Тьма

Драко отбился от группы почти сразу, как они вышли из гостевого дома. Панси пыталась удержать его, схватив за рукав — её пальцы, унизанные кольцами, вцепились в шерсть мантии с такой силой, что он почувствовал, как ткань натянулась. Её голос, высокий и настойчивый, что-то говорил о том, что нельзя уходить одному, что профессора велели держаться вместе, что в этой деревне водятся тролли, медведи и ещё какие-то северные твари, о которых она читала в путеводителе. Драко не слушал. Он молча высвободился — резко, почти грубо, — и его рукав соскользнул из её пальцев. Панси замерла, обиженно поджав губы, но он уже отвернулся и пошёл в сторону узкой улочки, где было меньше людей. Ему нужна была тишина. Нужно было пространство. Нужно было не слышать её голос. Не видеть её профиль. Не чувствовать этот проклятый жар, который пульсировал на запястье с того самого момента, как карета коснулась земли. Он шёл медленно, засунув руки глубоко в карманы мантии. Снег скрипел под ногами — мягкий, рассыпчатый, как сахарная пудра, но холодный до рези. Ветер дул в лицо, норвежский, злой, обжигал щёки, заставлял глаза слезиться. Драко закрыл их на секунду, позволяя этому холоду проникнуть под кожу, заместить тот внутренний огонь, который не давал покоя. Он зашёл в одну лавку — с амулетами. Там пахло ладаном и старым деревом. Хозяин, бородатый норвежец в вязаном свитере, кивнул ему и продолжил перебирать серебряные цепочки. Драко посмотрел на витрину: руны, подвески, камни в оправе. Ничего не привлекло его взгляда. Он вышел. Зашёл в другую — с книгами. Здесь было теснее, уютнее. Старые фолианты в кожаных переплётах, карты на стенах, запах пыли и воска. Драко провёл пальцами по корешкам, но ни один не вызвал желания открыть. Он вышел. Ничего не имело значения. Ни книги, ни амулеты, ни эта деревня, ни вся поездка. Он был здесь, потому что должен был быть. Потому что не мог остаться в Хогвартсе один. Потому что если бы он остался, то сошёл бы с ума в пустых подземельях, где его ждало только эхо собственных шагов. Он свернул в узкий переулок между двумя каменными домами. Здесь было темнее, тише. Солнце, низкое и бледное, уже начало прятаться за горами, и сумерки опускались на деревню, окрашивая снег в синеватые тона. Узкий проход между домами был занесён — снег здесь не успели расчистить, и Драко проваливался по щиколотку, оставляя за собой цепочку глубоких следов. Стены домов были сложены из грубого камня, покрытого инеем. Камень дышал холодом — таким сильным, что, казалось, он проникает сквозь мантию, сквозь рубашку, сквозь кожу, добираясь до самых костей. Где-то наверху хлопнула ставня, и звук эхом прокатился по переулку, затихая где-то в глубине. Драко остановился, прислонившись спиной к стене. Камень был ледяным, и этот холод отрезвлял. Он закрыл глаза. Усталость навалилась такой тяжестью, что ноги подкашивались. Он не спал нормально уже который день. Не ел. Не разговаривал. Он просто существовал — механически, пусто, как заводная кукла, у которой кончился завод. Зачем я здесь? Вопрос повис в тишине. Он не знал ответа. Он вообще перестал понимать, зачем он где-либо. Зачем встаёт по утрам. Зачем одевается. Зачем идёт на занятия, где ему всё равно, что говорят профессора. Зачем дышит. — Смотрите-ка, кто к нам забрёл. Голос был низким, грубым, с акцентом, который резал слух. Драко открыл глаза. Из тени в конце переулка вышли трое. Они появились бесшумно, словно материализовались из темноты. Мужчины. В тяжёлых, засаленных мантиях, с грубыми, обветренными лицами, которые видели много зим. Один держал палочку — короткую, чёрную, с потёртой рукоятью. Другой сжимал нож — широкое лезвие тускло блеснуло в сумеречном свете. Третий, самый крупный, сжимал кулаки размером с кузнечную гирю. — Малфой, — сказал первый, тот, что с палочкой. Его ухмылка обнажила жёлтые, редкие зубы. — Младший. А где папаша? В Азкабане, говорят, кормят плохо. Может, крыс давит? Драко выпрямился, оттолкнувшись от стены. Сердце заколотилось где-то в горле, но он заставил себя говорить ровно, холодно, как учил отец: — Что вам