Предлагали деньги, предлагали поглощение, но Гу Хай хотел сохранить самостоятельность. Значит, IPO. Значит, отчеты и перестройка структуры управления, обеспечение финансовой прозрачности, создание положительного имиджа, и реклама, бесконечная реклама компании и себя, посещение презентаций, встречи с нужными людьми. И это не отменяло ежедневную работу. Тут еще какая-то проявившаяся непонятная активность. Несколько очень перспективных инвесторов отменили встречи, сорвалось пару не самых крупных клиентов. Причем в неофициальной беседе «без галстука», их менеджеры намекали на то, что пошли какие-то странные слухи об их нестабильном финансовом положении, то ли проект провалился, то ли с указанием прибыли были какие-то накрутки. Просто слухи, но как найти их источник? Иногда Гу Хая посещала мысль, что все это кем-то спланированная атака, но кроме ощущений никаких доказательств у него не было. Апофеозом всех неприятностей прозвучал звонок из Гонконга. «Интересно, в какое место у Гу Яна встроен дерьмометр? Блять, прямо чувствует, когда у меня жопа горит». — Гу Ян? — ласково и вкрадчиво. — Младшенький? — ледяная язвительность. В общем, все как всегда. И конечно, на вопрос Гу Яна «Как дела?» Гу Хай белозубо улыбнулся прямо в динамик и ответил: «Блестяще». Когда Гу Хай оставался ночевать в офисе, он заказывал Бай Лоиню ужины из ресторана, в сумасшедшей суете, находя время думать о его еде. И, конечно, каждую свободную минуту тратил на попытки разнообразить жизнь Иньцзы. Но переполненный благодарностью Бай Лоинь страдал от одиночества. Возвращаясь домой поздно, с красными от изматывающей монотонной работы глазами, он ничего не мог рассказать о ней Гу Хаю, просто не имел права. А еще были мысли о вине перед отцом, которые просто сами всплывали в голове, стоило ему столкнуться в коридоре с очередным пуританским лицом, презрительно поджатыми губами или взглядом мимо, точно он пустое место. И сны, сверкающие сны с безумной вращающейся вокруг него невероятной синевой, скрученной фигурой высшего пилотажа, не желали подчиняться рассудку. Премьера классического спектакля «Чайная», поставленного сенсационным режиссером Мэн Цзинхуэйем, должна была стать вершиной театрального года в Пекине. Гу Хаю позвонил председатель Чэнь и предложил посетить ее всем вместе. По его словам, Хаяси Ен был заядлым театралом, и два-три раза в год Чэнь Тао сопровождал его на самые знаковые события, стараясь получить удовольствие и одновременно укрепляя свою репутацию утонченного интеллектуала. Гу Хай спросил Бай Лоиня. Бай Лоинь удивился, но дал согласие. Это должно было стать для него совершенно новым опытом. Ожидаемо, в последний момент у великих бизнесменов возникли неотложные дела, требующие немедленного, просто немедленного их присутствия. Тогда в телефоне Бай Лоиня раздался звонок с незнакомого номера. Звонил господин Хаяси Ен, он шутливо посетовал на вечную занятость их больших боссов и предложил офицеру Бай не губить молодость и припасть к волшебному источнику искусства. Его энтузиазм был так заразителен, что Иньцзы, смеясь, согласился. Решетчатые фермы декораций заполняли пространство сцены. Внутри пустотой зияло гигантское движущееся кольцо — то ли круг перерождения, то ли каток судьбы. Голые тела и белые одежды. Удивительно разнообразные, но лаконичные костюмы и одинокие герои в пятнах света на темной сцене. Мощь, кровь, пот и горькая нежность. Бай Лоинь вышел из зала оглушенный и сбитый с толку. Малыш Ен открыто наслаждался его состоянием: — Все-таки вы счастливчик офицер Бай. Не всякому повезет быть лишенным девственности гениальным Мэн Цзинхуэем. Конечно, только откровенный лжец назовет его нежным и терпеливым, но зато он точно обеспечил вас незабываемыми воспоминаниями на всю жизнь. Бай Лоинь ответил Хаяси задумчиво ошарашенным выражением лица, потом как-то по-детски открыто улыбнулся и стукнул кулаком в плечо. Малыш Ен посмотрел на него, и начал неприлично громко хохотать. Сидя в такси, господин