Ты пристрастился Часть 3 Честность

Чэнь Тао слышал, двери лифта открылись еще несколько минут назад. «Все точно как должно быть». Председателю не было нужды гадать, он знал, кто появился на сцене. Краем глаза Тао скользнул по главному герою и цели этого представления. Вот Бай Лоинь услышал его слова, лицо перекосило возмущение, но он взял себя в руки и только ускорил шаг. Председатель быстро отвел взгляд. Мягкий ковер глушил звуки и Чэнь Тао скорее почувствовал, чем услышал, как уверенный шаг ускорился, и сразу сбился, потому, что его хозяин замер, внимательно вслушиваясь в слова, пристально вглядываясь в лица. Близился финал, председатель должен был сосредоточился на Гу Хае. Но, учащая пульс и сбивая дыхание, мысли господина Чэнь безжалостно, неотвратимо поглощала другая картина. Навстречу представлению и страсти Тао над пятнами нервного румянца на побледневшем заострившемся лице Иньцзы тёмные пытливые глаза раскрывались безумными цветами ночи. Предвкушение. *** Бай Лоинь шел к Чэнь Тао не вести разговоры, а забрать мужа домой. Забрать Гу Хая и поехать домой. Наконец, закончить извивавшийся удавкой, мучительно долгий, наполненный рухнувшими надеждами и разочарованием день. Никакого отеля. Заползти в глубину их общей кровати, обнять свое море и забыться сном. Что до отвратительных слов, сказанных Гу Хаем, — он подумает о них завтра. Слова, сорванные с языка тех, кто шипит ему в спину в министерстве, не могут принадлежать его мужу, это просто затмение ревности и ничего больше. О них поговорим завтра. А сегодня он вернется домой, вдохнет его запах и уснет рядом. Спеша остановить Гу Хая, пока родной дурак не перешел черту, Иньцзы оставил за спиной Хаяси Ена и торопливо выскользнул из лифта. А заметив мужчин, стоявших в открытых дверях апартаментов, широким шагом двинулся в их сторону. И услышал то, что должен был услышать. Первым побуждением Бай Лоиня было осадить Чэнь Тао, хлестко, как он умел. Порезче и побольнее. «Какое его собачье дело кто из нас сверху?!» Потом он прислушался. Уверенная, рассудительная манера председателя излагать мысли, заставляла прислушиваться и слышать. Время растянулось. Позже, где-то спустя бесконечность, пережив еще пару десятков своих вдохов, Бай Лоинь ощутил себя, стоящим во тьме, на краю огромной пропасти. Ты не видишь ее, но чувствуешь ледяной поток воздуха от нее исходящий. Как обещание ждущего тебя бесконечного падения, он охлаждает лицо и покрывает спину мурашками. Ты все еще в ясном сознании, но мозг уже пропитывается паникой ужаса грядущей беспомощности. Он пришел сюда за Гу Хаем, а теперь, просто стоял в нескольких шагах от него, страшась осознать всю глубину постигшего его унижения. Не в силах двинуться, словно эти несколько шагов станут последними в его жизни шагами, которые он сделает навстречу мужу. Мысли, что теперь так резко и однозначно формулирует председатель, посещали его, но смутно, растворяясь в безбрежной любви. Почему все, что говорит Чэнь Тао так похоже на правду? Гу Хай не пытается по-настоящему понять и принять его как мужчину, прикрываясь любовью?! Неужели весь этот ужас прикрывается любовью?! С каждым новым ударом сердца принятие правоты председателя волнами накатывало на Бай Лоиня. Он был слеп. Значит, правы те, кто шепчет ему в спину или говорит прямо в лицо, что он не мужчина, а… И его Гу Хай считает также. — Гу Хай, остановись! «Иньцзы! Как долго он тут стоит?! Что слышал?!» — Гу Хая замутило от ужаса. Словно крючьями он вцепился глазами в лицо Бай Лоиня, пытаясь увидеть ответ. Как подступающей водой его