нужно? — Нужно? — второй сплюнул на снег. Плевок шипел, прожигая белую поверхность. — Нам нужно, чтобы ты заплатил за то, что твой отец обещал и не отдал. За работу. За жизнь. За всё, что мы потеряли из-за этого херова предателя. — Мой отец вам ничего не должен, — голос Драко прозвучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Ошибаешься, щенок, — третий шагнул ближе. Его тень упала на Драко, накрыв его с головой. — Он должен нам жизнь. Работу. Деньги. А теперь, когда его посадили, кто ответит? Ты. Ты теперь наследник. Ты за всё заплатишь. Кровью или золотом — нам без разницы. Драко потянулся к палочке. Он знал, что не успеет. Знал, что они быстрее. Но он был Малфоем. Он не мог просто стоять и ждать удара. Он не успел. Заклинание выбило палочку из его руки раньше, чем он коснулся кармана. Палочка отлетела в снег, сверкнув на мгновение боярышниковой сердцевиной, и кто-то из них — тот, что с ножом, — наступил на неё. Хруст был сухим, отчётливым, как выстрел. — Нет! — вырвалось у Драко, но это был уже не крик. Хрип. Удар под дых пришёлся так неожиданно, что Драко не успел согнуться — его просто сложило пополам, выбив весь воздух из лёгких. Он упал на колени, хватая ртом воздух, но воздух не шёл. Лёгкие горели. Рёбра, казалось, треснули. Ещё удар — в лицо, в скулу. Голова мотнулась в сторону, и мир на секунду поплыл. Кровь потекла по губе, тёплая, солёная, на ледяном ветру она казалась почти кипятком. — Ты, блядский отброс, — прорычал первый, хватая его за волосы. Пальцы впились в кожу головы, дёрнули вверх, заставляя Драко смотреть прямо в перекошенное лицо. — Думал, что ты неприкасаемый? Думал, фамилия тебя спасёт? Нет, сука. Фамилия твоего папаши теперь говно. Как и ты. Плевок. Горячий, липкий, на щеку. Драко не смахнул. Не было сил. — Папаша твой — кусок дерьма, — второй бил его в живот, размеренно, как боксёрскую грушу. Каждый удар отдавался в позвоночнике, в рёбрах, в каждой клетке. — И ты такой же. Вы все, Малфои, гнилые насквозь. Змеиное отродье. — А мамочка твоя, — третий засмеялся, наклоняясь к самому лицу. От него разило перегаром и чесноком. — Говорят, она теперь овощ. Сидит в своей комнате и пускает слюни на портреты. Хорошенькое наследничек у великого рода. Мамаша — психопатка, папаша — предатель. Кого вы ещё родите, Малфои? Уродов? Драко не отвечал. Он не мог. Каждый удар выбивал из него не только воздух, но и мысли. Он проваливался в темноту — ту самую, которая ждала его каждую ночь, когда он закрывал глаза. Темнота была тёплой, почти уютной. Она обещала покой. Она обещала забытьё. Но оттуда, из глубины, из самой тьмы, поднималось что-то ещё. Не мысль. Не чувство. Огонь. Жар. Тот самый, который пульсировал на запястье все эти недели. Сначала слабый, едва заметный. А потом — невыносимый, жгучий, как будто кто-то приложил к его руке раскалённое железо. Он не знал, что это значит. Не знал, что происходит. Но в тот момент, когда нога одного из них — того, что с кулаками, — врезалась ему в рёбра, и он услышал треск, и боль взорвалась в груди, жар вырвался наружу. Белая вспышка. Она была такой яркой, что даже сквозь закрытые веки Драко увидел свет. Она была такой горячей, что снег вокруг него зашипел и начал таять. Она была такой чистой, что на мгновение он забыл обо всём — о боли, о страхе, о пустоте. Он не видел, как белые нити вырвались из его запястья и устремились в разные стороны — к деревне, к гостевому дому, к площади, к тем, кто был связан с ним древней, забытой магией. Он не слышал, как где-то в лавке с амулетами вскрикнули, как выронили книгу, как замерла девушка у фонтана, как упала в обморок студентка Хаффлпаффа. Он не видел, как Макгонагалл, Стоун и Нокс побежали в сторону переулка, как их лица побледнели, когда они увидели белые нити, тянущиеся над крышами. Он ничего не видел. Потому что белая вспышка погасла, и темнота накрыла его с головой, и он провалился в неё, как в холодную, спокойную воду. Последнее, что он услышал перед тем, как потерять сознание, был крик. Далёкий, но отчётливый. Женский. И в этом крике не было страха. Была ярость.