Бай размышлял о том, почему он так легко подпустил этого незнакомца к себе? Да, господин Хаяси был обаятелен, легко смеялся и открыто улыбался. Но только ли поэтому? Может это связано с тем, что для него действительно все было внове? Все эти яркие впечатления… «Хаяси говорил в антракте, что он новичок в Пекине, что после переезда из Гонконга все его время занимал клуб, и только теперь он стал более свободен и очень хочет получить все впечатления, какие может дать этот город. Но ведь я — тот же новичок. Сначала был так беден, что вынужден был натирать до блеска темные стороны жизни. Служба принесла достаток, но отняла свободное время. В городе удавалось появлялся редко, и большую часть времени посвящал отцу. Черт, я действительно, ни разу не был в театре». Теперь его мозг зудел от необычных впечатлений. Точно кто-то открыл в нем множество пылившихся заброшенных ящичков разом. Их таинственное неизведанное содержимое высвободилось и вспыхивало миллионом искр, воспламеняя чувства и мысли. Круг общения Бай Лоиня последние восемь лет ограничивался армейскими сослуживцами, офицерами, солдатами. Ен же был как глоток воздуха, напоенный необычными экзотическими ароматами. Тонкий юмор и ирония, разговор двух блестящих собеседников, как звон сверкающих клинков. Сидя на заднем сиденье такси, Бай Лоинь, расслабленно наблюдал за несущимся навстречу потоком машин. Хаяси приглашал его зайти в свой клуб: «Интересно, как выглядит место, за которое он отвечает? Наверняка что-то невероятное». Открыв дверь дома, Бай Лоинь счастливо глубоко втянул воздух. Квартира была переполнена чарующими ароматами. «Хорошо, что я отказался от ужина, по-моему Гу Хай, чувствуя вину, сотворил на нашей кухне что-то невероятное». — Я дома. Муж в очередном умопомрачительном фартуке выглянул из кухни, Бай Лоинь узнал в нем творение тетушки Чжоу, преподнесенное Гу Хаю на день рожденья: — Мой руки и за стол. Поднимая крышку над очередной тарелкой и выпуская наружу вместе с паром сумасшедший острый запах, вызвавший у мужа приступ голода больше похожий на панику, Гу Хай, осмотрев блюдо, удовлетворенно выдохнул: — Все-таки я угадал со временем твоего возвращения. Признайся, твой муженек виртуоз, — потер он руки. Мычание набившего рот Иньцзы стало ему лучшей наградой. Потом они ели и смотрели друг на друга, а Бай Лоинь рассказывал о Хаяси и спектакле, и ловил себя на том, что больше все-таки о Хаяси. Гу Хай уставший, разморенный долгой готовкой, только поощряющее кивал и, улыбаясь, подкладывал Бай Лоиню добавку. В конце концов, Иньцзы замер на полуслове и удивленно уставился на мужа. — Хочешь спросить, почему я не ревную? — усмехнулся Гу Хай. Бай Лоинь распахнул глаза. — Черт, Иньцзы я люблю тебя десять лет. Я на тебе женился. Думаешь, я тебя не знаю? — Так почему? — Сам не понимаю. Не ревную и все. Может, именно потому, что тебе так хорошо. Странно, правда? А если серьезно. У Хаяси Ена есть Чэнь Тао. Если и существует на Земле человек способный составить тебе конкуренцию — это он, — хитрая улыбка расцветила лицо, густые брови затанцевали. — От добра добра не ищут, разве не так? Ащщ… Хватит пинаться! — А если сейчас начну ревновать я?! Нечастое общение с Хаяси Еном продолжалось. Оно было легким и непринужденным. Правда из-за загруженности Бай Лоиня до выставок и театров дело так и не дошло. Под молчаливое одобрение Гу Хая они встречались только вдвоем, совместить график свободных часов Гу Хая и Иньцзы последнее время было просто невозможно. Бай Лоинь редко откровенничал даже с людьми, которых считал своими друзьями, но именно Хаяси он рассказал о своем прозвище, полученном в министерстве, о том, как иногда тяжело переносить то, что шипят ему в спину. Рассказал во время одной из коротких встреч после очередного каскада из веселых зарисовок школьной жизни, выданной Еном. — Они швыряли в меня собачье дерьмо. Идиоты думали, я со стыда провалюсь сквозь землю, или скукожусь и начну скулить как щенок. Что-то в