Тьма

Ей снился снег. Не тот, что падал за окнами гостевого дома — мягкий, пушистый, почти невесомый. Другой. Тяжёлый, мокрый, он падал крупными хлопьями, залепляя глаза, оседая на плечи, забираясь под воротник пижамы. Она стояла посреди бесконечного поля, и белая пелена уходила за горизонт, сливаясь с таким же белым небом. Ни гор, ни деревьев, ни домов — только снег и тишина. Тишина, которая давила на уши, как вода на глубине. Он стоял напротив. В нескольких шагах. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и глаза — серые, как небо над ними — смотрели на неё без привычной насмешки. Просто смотрели. — Гермиона, — сказал он. Голос был тихим, но в тишине поля слышался отчётливо, как удар колокола. — Драко, — ответила она, и её дыхание вырвалось облачком пара и тут же растворилось. Он развернулся и пошёл. Сначала медленно, потом быстрее. Снег под его ногами не скрипел — он поглощал звуки, делал мир ватным, нереальным. — Драко! — крикнула она, но он не обернулся. — Драко, стой! Она рванулась вперёд, но снег был глубоким — выше колена, — и ноги вязли, тонули, не давали двигаться. Она падала, поднималась, снова падала. А он уходил. Его фигура становилась всё меньше, пока не превратилась в точку на горизонте, а потом и точка исчезла, растворилась в белой пустоте. — Не уходи! — закричала она, и крик сорвал горло. — Пожалуйста! Тишина. Она проснулась с криком, зажав рот ладонью, и долго не могла понять, где находится. Комната тонула в темноте — только луна светила в окно, отбрасывая на пол бледные, дрожащие прямоугольники. Шторы не были задёрнуты, и ветки деревьев за стеклом качались, роняя тени на стены. Тени были похожи на пальцы, которые тянулись к ней. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было прерывистым, рваным. Простыни сбились в комок, пижама промокла от пота, и по щекам текли слёзы — горячие, солёные, неудержимые. Она не помнила, когда плакала в последний раз. Может, никогда. Или так давно, что это было в другой жизни. Джинни заворочалась на своей кровати, но не проснулась. Только вздохнула во сне, повернулась на другой бок, и её рыжие волосы рассыпались по подушке, как пламя в темноте. Гермиона сидела, обхватив колени руками, и не могла остановить слёзы. Сон был таким реальным — она чувствовала холод снега на лице, тяжесть мокрой одежды, пустоту, которая разливалась в груди, когда он уходил. И эту пустоту она чувствовала до сих пор. Запястье горело. Не жаром — чем-то другим. Тревогой. Страхом. Не её — его. Она чувствовала, как он мечется в темноте своей комнаты, как не может найти места, как его сердце колотится в такт её сердцу. Она чувствовала, что он тоже проснулся. Что он чувствует её слёзы. Она не успела встать. Дверь в комнату открылась бесшумно — даже петли не скрипнули, — и в проёме показался Драко. Луна светила ему в спину, и его лицо было в тени, но она видела его глаза — встревоженные, ищущие. На нём была только пижамная рубашка, расстёгнутая почти до пояса, и штаны, низко сидящие на бёдрах. Он выглядел так, будто вскочил с кровати и бежал, не помня себя. — Гермиона, — сказал он шёпотом, и это имя прозвучало как самый дорогой звук в этом мире. Она не дала ему договорить. Она встала, и ноги подкосились, и она упала бы, если бы он не подхватил её. Она уткнулась лицом в его грудь, чувствуя под щекой ткань рубашки, тепло его тела, запах — мыло, дым, что-то ещё, что было только его. Он пах ночью и тревогой. — Ты уходил, — прошептала она в его плечо. — Я бежала за тобой, а ты не оборачивался. Я кричала, а ты не слышал. И снег. Везде снег. Я тонула в нём. Он обнял её. Крепко. Так, что она почувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко. Одной рукой он прижимал её к себе, другой гладил по волосам, и этот жест был таким нежным, таким неожиданным для него, что у неё внутри всё сжалось. — Я здесь, — сказал он тихо. — Я никуда не ушёл. И не уйду. Слышишь? Никогда. Она подняла голову, посмотрела на него. Слёзы всё ещё текли по щекам, и он вытер их большими пальцами — осторожно, как будто боялся сделать больно. