Тьма

Она не узнавала свой голос. В нём не было страха. Была только ярость — холодная, чистая, как этот норвежский снег. Трое мужчин замерли. Тот, которого она сбила заклинанием, лежал без движения у стены, оставляя на камне тёмное, расползающееся пятно. Кровь смешивалась со снегом, превращаясь в грязно-розовую жижу. Его нога неестественно вывернута, палочка отлетела в сторону и зарылась в сугроб. Двое других — лысый со змеиной татуировкой на шее и молодой с бегающими глазами — переглянулись. Их лица исказились от ярости и неожиданности. Лысый сжимал палочку так, что костяшки побелели. Молодой нервно облизнул губы, его пальцы дрожали. — Ты кто такая, сука? — прорычал лысый, делая шаг вперёд. — Вали отсюда, пока жива! Это не твоё дело. — Я сказала, — голос Гермионы звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, — убирайтесь. Она стояла, расставив ноги для устойчивости, палочка направлена прямо в грудь лысого. Её мантия развевалась на ветру, волосы выбились из пучка и лезли в глаза, но она не могла отвлечься даже на то, чтобы убрать их. Снег падал на ресницы, таял и стекал по щекам, но она не чувствовала холода. — Ты одна, — сказал молодой, и в его голосе послышалась дрожь, которую он пытался скрыть. — Одна девка против двоих мужиков. Думаешь, мы тебя боимся? Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. Его глаза бегали — от её палочки к лицу, от лица к лежащему товарищу, от товарища к выходу из переулка. Он просчитывал варианты, и это было видно. — Я не одна, — ответила Гермиона. — За мной — вся магия, которую вы не способны даже понять. Попробуйте. Она сделала шаг вперёд. Молодой дёрнулся, поднял палочку, но она была быстрее. — Petrificus Totalus! Золотая молния вырвалась из её палочки и ударила ему в грудь. Он замер в тот самый миг, когда его пальцы уже касались курка заклинания. Тело окаменело, и он рухнул на снег, как статуя, выбитая с пьедестала. Палочка выпала из его окаменевших пальцев и покатилась, оставляя в снегу тонкую бороздку. — Остался ты, — сказала Гермиона, поворачиваясь к лысому. Тот побелел. Его палочка дрожала в руке, но он всё ещё сжимал её — так крепко, что, казалось, вот-вот сломает. По его лбу стекал пот, несмотря на мороз. Татуировка змеи на шее, казалось, пульсировала вместе с его сердцем. — Ты не посмеешь… — прохрипел он, отступая на шаг. — Я убью тебя, мелкая. Убью, как уродов этих… — Попробуй. Он выкрикнул Crucio — непростительное, срывающимся голосом, полным ненависти и отчаяния. Красная молния ударила в сторону Гермионы, но она уже выставила щит — Protego. Заклинание отразилось, ушло в стену, выбив фонтан каменной крошки. Осколки камня брызнули во все стороны, и Гермиона пригнулась, прикрывая лицо рукой. Лысый не ждал. Он уже готовил второе заклинание — на этот раз Sectumsempra, — но Гермиона не дала ему времени. — Incarcerous! Толстые верёвки вырвались из её палочки, как живые змеи, и опутали его с ног до головы. Он упал, ударившись головой о замёрзшую землю, и затих, только хрипел сквозь сжатые верёвками челюсти. Его палочка отлетела в сторону и упала в сугроб, где её сразу накрыло снегом. Гермиона стояла, тяжело дыша, и смотрела на трёх поверженных мужчин. Её руки дрожали. Палочка казалась горячей — не от магии, от её собственного жара, который поднимался изнутри. Жар на запястье пульсировал в такт сердцу, но она не обращала на него внимания. Всё произошло за несколько секунд. Но ей показалось, что прошла вечность. Она опустила палочку, но не убрала. Вдруг кто-то из них очнётся? Вдруг их было больше? Она быстро оглядела переулок — пусто. Только стены, снег, кровь и трое лежащих. Она перевела взгляд на Драко. Он не двигался. Вся ярость, которая держала её на ногах, вдруг ушла. Осталась только пустота и холод. И жар — тот самый, на запястье, — который стал теперь не врагом, а единственным тёплым, что у неё было. Гермиона упала на колени рядом с ним, даже не заметив, как её ноги подкосились.