этом духе они ожидали. В ответ, я соскребал все это говно со своих волос и рубашки и отправлял им в ответ. С меткостью у меня всегда было не плохо. Еще и ржал как сумасшедший. Орал так, что вся школа чуть не выпала из окон. Концерт вышел на славу, — сверкал шалыми орехово-золотистыми глазами господин Хаяси. — Правда, через пару дней они все-таки уложили меня на больничную койку. Пока умирал на ней со скуки, написал с дюжину любовных писем от имени горячей цыпочки из параллельного класса. В итоге, пригласил их всех по одному на свидание в один малоизвестный гей-бар, внешне приличный, но с нехорошей репутацией. Хаяси Ен звонко смеялся, но Иньцзы успел заметить, как во время своего рассказа он легко, видимо сам того не замечая, касался тонкого шрама на нежной коже виска. И все же Ен нашел в себе силы жить в согласии с самим собой. Он знал свою непохожесть и примирился с нею, спокойно перенося и предрассудки общества, и его нападки. Бай Лоинь был очарован стойкостью духа этого красивого молодого мужчины. Ложь давалась Хаяси естественно и просто. Да и врать почти не приходилось. Разве что об отношениях между ним и Чэнь Тао. Даже случай с дерьмом в старшем классе средней школы был чистой правдой. Тогда, весело улыбаясь Бай Лоиню, он вдруг вспомнил лицо отца в тот день. Вспомнил разговор в кабинете директора школы. Отец и директор сидели в креслах друг напротив друга, игнорируя Ена, замершего на вытяжку у двери. Директор обращался к отцу очень почтительно, мягко журил Хаяси, красиво обходя острые углы. А отец, чуть заметно морщась от жуткого запаха, который Ен безуспешно пытался смыть в школьном туалете, выглядел спокойным как Будда, но Хаяси видел — ему стыдно. Его отец стыдился его. Эта мысль не шокировала, она давно стала привычной. Хаяси чувствовал, как внимательно Бай Лоинь вслушивается в его слова. «Удивительный человек. Председатель снова не ошибся». Вот так и случилось, что господину Чэнь ничего не пришлось подстраивать. Офицер Бай сам тянулся к общению с господином Хаяси Еном. *** Поздно вечером, войдя в кабинет председателя, Лю Шен застал там Малыша Хаяси. Вольготно расположившись в кресле со стаканом минеральной воды в руке, Хаяси что-то непринужденно рассказывал Чэнь Тао. Закинув ногу на ногу, Тао сидел в кресле напротив с легкой улыбкой на губах и выглядел так, словно поддерживал непринужденную беседу лишь для того, чтобы сделать приятное Ену. Но Шен сразу увидел насколько напряжено его внимание, как важно для председателя то, о чем говорил Малыш Ен. — Я сыпал байками о своей тяжелой школьной жизни. Потом мы попрощались, я вызвал ему такси и отправил домой. Ты извинишь меня, если я прямо сейчас откланяюсь? — Хаяси красиво потянулся и подавил зевок. — Завтра с утра встреча с новой группой для клуба.  — Лю Шен… — Ен, поднявшись, отдал секретарю шутливое военное приветствие. Дверь за корейцем захлопнулась. Председатель закрыл глаза, позволив себе расслабленно откинуться на спинку кресла. Такая поза не могла ввести Лю Шена в заблуждение. В подобные моменты мозг Чэнь Тао напряженно работал, перебирая яркие образы, воплощавшие его мысли. Как-то Лю Шен, смеясь, сказал Чэнь Тао, что тот думает глазами, и заслужил удивленно-уважительный взгляд, точно ему удалось разглядеть что-то действительно важное. Поэтому он почтительно ждал, сохраняя молчание — Его травят на работе, а идиот даже не в курсе. Мальчишка скорее сдохнет, чем огорчит своего красавца, — внезапно прервал молчание председатель. — У «идиота» просто нет времени, я уже подключил нашего человека в комиссии по регулированию рынка ценных бумаг и пустил пару слухов о его компании. Довольно улыбнувшись, Чэнь Тао упруго выпрямился в кресле, звонко хлопнув по кожаным подлокотникам: — Секретарь Лю, а не поужинать ли нам сегодня в офисе? Скинув пиджаки, они разделили ужин. Сложив выбранную еду в тарелку, Лю Шен, засучив рукава, серьезно и сосредоточено работал палочками. Чэнь Тао легко выхватывал понемногу, то из