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них горел тот самый свет — не жар, не боль, что-то другое. Что-то, что заставляло её сердце биться чаще. — Это был просто сон, — сказал он. — Просто сон. А я здесь. Реальный. Живой. И никуда не денусь. — Я знаю, — всхлипнула она. — Но мне было так страшно. Я думала, что потеряла тебя. — Мне тоже было страшно, — признался он, и в его голосе не было стыда. — Когда я почувствовал твой страх… я думал, что случилось что-то ужасное. Я бежал сюда, не помня себя. Споткнулся о порог, чуть не упал. — Ты пришёл, — сказала она. — Всегда приду, — ответил он. Он прижал её к себе снова, и она обвила руками его талию, чувствуя, как его сердце постепенно успокаивается, входит в ритм с её сердцем. Они стояли в темноте, обнявшись, и никто не мешал им. Джинни спала, не просыпаясь. В комнате было тихо — только ветер за окном напевал свою бесконечную песню, да где-то вдалеке хлопнула дверь. — Не уходи, — прошептала она в его плечо. — Никуда не уйду, — ответил он. Она почувствовала, как его губы коснулись её макушки — лёгко, почти невесомо. Поцелуй, который ничего не значил для постороннего, но для неё значил всё. — Ложись спать, — сказал он. — Я побуду здесь. — А если тебя увидят? — Не увидят, — ответил он. — Я буду тихо. Как мышь. Она покачала головой, взяла его за руку — его пальцы были холодными, но под ними пульсировало тепло — и отвела к своей кровати. — Сиди здесь, — сказала она, укладываясь. — Пока я не усну. Он сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и она почувствовала, как он напряжён. Она положила голову ему на колени, и его пальцы снова запутались в её волосах — медленно, успокаивающе. Это было так уютно, так безопасно, что она почувствовала, как страх отступает, как слёзы высыхают, как дыхание выравнивается. Она закрыла глаза. В комнате было тихо. Луна сдвинулась, и её свет упал на стену, рисуя причудливые узоры. Ветер стих, и деревья за окном замерли. Только сердце Драко билось где-то над её ухом, и этот звук был лучше любой колыбельной. Дверь в комнату снова приоткрылась. На пороге стоял Теодор — бледный, растрёпанный, в мятой пижаме. Его волосы торчали во все стороны, под глазами залегли тени, и он выглядел так, будто не спал несколько ночей подряд. Он посмотрел на Гермиону, потом на Драко, потом на их сплетённые тени на стене. — Мне тоже снилось, — сказал он шёпотом, и его голос был глухим, как из-под воды. — Я чувствую, что вы не спите. — Что тебе снилось? — спросил Драко, не прекращая гладить Гермиону по волосам. — Лица, — ответил Теодор. — Предки. Они говорили, что я должен искать не в книгах, а в себе. В крови. Я проснулся с горящими пальцами. Они светились. Белым. Как в переулке. Он прислонился к стене, закрыл глаза. Его пальцы — Драко заметил — всё ещё слабо светились в темноте. — Ты в порядке? — спросил Драко. — Не знаю, — ответил Теодор. — Но я не хочу быть один. Со своими страхами. Со своими снами. — Ты не один, — сказал Драко. Теодор кивнул, не открывая глаз. Свет на его пальцах медленно угасал. — Ладно, — сказал он. — Я пойду. Может, ещё посплю. Хотя вряд ли. Он вышел, закрыв за собой дверь. В комнате снова стало тихо. Гермиона открыла глаза, посмотрела на Драко. — Ты тоже иди, — сказала она. — Уже поздно. — Ты уснёшь? — спросил он. — С тобой — да, — ответила она. Он наклонился, поцеловал её в лоб. Губы были тёплыми, и этот поцелуй задержался дольше, чем нужно. Потом он поднялся и направился к двери. В дверях он столкнулся с Джинни. Она сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела на них. В полумраке её лицо было серьёзным, но не злым. Она не спала. Может, проснулась от крика Гермионы. Может, не спала вообще. — Это связано с тем, о чём вы молчите? — спросила она тихо. Её голос не дрожал. Он был спокойным, ровным. Гермиона и Драко переглянулись. — Да, — ответила Гермиона. Джинни кивнула, откинулась на подушку и закрыла глаза. — Спите, — сказала она. — Завтра разберёмся. Драко вышел. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Гермиона легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Простыни были холодными, но тепло от его рук ещё оставалось на её волосах, на лбу, на щеках. Запястье пульсировало — слабо, едва заметно, как далёкий маяк в ночи. Она заснула под утро, и сны не вернулись. Только тишина. И тепло.

