Тьма

Лечебница Колдбьёрна была маленькой — каменное здание в два этажа, прилепленное к склону горы, с узкими окнами и низкими потолками. Внутри пахло травами, воском и чем-то сладковатым — возможно, успокоительным зельем, которое местные целители добавляли в светильники. Коридоры были узкими, и когда в них собиралось больше трёх человек, становилось тесно. Макгонагалл вышла в общий зал, где собрались те, кто ждал новостей. Джинни сидела на деревянной скамье у стены, обхватив себя руками. Её глаза были красными, но она держалась — прямая спина, сжатые губы, никаких слёз. Рядом с ней, на соседней скамье, расположились Блейз и Панси. Блейз сидел, откинувшись на стену, и смотрел в потолок, делая вид, что ему всё равно, но его пальцы нервно барабанили по колену. Панси кусала губы, её лицо было бледным, и она то и дело бросала взгляды в коридор, где скрылись медики с Теодором. Ханна Абботт сидела в углу, сжимая в руках чью-то мантию — кажется, Сьюзан. Её глаза были опухшими от слёз. Рядом с ней сидели две когтевранки — подруги Полумны, — которые выглядели растерянными и испуганными. Макгонагалл остановилась посередине комнаты. Свет от масляной лампы падал на её лицо, делая черты резкими, почти суровыми. Но голос был мягче, чем обычно. — Я понимаю, что вы волнуетесь, — сказала она. — Все вы. Но сейчас лучшее, что вы можете сделать для своих друзей — это дать медикам спокойно работать. — Я не уйду, — сказала Панси, и её голос дрогнул. — Теодор без сознания. Я должна быть рядом, когда он очнётся. — Он очнётся, — твёрдо сказала Макгонагалл. — Медики говорят, что его состояние стабильно. Как и состояние остальных. С ними всё будет хорошо. — А если нет? — спросил Блейз, и его ленивая маска на секунду спала, обнажив усталость и тревогу. — Если нет, мы будем действовать по обстоятельствам, — ответила Макгонагалл. — Но сейчас — идите в гостевой дом. Отдохните. Выспитесь. Завтра вам предстоит экскурсия, и я не хочу, чтобы кто-то из вас свалился от усталости. — Экскурсия? — Джинни подняла голову. — После всего, что случилось? — Жизнь продолжается, мисс Уизли, — сказала Макгонагалл. — И чем быстрее мы вернёмся к нормальной жизни, тем лучше для всех. Она обвела взглядом комнату. — Я даю вам слово, что с вашими друзьями всё будет в порядке. А теперь — идите. Панси хотела возразить, но Блейз тронул её за плечо. — Пойдём, — сказал он тихо. — Она права. Мы здесь только мешаем. Панси поднялась, бросила последний взгляд в коридор и вышла. Блейз пошёл за ней. Ханна, всхлипнув, поднялась следом, увлекая за собой когтевранок. Джинни задержалась у двери, посмотрела на Макгонагалл. — С ней всё будет хорошо? — спросила она. — С Гермионой? — Всё будет хорошо, — повторила Макгонагалл. — Я обещаю. Джинни кивнула и вышла. В комнате стало тихо. Макгонагалл постояла несколько секунд, глядя на пустые скамьи, потом повернулась и пошла за остальными к выходу.