__________________________________

Он лежал в снегу, и кровь растекалась вокруг него алым пятном, которое быстро темнело на морозе. Белое вокруг, красное под ним — как мак на снегу. Лицо было бледным, почти прозрачным, и только разбитая губа и рассечённая бровь выделялись красным на этой восковой бледности. Глаза закрыты. Ресницы не дрожат. Дыхание — хриплое, прерывистое, такое редкое, что каждый раз, когда она слышала очередной вдох, в груди отпускало что-то, сжатое в тугой узел. Гермиона упала на колени рядом, не чувствуя холода, не чувствуя, как снег пропитывает мантию, как ледяная вода добирается до кожи, как мелкие кристаллики льда впиваются в ладони. Она смотрела на него и не верила своим глазам. Драко Малфой. Тот, кто называл её грязнокровкой. Тот, кто угрожал её родителям. Тот, кто был её врагом с первого дня в Хогвартсе. Она должна была пройти мимо. Должна была оставить его здесь. Но она не могла. Её пальцы дрожали, когда она убрала волосы с его лица. Они были липкими от крови, и Гермиона с ужасом поняла, что кровь уже начала замерзать на морозе. — Малфой, — позвала она, и голос прозвучал хрипло, чужим. — Драко. Ты слышишь меня? Он не отвечал. Веки подрагивали, но не открывались. Дыхание стало ещё тише. Она оглянулась. Переулок был пуст. Только трое поверженных мужчин, только снег, только стены, покрытые инеем. В конце переулка, где недавно мелькали тени, уже никого не было. Никто не бежал на помощь. Никто не услышал её криков. Она была одна. С ней был только он. Гермиона провела пальцами по его лицу — по скуле, где расплывался синяк, по подбородку, где засохла кровь. Кожа была ледяной. — Vulnera Sanentur, — прошептала она, водя палочкой над его лицом. Кончик палочки светился мягким золотым светом, и этот свет тянулся за её рукой, как нить. Кровь остановилась. Раны начали затягиваться — края рассечённой брови сомкнулись, оставляя тонкий розовый шрам. Но всё это было слишком медленно. Слишком. — Vulnera Sanentur, — повторила она громче, почти приказывая. — Пожалуйста. Она перевела палочку на его рёбра — туда, где он прижимал руки. Одно ребро, судя по тому, как неестественно выгнулась его грудная клетка, было сломано. Может, два. Она не была целителем, но знала Episkey — простое заклинание, которое используют для небольших переломов. Для таких, как этот, оно не годилось. Но другого выхода не было. — Episkey! Кость встала на место с тихим, влажным хрустом. Драко дёрнулся, и из его горла вырвался хрип — не стон, не крик, что-то среднее, от чего у Гермионы сжалось сердце. — Тише, тише, — сказала она, не зная, слышит ли он. — Я здесь. Всё будет хорошо. Я тебя не оставлю. Она взяла его голову и осторожно положила себе на колени. Мантия мгновенно промокла, кровь пропитала ткань и прилипла к коже, но ей было всё равно. Она смотрела на его лицо — такое бледное, такое измученное, такое чужое и одновременно… не чужое. Где-то глубоко внутри, там, где она прятала мысли, которые не позволяла себе додумывать, что-то шевельнулось. Не жалость. Жалость была бы унизительной для него. Не сочувствие. Что-то другое. Что-то, что не имело названия. Её пальцы сами потянулись к его запястью — проверить пульс. Сильный. Слишком сильный. И горячий. Горячее, чем должно быть у человека, который лежит в снегу и теряет кровь. Она коснулась его руки, и в тот же миг мир