__________________________________

Утро четвёртого дня встретило их серым небом и мелким снегом, который падал тихо, почти незаметно, оседая на крышах и подоконниках тонкой белой пыльцой. Свет едва пробивался сквозь тучи, и мир за окнами казался выцветшим, обесцвеченным, как старая фотография, которую забыли на солнце. Горы на горизонте растворились в дымке, и только их смутные очертания угадывались там, где небо встречалось с землёй. Гермиона спустилась к завтраку с тяжёлой головой и кругами под глазами. Она почти не притронулась к еде — только пила горячий шоколад, сжимая кружку обеими руками, чтобы согреть пальцы. Пар поднимался над тёмной поверхностью, запотевал её щёки, и она смотрела в эту дымку, не видя ничего вокруг. Джинни сидела рядом и не задавала вопросов. Гарри бросил на неё обеспокоенный взгляд, но тоже промолчал. Рон сидел на другом конце стола, не глядя в её сторону. За слизеринским столом Драко выглядел не лучше. Он пил кофе и смотрел в окно, и его лицо было бледным, осунувшимся. Свет падал на его скулы, делая их резкими, почти болезненно острыми. Панси пыталась заговорить с ним, наклоняясь слишком близко, но он не отвечал. Его пальцы сжимали чашку так, что костяшки побелели. Гермиона смотрела на него через весь зал, и запястье пульсировало в такт сердцу.