__________________________________

Ей снился снег. Белый, бесконечный, падающий с неба крупными хлопьями. Она стояла посреди пустого поля, и снег укрывал её с головой, но ей не было холодно. Только тихо и спокойно. Так спокойно, что она почти растворилась в этой тишине, стала частью снегопада, частью ночи. А потом — голос. — Гермиона… Тихий, хриплый, почти незнакомый. Но она узнала его сразу. Она всегда узнавала его — даже когда не хотела. Но сейчас он произнёс её имя. В первый раз. Не «Грейнджер», не «грязнокровка». Просто — Гермиона. — Гермиона… больно… Она открыла глаза. В комнате было темно. Луна не пробивалась сквозь узкое окно, и только слабый свет из коридора падал на дверь, очерчивая её золотистым прямоугольником. Где-то рядом, за стеной, кто-то стонал — глухо, сдавленно, как зверь, попавший в капкан. Она знала этот голос. Она уже слышала его сегодня — в переулке, когда держала его голову на коленях. И сейчас он звучал так же: слабо, прерывисто, на грани слышимого. — Гермиона… Не в комнате. В голове. Или в сердце. Она не могла понять. Но знала: он зовёт. Не словами — телом, болью, тем странным жаром, который всё ещё пульсировал на её запястье. Она села на кровать. Тело болело — каждое движение отдавалось тупой пульсацией в висках, в груди, в сломанных ногтях, которыми она впивалась в лёд. Но она не обращала внимания. Она знала, что должна идти. Тихо, чтобы не разбудить никого в соседних палатах, она спустила ноги с кровати. Пол был ледяным, и она поёжилась, но не остановилась. Накинула мантию — чужую, больничную, слишком большую — и вышла в коридор. Коридор был пуст. Светильники горели через один, и тени от них плясали на стенах, как живые. Где-то капала вода — размеренно, бесконечно, как отсчёт времени, которого у неё не было. Гермиона пошла на голос — туда, где он был громче, где больнее. Дверь в палату Драко была приоткрыта. Она заглянула внутрь. Он лежал на кровати, свернувшись в комок. Простыни сбились, одеяло сползло на пол. Его лицо было бледным, мокрым от пота, и он что-то шептал — неразборчиво, прерывисто, одно и то же слово, которое она не могла разобрать. Пальцы сжимали край подушки так сильно, что костяшки побелели. Всё его тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть. Он не плакал. Он не всхлипывал. Он просто лежал, сжавшись, и дрожал — мелкой, нервной дрожью, которая сотрясала всё тело, от плеч до кончиков пальцев. Гермиона вошла. Она не знала, что делает. Не знала, зачем пришла. Но она подошла к его кровати, и он почувствовал её — замер на секунду, перестал дрожать, а потом медленно поднял голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было слёз. Не было жалости к себе. Было что-то другое — пустота, которая вдруг наполнилась чем-то живым. Он смотрел на неё так, будто она была единственным, что удерживало его на этом свете. Будто без неё он бы уже рассыпался на части. — Гермиона, — выдохнул он, и это не было вопросом. Это было признанием. Она здесь. Она пришла. Она села на край кровати, и он сразу же — без слов, без просьб, без колебаний — придвинулся к ней. Уткнулся лицом в её плечо, в её шею, вжался так сильно, как будто хотел стать её частью. Его руки обхватили её — неловко, потому что одно плечо болело, потому что рёбра были сломаны, — но он не отпускал. Она почувствовала, как его дыхание — горячее, прерывистое — обжигает кожу. Как его пальцы вцепились в её мантию, в ткань, в неё саму. Как всё его тело дрожит, но уже не от боли — от чего-то другого. От того, что он наконец-то не один. — Не уходи, — прошептал он, и голос его сорвался. — Пожалуйста. Не уходи. Она не ответила. Она просто обняла его — осторожно, потому что боялась сделать больно, но крепко, потому что чувствовала, как он в этом нуждается. Её рука легла на его затылок, пальцы запутались в светлых, спутанных волосах. Он замер. А потом выдохнул — так, как будто держал этот выдох внутри годами. — Всё болит, — сказал он, и его голос был глухим, приглушённым её плечом. — Душа болит. Представляешь, у меня есть душа. Она не знала, смеяться или плакать. В его голосе не было жалости к себе — только удивление. Как будто он сам только что обнаружил в себе что-то, чего не замечал раньше. — Всегда была, — тихо сказала она. — Я не знал, — ответил он. — Думал, вырезали ещё в детстве. Отец говорил, что Малфоям душа не нужна. Гермиона ничего не сказала. Она просто гладила его по волосам, медленно, успокаивающе, и чувствовала, как его тело постепенно расслабляется. Как напряжение уходит — не сразу, не полностью, но уходит. — Ты пришла, — сказал он, и в его голосе было удивление. Как будто он не верил, что она здесь. Как будто боялся, что это сон. — Я здесь, — ответила она. — Я не уйду. Он прижался сильнее. Его руки обхватили её талию, и она почувствовала, как его пальцы дрожат — уже не от боли, от благодарности. — Гермиона, — прошептал он, и это имя в его устах звучало иначе. Не как насмешка, не как вызов. Как молитва. Она не ответила. Она просто сидела, держа его, и смотрела в окно, где за снегом мерцали далёкие звёзды. В дверях, в тени, стоял Теодор. Он не спал. Он вышел в коридор, когда услышал шаги, и замер, увидев их. Гермиону, сидящую на краю кровати Драко. Драко, прижавшегося к ней, как к единственному источнику света в кромешной тьме. Теодор ничего не сказал. Он постоял несколько секунд, глядя на них, потом отвернулся к окну, где в темноте мерцали звёзды. Он не осудил. Не удивился. Он просто понял. А Гермиона сидела, обнимая Драко, и чувствовала, как его пальцы сжимают ткань её мантии. Как он цепляется за неё — не словами, не просьбами, а всем телом, каждой клеткой, каждым вздохом. Она не отпускала.