наполняло чувство, что Иньцзы ускользает от него куда то за грань… совершенное лицо застывает, становясь отрешенно спокойным в принятии неотвратимого решения, и его Бай Лоинь сам отпускает его руку. Враз ослабнув, Гу Хай не ощущал больше ни гнева, ни всех тех чувств, что заставили его ударить председателя. Они покинули его, остался только Бай Лоинь — бледный, холодный, далекий. — Господин Чэнь, приношу свои извинения за то, что вам пришлось пережить подобное. Это моя вина. Изысканная отстраненная вежливость наотмашь полоснула по сердцу Гу Хая. — Иньцзы, зачем ты извиняешься? — цепляясь за Бай Лоиня, он старался поймать ускользающий взгляд. — Ничего. Я понимаю. У вас все в порядке? — та же изысканная вежливость в словах председателя. Гу Хай вдруг ощутил себя лишним в этом разговоре двух взрослых людей. — Иньцзы?.. Иньцзы, посмотри на меня. «Замолчи. Замолчи Гу Хай! Неужели ты не можешь замолчать?! Вряд ли я выдержу еще хотя бы один звук». Головная боль вернулась странным звоном в ушах. Хотелось ударить себя наотмашь, выбить из себя и этот звук, и эту слабость. Ему снова было больно. Бай Лоинь пытался собрать силы на то, чтобы удержать лицо, сохранить внешнее приличие. Сознание раздвоилось. Он что-то говорил, и летел в пропасть, вращаясь в пустоте, вежливо извинялся и падал, некрасиво разрывая рот сумасшедшим криком. Так жонглер, уже совершивший незаметную публике роковую ошибку, все еще внешне блестящий и безупречный, знает, что в следующем движении он неизбежно и неотвратимо потеряет контроль, и через мгновенье все рухнет, подчиняясь закону всемирного тяготения, а этот миг блестящего равновесия на краю неизбежной катастрофы, живет лишь его стальной волей. А Гу Хай все продолжал звать Бай Лоиня странным умоляющим голосом. Его муж терял лицо, и это отзывалось новой болью в груди Иньцзы. Боль ослабляла его волю, нарушала хрупкий баланс, на сохранение которого Бай Лоинь стягивал последние силы. Раз за разом Иньцзы пытался освободиться от невидимого бремени Гу Хая, а тот снова и снова мысленно цеплялся за него, читая спокойное лицо Иньцзы как открытую книгу и зная, что тот утекает сквозь его пальцы словно вода. Происходившее все сильнее напоминало плохую мелодраму. Нехорошая больная пауза затягивалась, не оставляя выхода… «Прошу простить, но мне нужно идти». Простые слова, произнесенные спокойным голосом, сопровождались жестким стуком закрывшейся двери. Бай Лоинь воспринял их как вмешательство свыше. — О, Ен, я тебя не заметил. Как ты? — Чэнь Тао двинулся навстречу Хаяси. И все вдруг вспомнили, что стоят в ярко освещенном коридоре, полном закрытых дверей, каждая из которых может скрывать невольных свидетелей этой сцены. «Спасибо, председатель», — подумал Бай Лоинь, прямо физически ощущая, что Гу Хай словно немного отпускает его, отступая в сторону. Ответное приветствие Хаяси Ена, все восприняли как сигнал, запустивший некий алгоритм движения. Мужчины направились к лифту. Благословенный автоматизм, дарованные природой безусловные рефлексы, позволяли Бай Лоиню удерживать контроль. Они поднимали и опускали его грудную клетку, наполняя легкие воздухом, двигали его руками и ногами, удерживали равновесие. Они были милосердны, не требуя его участия. Только Гу Хай, продолжал в лифте смотреть на Бай Лоиня заклинающим взглядом. Мужчина видел, как отстраняется от него Иньцзы. Наблюдать это было мучительно. А секунда за секундой просто неподвижно стоять рядом — немыслимо. Гу Хай уже потянулся к Бай Лоиню всем телом, но лифт с мелодичным звуком распахнул двери в наполненный людьми