__________________________________

После завтрака наследники собрались в маленькой гостиной на втором этаже. Теодор закрыл дверь на щеколду — металлический язычок вошёл в паз с глухим, окончательным щелчком, отрезая их от остального мира. Полумна опустила шторы, и комната погрузилась в полумрак. Только камин горел, отбрасывая на стены пляшущие тени, которые двигались в такт пламени, как живые. Сьюзан села на диван, прижимая к груди свой чёрный амулет. Камень тускло мерцал в свете огня, и его пульсация — слабая, едва заметная — вторила биению её сердца. Гермиона опустилась рядом, чувствуя, как пружины дивана прогибаются под её весом. Драко остался стоять у камина, прислонившись плечом к каменной кладке. Тепло от огня лизало его спину, но он, казалось, не замечал его. — Нам нужно вернуться к кругу, — сказал он, не тратя времени на приветствия. Его голос был тихим, но в тишине комнаты каждое слово звучало отчётливо, как удар. — Сегодня ночью. — Ты уверен? — спросил Тео. Он сидел в кресле у окна, и его пальцы, лежащие на коленях, слабо светились в полумраке. Свет был бледным, почти невидимым, но он был — тот самый белый свет, который они видели в переулке. — После вчерашнего профессора настороже. — Потому и нужно, — ответил Драко. — Мы должны понять, что это за место. Почему нас туда тянет. Почему амулеты активировались именно там. — Я согласна, — сказала Сьюзан. Её голос был тихим, но твёрдым. — Когда я была у озера, я чувствовала то же, что и у круга. Только слабее. Круг — центр. Там самое сильное место. Она провела пальцами по амулету, и камень на мгновение вспыхнул — ярко, как уголёк. — Луна? — Гермиона повернулась к ней. Полумна сидела в кресле у стены, поджав ноги. Её глаза в свете камина казались почти прозрачными, и она смотрела не на них — сквозь них, куда-то в пространство, где видела только она. Её губы были чуть приоткрыты, и она дышала медленно, глубоко, как будто прислушивалась к чему-то, что было за гранью слышимого. — Нити там толще, — сказала она наконец. — Ярче. Они тянутся от круга к горам, к озеру, к деревне. И к нам. — К нам? — переспросил Теодор. — Да, — Полумна перевела взгляд на него. — Когда мы там, связь становится сильнее. Я чувствую вас. Не слова — кожей. Вы тоже чувствуете, просто не понимаете этого. Она замолчала, и в тишине стало слышно, как потрескивают поленья, как где-то за стеной скрипнула половица. — И что мы чувствуем? — спросил Драко. — Страх, — ответила Полумна. — И надежду. И неуверенность. И ещё… что-то, чему нет названия. Что-то древнее. Оно было здесь задолго до нас и будет после. В комнате повисла тишина. Только камин потрескивал, да за окном ветер шуршал снегом, бросая его в стёкла. — Значит, идём, — подвёл итог Теодор. — Вопрос: как отпроситься у профессоров? — Нам нужно, чтобы никто не хватился, — сказала Гермиона. — Мы должны придумать причину, почему нас не будет в комнатах. Она провела рукой по лицу, чувствуя, как под пальцами пульсирует усталость. — Скажем, что хотим посмотреть на звёзды, — предложил Драко. — Ночью. Это не вызовет подозрений. — А если спросят, почему все вместе? — спросила Сьюзан. — Скажем, что организовали группу, — ответил Теодор. — Любители астрономии. Макгонагалл обрадуется, что мы интересуемся наукой. Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Она не дура, — сказала Гермиона. — Но другого плана у нас нет. — А что, если пойти по одному? — спросила Сьюзан. — Рискованно, — ответил Драко. — Если кто-то попадётся, остальных не будет рядом, чтобы прикрыть. Он повернулся к камину, протянул руки к огню. Тени от его пальцев легли на стену, как когти. — Тогда идём все, — сказал Теодор. — В полночь. Собираемся у чёрного хода. — А профессора? — спросила Гермиона. — Усыпляющие чары на дверях, — сказал Драко. — Чтобы никто не вышел. — Ты умеешь? — спросил Теодор. — Нет, — ответил Драко. — Но ты, кажется, разбираешься. Теодор кивнул. Его пальцы на мгновение вспыхнули ярче — белым, холодным светом. — Умею, — признал он. — Но если нас поймают, отчислят. — Не поймают, — сказала Полумна. — Я видела. Мы дойдём. Она сказала это так спокойно, так уверенно, что никто не стал спорить. В её голосе была та тихая сила, которая не терпит возражений. — В полночь, — повторил Драко. — У чёрного хода. — И никому ни слова, — добавил Теодор. — Даже друзьям. Гермиона кивнула. Запястье пульсировало, и она чувствовала, как тепло разливается по руке, поднимается к плечу, к сердцу. Оно было чужим и родным одновременно. Они разошлись. Дверь закрылась за Теодором с мягким щелчком. Полумна вышла бесшумно, как тень. Сьюзан задержалась на пороге, посмотрела на Гермиону и Драко, но ничего не сказала. Гермиона осталась у камина. Драко стоял рядом. — Ты боишься? — спросил он тихо. — Немного, — ответила она. — А ты? — Очень, — сказал он. — Но мы должны. Она кивнула.