__________________________________

Макгонагалл пришла рано — когда серое норвежское утро только начало пробиваться сквозь тучи, окрашивая снег в болезненно-бледные тона. Её шаги гулко разносились по пустому коридору лечебницы, и эхо замирало где-то в конце, за дверью, за которой спали те, кто ещё не проснулся. Она прошла по палатам, заглянула в каждую. Гермиона уже не спала — сидела на кровати, поджав колени к груди, и смотрела в окно. Джинни, которая прибежала на рассвете и всю ночь просидела в кресле у её кровати, дремала, уронив голову на сложенные руки. — Мисс Грейнджер, — тихо сказала Макгонагалл. — Как вы себя чувствуете? — Хорошо, — ответила Гермиона. — Устала, но хорошо. — Медики сказали, вы можете выписаться сегодня, — кивнула Макгонагалл. — Но сначала я хочу поговорить со всеми вами. Через полчаса в общей комнате собрались все пострадавшие. Это была небольшая светлая комната с низким потолком и тремя узкими окнами, выходящими на горы. В углу стояла старая печка, в которой потрескивали дрова, и воздух был тёплым, с запахом дыма и мяты. На деревянном полу лежали домотканые коврики, на стенах висели норвежские пейзажи — фьорды, горы, леса, — и от этого комната казалась почти уютной. Почти. Гермиона сидела на скамье у окна, прислонившись плечом к стене. Её мантия была чужой, больничной, слишком широкой, и она куталась в неё, как в одеяло. Запястье больше не болело, но там, под кожей, она чувствовала странное тепло — не жар, нет, что-то другое. Спокойное. Живое. Драко сидел напротив, на другой скамье, у дальней стены. Его голова была перевязана, правая рука висела на перевязи, и он смотрел в пол, не поднимая глаз. Его лицо было бледным, но уже не восковым, как ночью, — к нему вернулся слабый румянец, и дышал он ровнее. Только пальцы левой руки, лежавшие на колене, чуть заметно дрожали. Теодор сидел рядом с Драко, чуть поодаль. На нём была своя одежда — он пришёл в себя раньше других и успел переодеться. Его лицо было спокойным, почти непроницаемым, но в глазах, когда он смотрел на Драко, мелькало что-то — понимание? тревога? Он ничего не говорил, просто сидел, положив руки на колени, и ждал. Сьюзан Боунс сидела между Ханной и Эрни, которые пришли вместе с ней и заняли места по бокам, как стражи. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но она держалась прямо и даже попыталась улыбнуться, когда заметила взгляд Гермионы. Улыбка вышла слабой, но искренней. Полумна Лавгуд сидела на подоконнике, поджав под себя ноги. Она смотрела в окно на горы, и её глаза были ясными, как всегда. На шее у неё болтались очки-спеклспекы, а в волосах, как обычно, запуталось перо. Она не выглядела больной — скорее, задумчивой. В комнате было тихо. Только печка потрескивала, да где-то за стеной слышались шаги медиков. Макгонагалл встала посередине, сложив руки за спиной. Её лицо было серьёзным, но без привычной строгости. — Я знаю, что прошлая ночь была тяжёлой для всех вас, — начала она. — Но мне нужно понять, что произошло. Что вы видели? Что вы чувствовали? Тишина. Гермиона смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Драко — в пол. Теодор — в окно. Сьюзан сжала пальцы Ханны. Полумна перевела взгляд с гор на потолок, где трещина в штукатурке напоминала ветку дерева. Макгонагалл ждала. — Это важно, — сказала она мягко. — Не для меня. Для вас. — Я видел свет, — сказал Теодор, не поворачивая головы. Его голос был ровным, почти безразличным, но Гермиона заметила, как его пальцы на секунду сжались. — Белый. Он был везде. — Я тоже, — тихо сказала Сьюзан. — Свет. И ещё… я слышала голос. Не знаю, чей. Он сказал, что всё будет хорошо. — Мужской? — спросила Макгонагалл. — Женский? — Не