__________________________________

Она стояла у прилавка с амулетами, когда это случилось. Джинни что-то говорила о местной кухне — кажется, о пирогах с брусникой. Невилл рассматривал руны на деревянных фигурках. Гарри и Рон спорили о том, стоит ли покупать мантию из шерсти магического барана. Обычный вечер. Обычная суета. Мир был тёплым, понятным, предсказуемым. А потом жар на запястье взорвался. Гермиона не успела вскрикнуть — звук застрял в горле. Боль была такой, что мир перед глазами померк, рассыпался на миллион осколков, а потом собрался снова, но уже другим. Она чувствовала всё — каждую снежинку, падающую за окном, каждый удар сердца в радиусе мили, каждую трещину в камне под ногами. И среди этого хаоса — один сигнал. Чистый, пронзительный, как колокол. Опасность. Туда. Сейчас. Она выронила амулет. Хрусталь разбился о каменный пол, но она даже не услышала звона. Её глаза расширились, зрачки сузились, и всё тело напряглось, как струна. — Гермиона! — Джинни схватила её за плечо, но подруга не реагировала. Гермиона смотрела сквозь неё. Сквозь стены. Сквозь время. Она видела его, лежащего в снегу, и кровь, растекающуюся по белому, как красный цветок на льду. Жар был невыносимым. Он жёг запястье, поднимался по руке, сжимал грудь, мешал дышать. Он звал её — но не туда, где было тепло и безопасно. Туда, где была боль, тьма и смерть. И в этом зове не было выбора. Она должна была идти. — Гермиона, ты меня слышишь? — Джинни трясла её за плечи. — Да, — прошептала Гермиона, и её голос был чужим, далёким. — Я слышу. Я должна идти. Она рванулась вперёд, выбежала из лавки, не оглядываясь. Джинни, Гарри, Рон — все бросились за ней, но Гермиона бежала быстрее. Она не чувствовала ног, не чувствовала холода, не чувствовала ничего, кроме жара, который вёл её, как маяк в темноте. Она одна могла идти. Одна. Потому что остальные…