__________________________________

После обеда профессора объявили, что группа отправляется к заброшенному магическому маяку. Он находился в горах, в часе ходьбы от деревни, на высокой скале, откуда открывался вид на замёрзшее море. Местные рассказывали, что когда-то давно маяк зажигали магическим огнём, который был виден за сотни миль, и корабли шли на этот свет, спасаясь от штормов. Но потом магия угасла, и маяк опустел. Теперь он стоял на краю обрыва, серый, молчаливый, как старый воин, который забыл, зачем сражался. — Одевайтесь теплее, — предупредила Макгонагалл. — В горах ветер сильный. Ученики потянулись на выход, кутаясь в шарфы и натягивая капюшоны. Гермиона шла в середине группы, рядом с Джинни и Гарри. Рон держался позади, не приближаясь. Его молчание было тяжёлым, как камень, который он тащил за собой. Драко шёл впереди, среди слизеринцев. Их взгляды не встречались, но тепло на запястье пульсировало в такт шагам — ровно, настойчиво, как второй пульс. Тропа вилась между сосен, покрытых белыми шапками. Ветви низко нависали над дорогой, и иногда с них срывались комья снега, падая вниз с мягким шорохом. Воздух был таким холодным, что каждое дыхание превращалось в облачко пара, а щипало в носу так, что хотелось чихать. Солнце висело низко над горами, и его лучи не грели — только слепили, отражаясь от снега тысячами искр. Маяк показался из-за поворота неожиданно. Высокая каменная башня на краю скалы, серая, потрескавшаяся, с узкими окнами, за которыми чернела пустота. Вокруг не было ничего — только снег, ветер и далёкое море, покрытое льдом. Башня казалась живой — она дышала холодом, и этот холод был не от ветра, а откуда-то изнутри, из глубины камня. — Вот это да, — выдохнул кто-то из Когтеврана. — Жутковато, — добавил другой. Гермиона подошла к основанию башни и положила ладонь на холодный камень. Вибрация — слабая, едва заметная — пробежала по пальцам, и запястье отозвалось теплом. Камень под ладонью был шершавым, покрытым лишайником, но в глубине, под слоями времени, она чувствовала пульс. Древний, медленный, как сердце спящего великана. — Ты чувствуешь? — спросила Полумна, появляясь рядом. Её глаза в свете бледного солнца казались почти прозрачными, и она смотрела на башню не как на здание — как на живое существо. — Да, — ответила Гермиона, не отнимая руки. — Как у круга. Только слабее. — Это место силы, — сказала Полумна. — Их много в горах. Но этот маяк был построен на пересечении нитей. — Нитей? — Магических. Тех, что связывают мир. Когда-то здесь был узел. Гермиона посмотрела на башню. В её узких окнах, затянутых паутиной, ей почудилось движение — тень, которая скользнула по стене и исчезла. Ученики разбрелись по территории. Кто-то фотографировал, кто-то пытался заглянуть внутрь через узкие окна, кто-то просто стоял и смотрел на море. Профессора держались чуть поодаль, переговариваясь о чём-то своём. Драко отошёл к краю скалы, глядя на замёрзшую воду. Лёд был серым, в трещинах, и где-то далеко, у горизонта, он сливался с небом, так что нельзя было понять, где кончается вода и начинается воздух. Тепло на запястье стало сильнее, и он чувствовал, как амулет на груди нагревается, прижимаясь к коже. Тео не пошёл к маяку сразу. Он задержался на тропе, глядя, как другие ученики разбредаются по снегу, как их фигуры становятся маленькими, почти игрушечными на фоне серой каменной башни. Ветер трепал полы его мантии, и снег, сдуваемый с ветвей, падал на лицо мелкими, колючими крупинками. Он чувствовал это ещё на подходе. Тепло — не на пальцах, где оно обычно появлялось, а где-то в груди, под рёбрами, как будто внутри зажгли свечу и забыли задуть. Оно росло с каждым шагом, становилось плотнее, тяжелее. Маяк возвышался перед ним — чёрный силуэт на фоне бледного неба. Камни его были сложены так давно, что время стёрло все грани, оставив только гладкую, почти текучую поверхность, покрытую лишайником. В узких окнах, затянутых паутиной, не было стёкол — только пустота, которая смотрела на него, как глазницы древнего черепа. Тео подошёл к стене. Не к той, где стояли остальные, а к другой — северной, где тени лежали гуще и солнце не касалось камня. Он поднял руку и положил ладонь на холодную, шершавую поверхность. Камень был живым.Он понял это не сразу. Сначала — только холод, который обжёг пальцы сильнее, чем любой огонь. Потом — пульс. Медленный, глубокий, как сердцебиение спящего великана. Он чувствовал его не рукой — всем телом. Вибрация поднималась от ладони к запястью, от запястья к локтю, к плечу, к груди, и там, под рёбрами, свеча разгорелась в костёр. Свет. Он не увидел его глазами — скорее, кожей, нутром, той частью сознания, которая просыпается только в самые тёмные часы ночи. Белый, пульсирующий, он вырвался из его пальцев и ударил в камень. Камень ответил. Глухим, низким гулом, который не слышали уши — только кости. Теодор закрыл глаза. В темноте под веками он увидел их. Лица. Не одно — много. Они появлялись из мрака, как звёзды на ночном небе, и смотрели на него. Мужчины и женщины в старинных одеждах, с высокими воротниками и строгими лицами. Их глаза светились тем же белым светом, что и его пальцы. «Ты — потомок», — сказал один из них. Голос был тихим, но в нём слышалась сила, накопленная веками. «Кровь помнит то, что ты забыл». — Что я должен помнить? — спросил Теодор, и голос его прозвучал глухо, как из-под воды. «Ищи не в книгах. Ищи в себе». Лица исчезли. Свет померк. Тео открыл глаза. Его пальцы горели — ярко, почти ослепительно. Белый свет струился между ними, как вода, как нити, как та самая связь, которую они все чувствовали. Он поднял руки, и свет отразился на его лице, делая черты резкими, почти неестественными. В стене, под его ладонью, что-то треснуло. Не громко — тихо, как лёд весной. Каменная кладка дрогнула, и из глубины, повинуясь невидимому зову, выпал небольшой предмет. Металлический, тёмный, с выгравированным символом. Теодор поймал его на лету. Амулет был холодным, но под пальцами сразу вспыхнуло тепло — родное, узнаваемое. Чёрный ворон, сидящий на руническом древе. Глаза ворона светились белым — тем же светом, что и его пальцы. Свет, который теперь пульсировал в такт его сердцу. Он сжал амулет в кулаке и почувствовал, как что-то внутри него встало на место. Не головой — всем телом. Как будто он всё это время искал что-то, не зная, что ищет, и наконец нашёл. — Теодор? — голос Драко прозвучал где-то рядом, но будто издалека. Теодор поднял голову. Драко стоял в нескольких шагах, и его лицо было встревоженным. Гермиона, Сьюзан и Луна смотрели на него с расширенными глазами. — Это моё, — сказал Теодор, и голос его прозвучал ровно, спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Символ моего рода. Он надел амулет на шею, и холодный металл прижался к груди, согреваясь от его тепла. — Четвёртый, — сказал Драко. — Остался один, — добавила Гермиона. Теодор посмотрел на Лавгуд. Та улыбнулась своей загадочной улыбкой. — Мой придёт позже, — сказала она. — Не сегодня. Теодор кивнул, пряча амулет под мантию. Ветер снова подул с моря, и снег закружился в воздухе, заметая следы. Они отошли от стены, стараясь выглядеть как ни в чём не бывало. Но Тео всё ещё чувствовал камень. Его пульс. Его голос. И знал, что маяк запомнил их.