помню, — ответила Сьюзан, и в её голосе послышалось сомнение. — Просто… голос. Спокойный. — Я слышала, — сказала Полумна, и все повернулись к ней. Она смотрела на трещину на потолке, и её глаза были полузакрыты. — И видела. Нить. Она тянулась от меня к нему, — она кивнула в сторону Драко. — И к ней, — кивнула в сторону Гермионы. — И к другим. Она была тонкой, но прочной. Как паутина, только светлая. Макгонагалл перевела взгляд на Драко. — Мистер Малфой? Драко молчал. Его пальцы сжимали край скамьи, и Гермиона видела, как побелели костяшки. Он не поднимал глаз. — Мистер Малфой, — повторила Макгонагалл. — Что вы видели? — Свет, — сказал он наконец. Голос его был глухим, почти без интонаций. — И всё. — Вы слышали голос? — Не помню. Гермиона почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Она знала, что он врёт. И он знал, что она знает. Макгонагалл посмотрела на Гермиону. — Мисс Грейнджер? Гермиона подняла глаза. Она могла сказать правду. Могла рассказать про свет, про голос, про то, как бежала по снегу, как держала его голову на коленях. Но она посмотрела на Драко — на его опущенные плечи, на его сжатые кулаки, на то, как он замер в ожидании её слов, — и поняла: не сейчас. — Я видела свет, — сказала она. — И слышала голос. Но я не знаю, что это было. И почему. Макгонагалл смотрела на неё долгим, внимательным взглядом. Гермиона выдержала его, хотя внутри всё дрожало. — Больше никто ничего не помнит? — спросила Макгонагалл, обводя взглядом комнату. Молчание. Никто не добавил ни слова. Сьюзан опустила глаза. Теодор отвернулся к окну. Полумна закрыла глаза и улыбнулась своим мыслям. — Хорошо, — сказала Макгонагалл. — Если вспомните что-то ещё — дайте мне знать. Она поднялась и вышла. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком. В комнате повисла тишина — но не пустая, не спокойная. Она была тяжёлой, как одеяло, которое накрыло всех разом. Гермиона смотрела на Драко. Он не поднимал глаз. Она знала, что он чувствует — благодарность, стыд, страх. И что-то ещё, чему она не могла дать названия. Она хотела что-то сказать, но не знала, какие слова подойдут. И промолчала. Теодор первым поднялся со скамьи. Он посмотрел на Драко, потом на Гермиону, потом на дверь, за которой скрылась Макгонагалл. Ничего не сказал — просто вышел, закрыв за собой дверь. Сьюзан поднялась следом, поддерживаемая Ханной. Эрни пошёл за ними, бросив на Гермиону короткий обеспокоенный взгляд. Полумна спрыгнула с подоконника, надела очки-спеклспекы и вышла, напевая что-то себе под нос. Её голос затих в коридоре, и снова стало тихо. В комнате остались трое. Гермиона сидела на своей скамье, не двигаясь. Драко — напротив, на другой скамье, всё так же глядя в пол. И Джинни — в кресле у стены, там, где сидела с самого утра, сжавшись в комок и обхватив себя руками. Джинни не ушла. Она смотрела на Гермиону, потом на Драко, и её глаза были широко раскрыты. Она не понимала, что происходит. Она знала, что прошлой ночью Гермиона спасла Малфоя. Знала, что они были в переулке одни. Но то, что происходило сейчас — эта странная, тяжёлая тишина, этот взгляд, которым обменялись Гермиона и Драко, — было чем-то другим. Чем-то, чему она не могла найти объяснения. Она хотела спросить. Хотела встать и вывести Гермиону, увести её подальше. Но что-то удерживало её на месте. Может быть, то, как Драко сидел — сломленный, беззащитный, без своей обычной маски высокомерия. Может быть, то, как Гермиона смотрела на него — не с ненавистью, не с жалостью, а с чем-то, что Джинни видела в первый раз. Она молчала. И слушала. — Зачем ты соврала? — спросил Драко тихо, не поднимая головы. — А зачем ты? — ответила