__________________________________

В лавке букиниста на другой улице было тихо. Пахло старым пергаментом, воском и чем-то сладковатым — возможно, ладаном, которым продавец окуривал редкие фолианты. Стеллажи уходили вверх до самого потолка, и на верхних полках в полумраке поблёскивали корешки книг, которые не открывали, возможно, десятилетиями. Воздух был сухим и тёплым — в углу тихо потрескивала маленькая печка, и её жар смешивался с запахом типографской краски и пыли. Теодор стоял у стеллажа с книгами о древних рунах. Рядом, за его спиной, Блейз Забини лениво листал какой-то путеводитель по Норвегии, изредка комментируя фотографии замков и фьордов. Панси Паркинсон сидела на низком табурете у окна, скучающе рассматривая витрину, и то и дело бросала взгляды на дверь — видимо, надеясь, что Драко всё же присоединится к ним. — Теодор, ты не знаешь, где Драко? — спросила Панси, не оборачиваясь. — Он опять куда-то запропастился. — Не знаю, — ответил Теодор, не поднимая головы. Он любил это место — здесь, среди чужих языков и забытых символов, он чувствовал себя почти дома. Его пальцы скользили по пожелтевшей бумаге фолианта, который держал в руках, и он читал не глазами — кончиками пальцев, чувствуя каждую букву, каждую царапину, каждый намёк на тайну. Это был его дар. Его проклятие. С детства он мог извлекать знания из книг не через слова, а через прикосновение. Старые фолианты говорили с ним — тихо, почти неслышно, но отчётливо. Иногда это было тепло. Иногда — лёгкое покалывание. Никогда — боль. До сегодняшнего вечера. Он перевернул страницу, и в тот же миг его пальцы обожгло. Боль была не как удар — не резкая, не оглушающая. Она пришла медленно, как пожар, который начинается с одной искры, а потом охватывает всё. Сначала кончики указательного и среднего пальцев правой руки. Потом — вся кисть. Потом — запястье, предплечье, локоть. Теодор выронил книгу. Фолиант упал на пол с глухим стуком, и страницы разлетелись, но он даже не посмотрел в ту сторону. Он смотрел на свои руки. — Теодор? — Блейз оторвался от путеводителя. — Ты в порядке? Панси обернулась. Её глаза расширились, когда она увидела, как побледнел Теодор. — Что с тобой? — она встала с табурета, сделала шаг к нему. Но Теодор не слышал. Он смотрел на свои пальцы. Они горели. Не от огня — от чего-то другого. От чего-то, что было внутри. Кожа побледнела, потом начала краснеть, будто под ней закипала кровь. Вены вздулись, и по ним, медленно, пульсирующе, побежал белый свет — тонкие, почти невидимые нити, которые тянулись от кончиков пальцев к запястью, а потом дальше, вверх по рукаву мантии. Блейз и Панси не видели этого света. Для них Теодор просто замер, уставившись на свои руки, и его лицо исказилось от боли. — Теодор! — Блейз схватил его за плечо. — Ты слышишь меня? Теодор зашипел, тряся кистями, пытаясь сбросить это ощущение, но оно не уходило. Оно поднималось выше, к плечам, к груди, к шее. И вместе с ним приходило знание — не слова, не образы, а чистое, обжигающее понимание. Он в опасности. Нападение. Переулок за булочной. Сейчас. Сейчас. Сейчас. — Позови кого-нибудь! — крикнул Блейз Панси. — Быстро! Панси выбежала на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но она не обратила внимания. Она огляделась и увидела в нескольких шагах Стоуна — тот стоял у дверей соседней лавки, разговаривал с каким-то местным жителем. — Профессор Стоун! — закричала она. — Скорее! С Теодором что-то случилось! Стоун повернулся. Его взгляд скользнул по Панси, потом по двери лавки — и замер. Он не мог объяснить, что именно привлекло его внимание. Но в воздухе, над крышей лавки, на секунду проявились тонкие, белые нити. Они пульсировали, как живые, и тянулись куда-то в сторону переулков. Стоун видел их. Только он. Панси — нет. — Оставайтесь здесь, — сказал он Панси и бросился внутрь лавки. Внутри Теодор уже лежал на полу. Блейз стоял на коленях рядом, пытаясь привести его в чувство, но Теодор не реагировал. Его глаза были открыты, но ничего не видели. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, и на них — только Стоун заметил — ещё мерцали остатки белого света. — Что с ним? — спросил Блейз, поднимая голову. Стоун не ответил. Он опустился на колени рядом с Теодором, взял его за запястье, проверяя пульс. Сильный. Ровный. Слишком ровный. — Он потерял сознание, — сказал Стоун. — Отнесите его в гостевой дом. Я разберусь. — Но что случилось? — настаивал Блейз. — Я не знаю, — солгал Стоун. — Но я выясню. Он поднялся, бросил последний взгляд на Теодора. Сквозь полумрак лавки он всё ещё видел нити — они тянулись от пальцев Теодора, пересекали стены и уходили куда-то в сторону переулков. Стоун вышел на улицу и побежал туда, куда указывали нити. Он не знал, что найдёт. Но знал: это начало.

__________________________________

В сувенирной лавке на краю деревни было тепло и уютно. Пахло деревом, мёдом и травами. Несколько учеников Хаффлпаффа рассматривали деревянные фигурки, норвежские свитера и амулеты. Среди них была одна девушка — с русыми косами и веснушчатым лицом, — которая держала в руках глиняную кружку с руническим узором. Её подруги что-то обсуждали, смеялись, спорили. Она улыбалась, слушая их, и чувствовала себя почти счастливой. Простой вечер в чужой деревне. Ничего не предвещало беды. Жар пришёл внезапно. Не на запястье — на шее. Как будто кто-то обмотал её горло раскалённой проволокой и сжал. Девушка вскрикнула и выронила кружку. Глина разбилась о каменный пол, но она не заметила. Её пальцы вцепились в воротник мантии, пытаясь ослабить давление, которого не было. — Что с тобой? — подруги повернулись к ней, но она не могла ответить. Она не могла дышать. Каждый вдох давался с трудом, как будто кто-то сжимал её горло изнутри. Она видела, как подруги смотрят на неё с ужасом, как кто-то кричит, зовёт на помощь. Но звуки доносились приглушённо, как сквозь толщу воды. Мир сужался, темнел, сжимался до размеров булавочной головки. Она упала на колени. Потом на пол. Её тело обмякло, и она перестала чувствовать руки, ноги, даже боль. Но в последний момент, когда тьма уже почти поглотила её, она увидела свет. Белый, тонкий, пульсирующий. Он выходил из её шеи и тянулся куда-то — туда, за стены, за деревню, за горы. И в этом свете она почувствовала не боль, а странное, необъяснимое спокойствие. Всё будет хорошо, — прошептал кто-то в её голове. — Ты не одна. Потом тьма сомкнулась. — Она без сознания! — крикнула кто-то. В этот момент в лавку вбежала Нокс. Она была неподалёку, когда услышала крики, и её сердце подсказало: это не просто обморок. Она опустилась на колени рядом с девушкой, отвела воротник мантии. На шее, под кожей, пульсировала белая нить. Тонкая, почти невидимая, но живая. — Это она, — прошептала Нокс. — Одна из них. Она подняла голову и посмотрела в сторону переулков, где в воздухе уже мерцали другие нити. Её пальцы дрожали, но голос был твёрдым, когда она обратилась к перепуганным ученикам: — Оставайтесь здесь. Никого не впускать. Я сейчас вернусь. Она выбежала на улицу, на ходу вытаскивая палочку.