взорвался светом. Это не было похоже на магию, которую она знала. Не вспышка заклинания, не сияние зачарованного предмета, не свет патронуса. Это было что-то древнее, живое, дышащее. Свет родился из их запястий — оттуда, где жил этот невыносимый жар, который мучил её неделями, — и соединился, сплелся, обвил их, как кокон. Он был белым, но не холодным — тёплым, мягким, как шерсть, согретая солнцем. Он поднимался от их рук, охватывал плечи, грудь, головы, и Гермиона чувствовала его кожей, дыханием, каждой клеткой. Свет проникал в неё, заполнял пустоту, которую она не замечала, пока она не перестала быть пустотой. На секунду — всего на секунду — она почувствовала его. Не его мысли — нечто большее. Его боль. Его страх. Его одиночество. Всё то, что он прятал за маской высокомерия и ненависти, вдруг стало её собственным. Она почувствовала, как тяжело ему дышать не только от сломанных рёбер, но и от того, что он носил в себе годами. Она почувствовала, как он боится не смерти, а того, что умрёт, не успев ничего изменить. А потом — что-то ещё. Тепло. Благодарность. Удивление. Он чувствовал её так же, как она — его. И в этом общем пространстве света, где не было слов, они поняли друг друга больше, чем за все годы насмешек и ссор. Драко открыл глаза. Мутные, невидящие. Но он смотрел на неё. — Грейнджер… — прошептал он, и голос его был таким слабым, что она наклонилась ниже, чтобы расслышать. — Ты… — Не говори ничего, — сказала она, и её голос дрожал. — Лежи. Он не слушал. Его рука — та, что лежала на снегу, — медленно поднялась и легла на её ладонь. Пальцы были холодными, но под ними пульсировал тот же свет. Тёплый. Живой. — Что… это? — спросил он, и в его глазах, наконец, появилось что-то, кроме пустоты. Растерянность. И удивление. И — может быть, ей только показалось — надежда. — Я не знаю, — ответила она честно. — Я ничего не знаю. Она смотрела на его руку, лежащую на её ладони, и чувствовала, как свет между ними становится ярче. И тише. И глубже. Он не обжигал — он согревал. Он не пугал — он успокаивал. Он был тем, чего они оба не искали, но что нашло их. Свечение держалось несколько секунд. Потом угасло, оставив после себя только странное ощущение — будто что-то между ними изменилось. Будто они стали частью чего-то большего. Будто эта тонкая нить, соединившая их запястья, теперь будет с ними всегда. Драко закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, стало глубже, спокойнее. Гермиона всё ещё держала его голову на коленях и не могла заставить себя отпустить. Она смотрела на его лицо — теперь уже не такое бледное, на губы, которые чуть порозовели, на ресницы, которые больше не дрожали. — Ты как? — спросила она тихо. Он не ответил. Он спал. Но его пальцы, лежащие на её ладони, чуть заметно сжались. Не в силах — скорее в знак того, что он здесь. Что он жив. Что он благодарен. Гермиона выдохнула — так, как не дышала всё это время. Слёзы, которые она сдерживала, наконец потекли по щекам, горячие на ледяном ветру. Она плакала не от страха. Не от облегчения. Она плакала от того, что впервые за долгое время почувствовала: она не одна. И он — тоже. В переулке было тихо. Только снег падал, укрывая их белым одеялом, и где-то далеко выли собаки. Гермиона сидела, держа его голову на коленях, и ждала. Она не знала, чего ждёт. Но знала: это только начало.