холл. Навстречу, Чэнь Тао вышел начальник его охраны, коренастый мужчина в темном костюме. Бай Лоинь поспешил пересечь оживленный холл. Стремительность его движения напугала Гу Хая и, догнав мужа, он схватил его за кисть. — Иньцзы… Прикосновение горячей сухой ладони рывком прервало благословенное механическое движение, жонглер сломался и шарики посыпались на арену. Треснувшей кожей мучительно сползали с Бай Лоиня невозмутимость и спокойная сдержанность. Чужие люди, потеря лица, холл, глаза посторонних — все стало неважным, сгорая дотла в невероятной боли. — Что ты хочешь мне сказать?! — закричал Бай Лоинь, вырывая руку. Гу Хай стоял в шаге от мужа. Протяни руки, обними, ухвати крепко и не выпускай, пока не остановится и не сможет выслушать, пока из твоих бессвязных сумасшедших слов не сложатся полноценные оправдания, которые найдут путь и вымолят прощение. Что может быть проще одного шага?! Но сейчас, этот шаг ощущался Гу Хаем как невозможный. Невозможно трогать руками голый ожог, обнаженную откровенную боль. Бай Лоинь мог смеяться, сыпать издевками, краснеть, пускать в ход кулаки, но не кричать, не кричать так — открыто, во весь голос, превращаясь в беззащитного ребенка. Казалось, коснись грубой рукой, и остатки рассудка прежнего Иньцзы сползут под шершавой ладонью как черная мертвая кожа с ожога, обнажая красное кровавое мясо безумия. Замерев в растерянности, Гу Хай пытался подобрать слова. — Так что, ты хочешь, нет, что ты можешь мне сказать?! — губы Бай Лоиня изуродовал очередной крик. Гу Хай смотрел лишь на эти губы, не находя в себе сил взглянуть в темное отчаяние, плескавшееся в узких глазах. «Сказать… Нужно сказать, что все это ложь, что я никогда так не думал. Нужно… соврать?» Единым рывком подняв взгляд, Гу Хай заставил себя посмотреть Иньцзы в глаза. «Да, я думал про тебя все эти гадкие вещи, но я люблю тебя. Разве ты не видишь, насколько сильно я люблю тебя? Как я могу тебе солгать? Я люблю тебя, и разве что-то еще имеет значение?» — все это разом пытался вложить Гу Хай в один только взгляд. — Да, я тоже люблю тебя… Еще, ты обещал мне, черт побери, ты обещал мне сам, по своей воле, что будешь уважать меня и видеть во мне… — крик Бай Лоиня сломался. — Видеть во мне то, что многие другие уже не видят, то, что я сам в себе иногда уже больше не вижу. Бай Лоинь пошатнулся. Гу Хай рванулся к нему, но остановился, как на стену, наткнувшись на боль в глазах Иньцзы. А Малыш Хаяси, подчиняясь острому взгляду Чэнь Тао, без сомнений встал рядом и подставил плечо. Бай Лоинь окинул Хаяси Ена каким-то мутным взглядом, словно не узнавая, встряхнул головой и оперся, позволив себя поддержать. — Братец Хаяси, отвези меня домой. — Куда? — И правда, куда? — горько усмехнулся Бай Лоинь. — Давай ко мне? Бай Лоинь, словно выплывая из забытья, вдруг особенно остро почувствовал на себе взгляды чужих людей, остановившихся вокруг. От мысли о гостинице, рецепшене, постояльцах в коридорах, всех этих людях его замутило, поэтому он согласно кивнул. Глядя в удалявшуюся от него сгорбленную узкую спину, Гу Хай ощутил как тоскливую пустоту внутри него заполняет гнев. Слепящий, огненный вал искал выхода. И Гу Хай вспомнил о Чэнь Тао. Опытный боец, он разворачивался мягко, словно перетекая в боевую стойку. Гу Хай оборачивался к этому человеку не чтобы спросить о чем-то или в чем-то обвинить, не посмотреть в глаза. Нет, Гу Хай оборачивался к господину Чэнь, чтобы убить его. Чэнь Тао стоял в расслабленной позе взрослого уверенного в себе и своей правоте человека. Гу Хай не видел подробностей, его