одной, то из другой коробочки, был оживлен и много смеялся над своими же шутками. Лю Шен наслаждался этим покоем. Когда он потянулся за графином с теплой водой, завернутый рукав приподнялся и обнажил странно ровно обрубленный край татуировки, скрывавшейся под одеждой. Лю Шен положил палочки и спокойно поправил рукав. — Больно было? Я имею в виду, сводить рисунок? — раздался серьезный голос. «Меняется как вода на ветру». Лю Шен поднял глаза — красивое лицо, что секретарь Лю видит также часто, как и свое. В темном взгляде заинтересованное любопытство. Такое искреннее, что Шен испытал сильное желании поддаться искушению этого взгляда. Но также хорошо, как и его лицо Лю Шен знал характер сидящего через стол от него человека. Чэнь Тао имел в виду именно то, о чем спросил – ничего больше. Поэтому Лю Шен ответил: — Терпимо. Вряд ли за последние двадцать лет кто-то был ближе к председателю, чем он. И не было никого ближе к Лю Шену, чем Чэнь Тао. Так хотелось поддаться иллюзии и попробовать рассказать Тао, что значит этот вопрос для него. Донести, каково это было сидеть в кабинете врача, распираемого гордостью от того, что он единственный на весь Китай способен работать с новой даже для США технологией, выслушивать простые слова о том, что шрамов не останется. Не останется даже следа. Лю Шен удивился, каких усилий воли ему стоило прикусить язык, такими яркими пришли к нему воспоминания о прошлом. Как сидя на коленях в почтительной позе, опустив голову, он абсолютно трезвый, наблюдал за теми, кто был его семьей. Отец, дядя и мастер Лян. В синем дыму сигарет, наполнявшем их небольшую гостиную с низким потолком, они голые по пояс, расчистив место на столе, заставленном бутылками с выпивкой, бились насмерть, один за другим отбрасывая эскизы. И до изумления пьяный мастер легкими движениями твердой руки рисовал цветущие мясистые корни жизни, настойчиво требуя вставить эти картинки в рисунок: — Уберите от меня руки, малоумные ублюдки, лишенные всякого вкуса! Если Небо отняло у вас глаза за прегрешения в прошлой жизни, то, как я отойду в мир иной, не обеспечив нашему парню защиту и долгие годы мужской силы?! — громко стенал он и плакал пьяными слезами. Четыре лун-вана. Четыре великих дракона. Гуанжун — приверженность — правая рука, хвостом вниз пасть на плече. Гуанцзе — щедрость — левая рука, левое плечо. Великий дракон Гуанли с жемчужиной в лапах в окружении морских волн на спине. На груди седовласый мудрец в лучах света — Гуанде, лун-ван Восточного моря. Лю Шен оглядел чистую гладкую смуглую кожу крепких предплечий. Первые пару лет он не мог даже смотреть на обрубки, оставшиеся вместо хвостов двух великих драконов. Но потом решил — это хороший символ. Он сам тогда выбрал Чэнь Тао и ушел из семьи. Выбрал безумца, стоявшего над традицией. Лю Шену — хорошему сыну и надежному «брату», не было дано такой свободы. И делая выбор, он сознавал, что заворожен этим человеком, который ради себя свободно переступал через все. Величие не было суждено Лю Шену, но он мог служить тому, кого считал великим. Для Тао существует только он сам, и нет исключений. Сколько бы лет они не провели бок о бок, какие бы сокровенные и губительные для обоих тайны не стояли за их спиной, председатель не поймет, не захочет понимать, если Лю Шен попробует откровенно ответить на его вопрос. Эта цельность за миллионом масок, готовность следовать за своими желаниями, преданность себе делали Чэнь Тао солнцем мира Лю Шена. В этом чувстве не было места для визгливых истерик современных девчонок. Лю Шен не был влюблен в Чэнь Тао, он был восхищен и покорен. «Мой самурай», в шутку называл иногда его председатель. В мире самурая Лю не существовало отвлеченной морали или угрызений совести, были лишь воля господина и его благо. *** Той же ночью, глядя на горящий огнями город, Чэнь Тао думал, что Малыш Ен сделал свое дело и теперь очередь за ним. Его пьеса подошла к следующему акту под названием — «Признание благородного мужа».