__________________________________

Макгонагалл бежала по узкой улочке, не разбирая дороги. Снег хрустел под ногами, сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, куда бежит — но нити, которые видела только она, тянулись впереди, указывая путь. Белые, пульсирующие, они вились между домами, перепрыгивали через сугробы, ныряли в переулки, и Макгонагалл следовала за ними, как за нитью Ариадны, надеясь найти не минотавра, а ответы. Она свернула за угол и едва не столкнулась со Стоуном. Тот выбежал из бокового переулка, тяжело дыша, его мантия была распахнута, на лице — капли пота, которые тут же замерзали на морозе. — Минерва! — воскликнул он, хватая её за рукав. — Вы видели? — Видела, — ответила она, не замедляясь. — Нити. Они ведут туда. — Я видел падение, — сказал Стоун, бежа рядом. — Студент. Нотт. Потерял сознание, и его пальцы… светились. Белым. Я такого никогда не видел. Это была не обычная магия, Минерва. Это была… — Я знаю, что это было, — перебила Макгонагалл. — У Хаффлпаффа девушка упала. Я не успела её осмотреть — Нокс была рядом, но я видела нити. А потом Полумна Лавгуд… она тоже потеряла сознание. Что происходит? — Связь, — ответил он, и его голос дрожал. — Пробуждение. Кто-то из них — тех, кто связан с этой древней магией, — оказался в критической опасности. И она откликнулась. Позвала всех, кто связан с ней. — Связанных? — Макгонагалл резко остановилась, повернулась к нему. — Вы знали, кто они? — Не всё, — сказал Стоун, тоже останавливаясь. — Я догадывался. Ещё с той ночи, когда мы произнесли Эворемор аркана. Я видел лица — двое, между ними нить. Я не знал, кто они. Но теперь… теперь, кажется, начинаю понимать. Они выбежали на небольшую площадь, и перед ними из-за угла выскочила Нокс. Её лицо было бледным, мантия нараспашку, в руке — зажжённая палочка, которая отбрасывала дрожащий свет на заснеженные камни. — Там! — крикнула она, указывая в переулок. — Я видела нити оттуда! Самые яркие! И там же — вспышку. Белую. Как в ту ночь. — Ведите, — сказала Макгонагалл. Они втроём бросились в указанном направлении. Переулок был тёмным, узким, заваленным снегом. Стены домов нависали сверху, и казалось, что они смыкаются, не пуская чужаков. В конце они увидели свечение — уже угасающее, но всё ещё заметное, как отсвет далёкого костра. А потом — фигуры. Гермиона сидела на снегу, держа на коленях голову Драко. Её мантия была в крови, лицо бледным, но глаза горели. Рядом, в нескольких шагах, лежали трое мужчин — один в луже крови, двое связанные, один окаменевший. Снег вокруг был истоптан, залит алым, усеян осколками камня от стены. — Минерва! — крикнула Нокс, указывая на дальний конец переулка. — Там! Они убегают! Двое мужчин — лысый со змеиной татуировкой на шее и молодой с бегающими глазами — с трудом поднимались на ноги, отряхивая снег. Один из них, шатаясь, бросился бежать, волоча за собой второго. Они уже почти скрылись за поворотом. — Стоун, за ними! — скомандовала Макгонагалл. — Нокс, помоги ему! Я здесь! Стоун сорвался с места, выхватывая палочку. Нокс побежала за ним. Они исчезли за поворотом, и через секунду оттуда донеслись крики, треск заклинаний и глухие удары — сначала один, потом второй, потом звук падения тел. Макгонагалл осталась в переулке. Она подошла к Гермионе, опустилась на колени рядом. Снег под её мантией захрустел, и она почувствовала, как холод пробирается сквозь ткань. Глаза директора скользнули по лицу Драко, по крови на снегу. — Мисс Грейнджер, — тихо сказала она. — Вы в порядке? Гермиона подняла на неё глаза. В них не было слёз. Была только усталость и странное, незнакомое спокойствие — как у человека, который только что пережил нечто, что изменило его навсегда. — Я в порядке, — ответила она, и голос её звучал ровно, хотя руки всё ещё дрожали. — А он… он потерял много крови. Я залечила раны, но… — Медики уже в пути, — сказала Макгонагалл. — Вы сделали всё, что могли. И даже больше. Она положила руку на плечо Гермионы. Та не отодвинулась. — Что здесь произошло? — спросила Макгонагалл, хотя