Гермиона. Он промолчал. — Потому что это не их дело, — сказала она. — Не сейчас. Драко поднял голову. Их взгляды встретились. — Спасибо, — сказал он. Гермиона кивнула. Она встала, и только тогда Джинни увидела, как дрожат её руки. Как она сжимает край мантии, чтобы скрыть эту дрожь. — Пойдём, — сказала Гермиона, не глядя на Джинни, но обращаясь к ней. Джинни поднялась. Ноги были ватными. Она сделала шаг, другой, и только когда они вышли в коридор, позволила себе выдохнуть. — Что это было? — прошептала она, хватая Гермиону за руку. Гермиона остановилась. Посмотрела на неё — устало, спокойно, чуть виновато. — Не знаю, — сказала она. — Но, кажется, это только начало. Она пошла дальше, и Джинни осталось только идти следом. А в комнате, на скамье у стены, Драко сидел один. Он смотрел на дверь, за которой исчезла Гермиона, и чувствовал, как запястье всё ещё горит.

__________________________________

Вернувшись в палату, Гермиона села на кровать и уставилась в окно. Свет от улицы пробивался сквозь тонкую занавеску, ложился на пол светлыми полосами. Джинни сидела на краю кровати Гермионы, сжав руки на коленях, и смотрела на подругу. — Ты как вообще? — Не знаю, — честно ответила Гермиона. — Всё как-то… странно. — Ты про Малфоя? Гермиона не ответила, но молчание было красноречивее любых слов. — Ладно, — Джинни не стала настаивать. — Не хочешь — не говори. Но, может, тебе стоит перевязать запястье? Оно красное. Гермиона посмотрела на руку. Джинни была права: кожа на запястье всё ещё горела, хотя боль давно прошла. — Ты выглядишь так, будто не спала всю ночь, — сказала Джинни. — Хотя тебе нужен отдых. — Я не могу уснуть, — ответила Гермиона. — Всё время кажется, что что-то должно случиться. — Ничего не случится, — Джинни попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Медики сказали, все в порядке. — Я знаю, — Гермиона сжала край одеяла. — Но всё равно. Джинни хотела что-то добавить, но в дверь постучали. Медсестра заглянула в палату. — Мисс Грейнджер? Вам нужно сменить повязку на запястье. Пройдите в перевязочную, пожалуйста. — Я с тобой, — сказала Джинни, но Гермиона покачала головой. — Отдохни. Я быстро. Она вышла в коридор и направилась в конец здания, где находилась перевязочная. Дверь была приоткрыта, и Гермиона уже хотела войти, как услышала шаги внутри. Она замерла, прислушалась. — Я не нуждаюсь в помощи, — раздался глухой, раздражённый голос Драко. — Мистер Малфой, у вас повязка сбилась, — спокойно ответила медсестра. — Если не перевязать, рана может открыться. — Я сказал: не нуждаюсь. — Как хотите, — голос медсестры стал холоднее. — Но если вы сорвёте швы, винить будете только себя. Послышались удаляющиеся шаги — медсестра вышла через другую дверь. Гермиона постояла секунду, собираясь с духом, потом толкнула дверь, зашла внутрь и замерла. Драко стоял у раковины, спиной к двери. Его рубашка была расстёгнута, и она видела бинты, которые опоясывали его грудь, и пластырь на ключице, и синяки, проступающие сквозь белую ткань. Он смотрел на своё отражение в маленьком зеркале над раковиной и, казалось, не замечал её. Пальцы его левой руки лежали на краю раковины, и они дрожали. Гермиона хотела выйти — тихо, незаметно, — но он повернулся. Их взгляды встретились. Тишина была тяжёлой, почти осязаемой. Она слышала, как капает вода из крана. Как стучит её сердце. Как он дышит — неровно, с паузами, будто каждое дыхание давалось с трудом. — Медики сказали, что мне нужно перевязать запястье, — сказала Гермиона ровно. — Но я могу подождать. — Заходи, — сказал он. — Мне всё равно. Она подошла к раковине, встала рядом. Взяла бинт из корзины с чистыми принадлежностями и начала аккуратно обматывать запястье. Он смотрел на её руки — на то, как ловко она накладывает повязку, как пальцы касаются красной кожи. — Ты умеешь, — заметил он. — Приходилось, — ответила она, не поднимая глаз. Они молчали. Тишина была тяжёлой, но не враждебной. — Я… — начал он и замолчал. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, и голос её прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Живу, — ответил он, и в его голосе не было цинизма. Только усталость. Он смотрел на неё, и она видела, как он борется с собой. Как слова застревают в горле. Как он хочет сказать что-то — и не может. — Спасибо, — выдохнул он наконец. Слово прозвучало глухо, почти сердито, но она знала — не со зла. От беспомощности. — Не за что, — ответила она. — Нет, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то — боль? Стыд? — Ты спасла мне жизнь. А я… я тебя называл… — Не надо, — перебила она. — Я всё понимаю. Он посмотрел на неё, и она улыбнулась — едва заметно, уголками губ. — Я принимаю твои извинения, — сказала она. — Даже если ты их не произносил. Повисла пауза. Он всё ещё смотрел на неё, и она чувствовала, что он хочет спросить о чём-то. О чём-то, что мучило его сильнее, чем сломанные рёбра. — Гермиона, — сказал он, и это имя в его устах всё ещё звучало непривычно, но уже не было чужим. — Ты… давно? Она не поняла. — Что — давно? Он кивнул на её запястье, туда, где под рукавом больничной мантии скрывалась красная кожа. — Это. Жар. Когда началось? Она замерла. Вопрос повис в воздухе, и она почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Она не хотела отвечать. Не хотела признаваться даже себе. Но он смотрел на неё — без насмешки, без высокомерия, — и она поняла, что не может солгать. — С того момента, — сказала она тихо. — Когда ты коснулся меня в Большом зале. Взял за галстук. Он молчал. Его лицо ничего не выражало, но она видела, как побелели его пальцы, сжимающие край раковины. — Наверное, — добавила она, не уверенная в своих словах. — Я не знаю точно. Может, раньше. Но я почувствовала тогда. Впервые. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она никогда не видела. Не ненависть. Не презрение. Понимание. — Я тоже, — сказал он, и голос его сорвался. — Тогда. Когда взял за галстук. Я почувствовал… что-то. Не жар. Не боль. Что-то другое. Я не знал, что это. Думал, злость. — А теперь? — спросила она. Он не ответил. Отвёл взгляд, посмотрел в окно, где за снегом мерцало бледное утреннее небо. — Теперь знаю, что это не злость, — сказал он тихо. Они молчали. Каждый думал о своём, но об одном и том же. — Ты поэтому бежала? — спросил он, не глядя на неё. — В переулок. Ты почувствовала? — Да, — сказала она. — Я чувствовала. Боль. Страх. Я не знала, что это. Он кивнул, и в этом кивке было что-то. Она закончила перевязку, убрала руки. Развернулась, чтобы уйти. И в тот же миг он шагнул вперёд и коснулся её руки. Не сильно. Едва заметно. Просто кончиками пальцев — там, где запястье, где жар. Искра. Тонкая, как нить. Маленькая, белая, почти невидимая — она пробежала между ними, заставив обоих вздрогнуть. Гермиона почувствовала тепло, которое разлилось по руке, поднялось к плечу, к сердцу. Она замерла. Он тоже. Они смотрели друг на друга — секунду, две, три. — Что это? — спросил он, и в голосе его не было страха. Только холодное, почти требовательное любопытство. — Понятия не имею, — ответила она, убирая руку. Гермиона вышла, оставив его одного в перевязочной. Драко стоял, глядя на дверь, и чувствовал, тепло. Он поднёс руку к глазам. Кожа была чистой. Ни следа, ни покраснения. Но под пальцами, когда он провёл по вене, чувствовал тепло, теперь не жар, который мучал его неделями.