__________________________________

Она стояла у замёрзшего фонтана в компании двух когтевранок, которые обсуждали местные легенды. Полумна не участвовала в разговоре — она смотрела на лёд, на трещины в нём, на пузырьки воздуха, застывшие внутри. Лёд был красивым. В нём замерло время. — Полумна, ты слушаешь? — спросила одна из девушек. Но Полумна не ответила. Мир дрогнул. Она почувствовала это не телом — душой. Где-то далеко, за домами, за сугробами, за горами, кто-то закричал. Беззвучно. Но она услышала. Она всегда слышала то, что другие не слышали. Она подняла голову. Глаза её расширились, и на секунду — всего на секунду — в них мелькнул серебристый свет. Тот самый, который появлялся, когда она видела то, что скрыто. — Он зовёт, — сказала она тихо, и её голос дрожал. — Камни плачут. Там кровь. И свет. Он зовёт тех, кто слышит. — Полумна, ты о чём? — девушки переглянулись, не понимая. Но Полумна не ответила. Её глаза закатились, и она начала падать. Одна из когтевранок успела подхватить её под руки, но тело Полумны обмякло, и она повисла тяжёлым грузом. — Кто-нибудь, помогите! — закричала девушка. — Она теряет сознание! В этот момент из-за угла показалась Макгонагалл. Она услышала крики и бросилась к фонтану. Увидев Полумну, которая безжизненно свисала из рук подруги, директор побледнела. — Что случилось? — спросила она, опускаясь на колени рядом. — Она сказала что-то про зов, про кровь, про свет, — растерянно ответила когтевранка. — А потом упала. Макгонагалл подняла голову. В воздухе, над крышами домов, она увидела тонкие, белые нити. Они тянулись откуда-то из переулка, расходясь в разные стороны. К фонтану. К лавкам. К той стороне, где только что была Нокс. — Стоун! — крикнула Макгонагалл, хотя Стоуна не было рядом. — Сюда! Она оставила Полумну на попечение подруг и бросилась в сторону, откуда тянулись нити. Она не знала, что там. Но знала: это то, чего они боялись. И это началось.

__________________________________

Она бежала. Воздух разрывал лёгкие, ноги горели, но она не останавливалась. Нить вела её — белая, пульсирующая, невидимая для других, но такая яркая для неё. Она не знала, что это. Не знала, почему видит её. Знала только одно: она должна идти туда, куда та ведёт. Жар на запястье стал невыносимым. Он жёг кожу, поднимался по руке, сжимал грудь. Но вместо того чтобы сломать её, он толкал вперёд. Каждый шаг отзывался болью, но она не замедлялась. Где-то позади она слышала крики Джинни, топот ног Гарри и Рона. Но они отставали. Их голоса становились всё тише, пока не растворились в шуме ветра и собственного дыхания. Гермиона не оборачивалась. Она не могла. Её вело что-то большее, чем воля. Она влетела в тёмный переулок и замерла. Трое мужчин стояли над телом, которое лежало в снегу. Она узнала мантию. Серебряно-зелёную, с вышитой змеёй. Драко. Он не двигался. Лицо было в крови. Руки безвольно раскинуты. Один из мужчин замахнулся ногой, чтобы ударить ещё раз. Гермиона не думала. Она действовала. Её палочка сама оказалась в руке, и заклинание вылетело раньше, чем она успела его продумать. Красная вспышка ударила в ближайшего — он отлетел к стене и сполз по камню, оставляя кровавый след. — Какого хрена?! — заорал второй, поворачиваясь к ней. — Ещё шаг, — голос Гермионы дрожал, но звучал твёрдо, — и я превращу вас в кучку дерьма, которую даже фестралы жрать не станут. Она не узнавала свой голос. В нём не было страха. Была только ярость — холодная, чистая, как этот норвежский снег.