уже догадывалась. — Они напали на него, — ответила Гермиона. — Трое. Я услышала… я почувствовала… не знаю, как объяснить. Я просто знала, что он в опасности. И побежала. — Вы почувствовали? — Да. Как жар. Как зов. Он был такой сильный, что я не могла не пойти. Макгонагалл посмотрела на запястье Гермионы. Кожа была чистой, но директор знала: под ней, глубоко, пульсирует нечто древнее, связанное с этими детьми, с этой деревней, с той ночью на выжженном поле. — Вы спасли ему жизнь, — сказала Макгонагалл. — Запомните это. Неважно, что было раньше. Важно, что вы сделали сейчас. Гермиона молчала, глядя на лицо Драко. В переулке стало тихо. Только ветер свистел где-то наверху, да тяжело дышал один из связанных мужчин. Через несколько минут из-за поворота показались Стоун и Нокс. Они волокли двоих скованных цепями мужчин — тех самых, что пытались убежать. Их лица были разбиты, одежда порвана, но они были живы. Стоун что-то говорил Нокс — про допрос, про Министерство, про то, что нужно срочно отправлять сов. — Мы взяли их, — сказал Стоун, подходя к Макгонагалл. — Сопротивлялись, но мы справились. Они расскажут, кто их послал. — Это не случайные грабители, — добавила Нокс, отряхивая мантию. — Я видела их татуировки. Они из тех, кто служил Волан-де-Морту. Или прислуживал. — Допросим в лечебнице, — решила Макгонагалл. — Свяжитесь с Министерством. Пусть пришлют авроров. Она повернулась к Гермионе. — Медики скоро будут. Вы держитесь? — Держусь, — ответила Гермиона. Она смотрела на Драко, который всё ещё спал у неё на коленях, и думала о том, что только что произошло. О жаре, о свете, о том, как его рука легла на её ладонь. Она знала, всё изменилось.

__________________________________

В лавке букиниста время словно остановилось. Теодор лежал на полу там, где упал. Его лицо было бледным, почти прозрачным, губы посинели. Дыхание — поверхностное, едва заметное. Панси сидела на коленях рядом, сжимая его холодную руку, и не могла отвести взгляд от его закрытых глаз. — Ну же, Теодор, — шептала она, — очнись. Пожалуйста. Блейз стоял у окна, вглядываясь в темноту улицы. Он уже отправил продавца за Стоуном, но тот не возвращался. Минуты тянулись бесконечно. — Где этот чёртов профессор? — Блейз ударил кулаком по косяку. — Мы не можем просто сидеть и ждать! — А что нам остаётся? — голос Панси сорвался. — Мы не знаем, что с ним. Не знаем, можно ли его двигать. Не знаем… Она не договорила. Её пальцы дрожали. Блейз подошёл к Теодору, опустился на корточки, посмотрел на его лицо. Ни ран, ни следов заклятий. Просто — отключился. Как будто кто-то выключил свет. — Стоун не идёт, — сказал Блейз, поднимаясь. — Я сам пойду за медиками. Оставайся здесь. — Нет! — Панси вцепилась в его рукав. — Не оставляй меня одну. Что, если он… что, если… — Тогда иди к выходу и кричи, — сказал Блейз. — Кричи так громко, чтобы тебя услышали в соседней деревне. Я быстро. Он выбежал на улицу, а Панси осталась. Она смотрела на Теодора, на его неподвижное лицо, и чувствовала, как внутри нарастает паника. — Теодор, — прошептала она, наклоняясь к самому его уху. — Ты меня слышишь? Мы здесь. Мы не уйдём. Только очнись. Тишина. Только потрескивание печки. Панси выпрямилась, глубоко вздохнула и закричала: — Помогите! Кто-нибудь! Медики! Срочно! Её голос разнёсся по улице, отразился от стен, умчался в темноту. Через несколько секунд из соседних домов начали выбегать люди. Кто-то уже бежал к ней. Блейз вернулся через пару минут с двумя медиками — женщиной в тёмной мантии и молодым парнем с саквояжем. Они быстро осмотрели Теодора, переложили на носилки и унесли в лечебницу. Панси и Блейз шли следом, молча, не глядя друг на друга. В лечебнице Теодора положили на кровать в отдельной палате. Панси села на стул у его кровати, взяла его руку и не отпускала. — Ты поправишься, — сказала она, и её голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Слышишь? Ты поправишься. Теодор не отвечал. Но его пальцы чуть заметно сжались — может быть, от холода, может быть, от того, что он всё-таки слышал.