сознание отметило только то, что цель в пределах досягаемости. Продолжив плавное слитное движение, Гу Хай сделал первый скользящий шаг к своему Черному человеку. Его скрутили сразу и жестко, не оставляя ни малейшего шанса. Но он все равно рванулся, издав какой-то уже совсем нечеловеческий горловой звук. Когда председатель спокойно подошел к поверженному врагу, Гу Хаю впервые пришлось смотреть на него снизу вверх. Возможно, именно это необычное положение заставило его сосредоточиться на том, что он видит. Он не мог двигаться, вся его ненависть сконцентрировалась в ожидании подходящего момента. Окружающее стало ярче и четче. Он ощутил каждый палец впившихся в него рук, слепящий свет ламп освещения, звуки шагов людей, спешивших покинуть место чужой разборки, а еще, он четко, во всех деталях увидел лицо Чэнь Тао, лицо человека полностью удовлетворенного хорошо выполненной работой. Ни тени злорадства, ни зловещей ухмылки, ни сатанинского хохота — красивое лицо благородного отца семейства, вернувшегося домой после тяжелой, но хорошо выполненной работы. Удовлетворение, немного, совсем чуть-чуть превосходства и… понимающего сочувствия. Говорят перед смертью человек может увидеть всю свою жизнь, Гу Хай не знал правда ли это, но сейчас он переживал лавину воспоминаний коротких и ярких как кадры из фильма. Один кадр увлекал за собой другой, а огромная лампа, вспыхнувшая в подсознании Гу Хая, высвечивала их под особым углом, меняя значение и выстраивая из новых смыслов хрустальный в своей ясности коридор осознания, который вел Гу Хая к господину Чэнь. — Заче… — первое же слово оборвалось в пустоту на половине. К чему задавать вопрос, на который знаешь ответ. Господин Чэнь улыбнулся, ужас плеснул в душу Гу Хая с этой улыбкой. — Ты уже все понял… — низко наклонившись и приблизив свои губы к уху проигравшего, мягко, словно доверяя ему нежно оберегаемую сокровенную тайну, прошептал председатель. — Нельзя обладать драгоценностью и не думать, что можешь потерять ее. Ты и так слишком долго владел ею единолично. Не бойся, я буду лелеять ее и заботится о ней. Позволив себе эту маленькую минутную слабость наслаждения триумфом, Чэнь Тао выпрямился, снова превратившись в истинного небожителя, холодно кинул телохранителям: — Отпустить, когда я уеду, — и удалился со сцены. Звук машины стал командой для удерживавших Гу Хая охранников. Осторожно словно дикого зверя они выпустили его и, ожидая взрыва, быстро разорвали дистанцию, напряженно следя за каждым движением. Но взрыва не случилось. Гу Хай почти не заметил, что его руки свободны. Стоя на коленях, он был погружен в разработку плана сражения. Холодно и безжалостно препарировал Гу Хай свои ошибки, с беспощадной жестокостью вызывая в своей памяти все моменты, когда он своими действиями или мыслями умалял мужественность Иньцзы. Если он не разберется в себе, то никогда не найдет честных слов, способных вернуть ему Бай Лоиня, а Бай Лоиню самого себя. И если Чэнь Тао думал, что Гу Хай ринется в битву с ним, то он тоже жестоко ошибался. Что было Гу Хаю до этого чужого им с Иньцзы человека? Если он чему и научился в своих непростых отношениях, то тому, что агрессия в отношениях плохой советчик. «Чэнь Тао во всем прав, — думал Гу Хай тяжело поднимаясь с колен. — Последнее время я не видел Бай Лоиня, видел только себя. Не был честен с ним, не был честен даже с собой. Я был счастлив и не хотел задумываться. Не Чэнь Тао сделал больно моему мужу, а я». С каждым шагом глубже погружаясь в сложные темные мысли, Гу Хай ощущал себя все более раздавленным.