__________________________________

В сувенирной лавке на краю деревни Нокс успела позвать медиков прежде, чем убежала за Стоуном. Девушка с русыми косами лежала на полу, укрытая чьей-то мантией — тяжёлой, шерстяной, тёмно-синей, с вышитым гербом Хаффлпаффа, которую кто-то из подруг снял с себя и набросил на неё, чтобы согреть. Её дыхание было ровным, но она не открывала глаз. Ресницы не дрожали, губы были сжаты, и только слабое, едва заметное движение груди говорило о том, что она жива. Рядом сидела её подруга Ханна, вытирая слёзы, и держала её за руку. Пальцы девушки были холодными, и Ханна тёрла их своими ладонями, пытаясь согреть, шептала что-то бессвязное, успокаивающее. — Она просто упала, — всхлипывала Ханна, обращаясь к столпившимся вокруг ученикам и продавцу. — Ни с того ни с сего. Схватилась за горло и упала. Мы стояли у прилавка, она выбирала шарф, а потом… потом схватилась за шею и осела. Продавец, низенький круглый мужчина с передником, испуганно крестился, бормоча что-то на норвежском. Эрни Макмиллан стоял рядом, бледный, сжимая кулаки. — Я побегу за медиками, — сказал он, но его остановили — кто-то уже вызвал. Медик — молодой парень с добрым лицом и рыжеватыми усами — проверял пульс девушки, светил в глаза маленьким фонариком, слушал дыхание через трубочку. Его помощница, девушка с косичками, держала саквояж и подавала бинты. — Без сознания, но стабильна, — сказал он, поднимая голову. — Заберём в лечебницу. Кто-нибудь знает её имя? Ханна вытерла слёзы тыльной стороной ладони, шмыгнула носом. — Сьюзан Боунс, — ответила она, и голос её дрожал. — Она из Хаффлпаффа. Мы учимся вместе. Она… она никогда не падала в обморок. С ней такого никогда не было. Медик записал имя на маленьком блокноте, кивнул помощнице. Они осторожно переложили Сьюзан на носилки — простые, деревянные, с белыми простынями, — укрыли её мантией и понесли к выходу. Ханна пошла следом, не выпуская руки подруги. В дверях она обернулась, посмотрела на опустевшую лавку, на разбросанные по полу монеты, на забытый кем-то шарф. И заплакала снова — тихо, беззвучно, потому что не могла понять, почему её лучшая подруга, здоровая и сильная, вдруг упала замертво. А на шее Сьюзан, под воротником мантии, уже не было ни следа от белой нити. Только гладкая кожа и слабый, почти незаметный румянец, который постепенно возвращался к её щекам.

__________________________________

У замёрзшего фонтана было тихо. Ледяная фигура медведя, держащего рыбу, поблёскивала в свете уличных фонарей, и её отражение дрожало на поверхности замёрзшей воды, превращаясь в причудливые узоры. Снег вокруг был истоптан — сюда прибегали ученики, сюда спешили профессора, сюда позже придут медики. Но сейчас, в этот короткий миг, здесь было почти спокойно. Полумну Лавгуд уже усадили на скамейку. Её подруги — две когтевранки, с которыми она гуляла — сидели рядом, одна держала её за руку, другая поправляла растрепавшиеся светлые волосы. Лицо Полумны было бледным, но не таким, как у других — не восковым, не мёртвым, а просто… отстранённым. Как будто она была здесь и не здесь одновременно. Она пришла в сознание быстрее других. Её глаза открылись, когда подруги уже звали на помощь, и первой, что она увидела, было небо. Тёмное, глубокое, усыпанное звёздами, которые в Норвегии казались ближе и ярче, чем в Шотландии. Полумна смотрела на них и улыбалась своей загадочной улыбкой — той, которую никто не мог понять, но которая всегда появлялась, когда она видела то, что скрыто от других. — Полумна! — одна из подруг сжала её руку. — Ты нас слышишь? Ты упала. Ты потеряла сознание. Что случилось? — Всё хорошо, — сказала Полумна тихо, не отрывая глаз от звёзд. — Он теперь не один. — Кто? — спросила вторая когтевранка, наклоняясь к ней. — О ком ты, Полумна? Кто не один? Но Полумна не ответила. Она повернула голову в сторону переулков — туда, где ещё недавно, как ей казалось, мерцал белый свет. Сейчас света не было, но она чувствовала его. Тепло, которое разлилось по её груди, по рукам, по кончикам пальцев. Тепло, которого не было минуту назад. — Там, — сказала она, кивнув в темноту. — Свет погас, но нить осталась. Она теперь всегда будет. Подруги переглянулись. Они привыкли к странностям Полумны, но сегодняшний вечер был слишком странным даже для неё. — Какая нить? — осторожно спросила одна из них. — Которая связывает, — ответила Полумна, и её голос стал мечтательным, как всегда, когда она говорила о чём-то, что другие не могли увидеть. — Их двое, но на самом деле больше. И все они теперь связаны. Она не отпустит. Она хотела сказать ещё что-то, но её глаза закатились. Тело обмякло, и она начала падать — медленно, как подкошенный цветок. Подруги едва успели подхватить её под руки. — Полумна! Опять! — закричала одна из них. — Зовите медиков! — крикнула вторая, оглядываясь. Кто-то из прохожих уже бежал на помощь. Через минуту рядом оказались двое медиков — женщина с седыми волосами и молодой парень с саквояжем. Они быстро осмотрели Полумну, проверили пульс, дыхание. — Опять потеря сознания, — сказала женщина. — Магическое истощение, но вторичный эпизод — это тревожный знак. Нужно в лечебницу. Полумну уложили на носилки, укрыли тёплым одеялом. Её лицо было спокойным, почти умиротворённым, и она улыбалась во сне — той же загадочной улыбкой. Медики подняли носилки и понесли их к лечебнице, где уже лежали Теодор, Сьюзан и Драко. Подруги пошли следом, перешёптываясь. — Что с ней? — спросила одна. — Не знаю, — ответила вторая. — Но она говорила про нить. И про то, что кто-то теперь не один. — Может, она видела то, что мы не видим? — Всегда. В лечебнице Полумну положили на кровать в общей палате, где уже стояли несколько коек. Медики поставили капельницу, проверили показатели и оставили её отдыхать. Она не открывала глаза. Но её губы чуть заметно шевелились, будто она разговаривала с кем-то невидимым. — Нить не порвётся, — прошептала она сквозь сон. — Теперь никогда.

__________________________________

Она очнулась от того, что кто-то нёс её. Несколько секунд Гермиона не понимала, где находится. Всё плыло — тёмное небо над головой, снежинки, падающие на лицо, чьи-то руки, поддерживающие спину и ноги. Её голова безвольно свисала, и она чувствовала, как каждый шаг отдаётся тупой болью в затылке. — Она приходит в себя, — сказал чей-то голос — мужской, незнакомый. — Мисс Грейнджер, не двигайтесь, — ответил другой, женский. — Вы упали в обморок. Мы несём вас в лечебницу. Гермиона попыталась ответить, но язык не слушался. Она слышала слова, понимала их, но не могла выдавить ни звука. Только слабо шевельнула пальцами, и кто-то — кажется, Макгонагалл — сжал её руку. — Всё хорошо, — сказала директор. — Вы в безопасности. Потом была темнота. Она открыла глаза в незнакомой комнате. Белый потолок. Белые стены. Запах трав и антисептиков, который въелся в каждую щель. Слева — узкое окно, за которым чернело ночное небо и изредка пролетали снежинки. Справа — тумбочка с пузырьками и бинтами. Гермиона лежала на кровати, укрытая шерстяным одеялом. Её мантия исчезла — вместо неё на ней была тонкая серая рубашка, чужая, явно больничная. Голова болела, запястье ныло, но жар утих. Осталось только лёгкое, почти приятное тепло, которое разливалось по руке и поднималось к плечу. Она повернула голову. Рядом, на стуле, дремала Джинни. Её рыжие волосы рассыпались по плечам, голова была склонена набок, и она тихо посапывала. На коленях у неё лежала раскрытая книга — Гермиона узнала путеводитель по Норвегии. — Джинни, — прошептала Гермиона. Горло пересохло, голос звучал хрипло. Джинни вздрогнула, открыла глаза. Увидев, что Гермиона смотрит на неё, она подалась вперёд, схватила её за руку. — Ты очнулась! — голос Джинни дрожал. — Ты была без сознания почти час. Я так испугалась… — Час? — Гермиона попыталась сесть, но голова закружилась, и она опустилась обратно на подушку. — Лежи, — строго сказала Джинни, прижимая её за плечи. — Медики сказали, тебе нужен покой. Магическое истощение, как у других. — Других? — Гермиона нахмурилась. — Кого? Джинни помолчала, подбирая слова. — Теодор Нотт потерял сознание в лавке. Какая-то девушка из Хаффлпаффа — я не знаю её имени — тоже упала. Полумна Лавгуд. И… Драко, конечно. Все в лечебнице. Кто-то уже пришёл в себя, кто-то ещё нет. Гермиона закрыла глаза. В голове путались мысли — жар, свет, кровь на снегу, его рука на её ладони. — Где он? — спросила она, не открывая глаз. — Кто? — переспросила Джинни, хотя, кажется, догадалась. — Малфой. Джинни помолчала. — В соседней палате, — сказала она наконец. — Ему наложили швы, срастили рёбра. Он спит. Медики говорят, он поправится. Гермиона выдохнула — так, как не дышала всё это время. — Я спасла его, — сказала она, и в её голосе не было гордости. Только усталость. — Я не знаю зачем. Но я спасла. Джинни сжала её руку. — Ты спасла человека, — сказала она. — Это всегда правильно. Гермиона открыла глаза и посмотрела на подругу. В глазах Джинни были слёзы — и облегчение, и тревога, и что-то ещё, чего Гермиона не могла разобрать. — Он ненавидит меня, — прошептала Гермиона. — Все эти годы. А я… — Ты спасла его, — повторила Джинни. — Неважно, что было раньше. Важно, что ты сделала сейчас. Гермиона молчала, глядя в потолок. Где-то в соседней палате, за тонкой стеной, лежал Драко Малфой. Она чувствовала его — не так, как раньше, не жаром, не болью. Теплом. Спокойствием. Будто нить, которая связала их в том переулке, всё ещё тянулась между ними, тонкая и прочная. — Я чувствую его, — сказала она тихо. — Это странно. Джинни не ответила. Она только погладила Гермиону по руке и поправила одеяло. — Отдыхай, — сказала она. — Завтра будет новый день. Гермиона кивнула. Сил не было даже на то, чтобы спросить, который час. Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений — тяжёлый, глубокий, без снов. Но перед тем, как тьма сомкнулась над ней, она почувствовала: где-то рядом, за стеной, он тоже спит. И в его сне — или в её — они снова были вместе, в том белом свете, где не было слов, только тепло и покой.