__________________________________

Вечером, когда стемнело и гостевой дом погрузился в тишину, Гермиона подошла к Джинни. Та сидела на кровати с книгой, но не читала — смотрела в окно, на звёзды, которые только начинали зажигаться на чёрном небе. — Мне нужно кое-куда отлучиться сегодня ночью, — сказала Гермиона тихо. Джинни повернула голову, посмотрела на неё долгим взглядом. В полумраке её глаза казались почти чёрными. — Опасно? — Не знаю. — Вернёшься? — Постараюсь. Джинни вздохнула, отложила книгу. Она встала, подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. — Прикрой меня, — сказала Гермиона. — Если кто спросит, я сплю. — Хорошо, — ответила Джинни, не оборачиваясь. — Но ты вернись. — Вернусь, — пообещала Гермиона. Она вышла. Дверь закрылась за ней, и в комнате стало тихо — только ветер за окном напевал свою бесконечную песню.

__________________________________

В комнате Драко было темно. Он сидел на краю кровати, перебирая пальцами серебряного змея на груди. Металл был холодным, но под пальцами пульсировало тепло — то самое, которое не проходило. Теодор стоял у окна, глядя на звёзды. Его пальцы лежали на подоконнике, и в темноте они светились — бледно, призрачно. — Всё готово? — спросил Драко. — Чары на дверях, — ответил Теодор, не оборачиваясь. — Профессора не выйдут до утра. — А если кто-то из учеников проснётся? — Тогда нам повезёт. Они замолчали. Тишина была плотной, почти осязаемой. — В полночь, — сказал Драко. — В полночь, — повторил Теодор. За окном звёзды мерцали, холодные и далёкие, и луна поднималась над горами, заливая снег серебряным светом. Он не спал. Луна светила в окно, и её холодный, белый свет падал на потолок, рисуя причудливые узоры. Драко лежал на спине, глядя на эти тени, и не мог заснуть. Не мог даже закрыть глаза — стоило ему сомкнуть веки, как перед ними вставало её лицо. Она придёт. Через час. Мы встретимся у чёрного хода. И я снова увижу её. Её глаза. Её волосы. Её улыбку. Он провёл рукой по лицу, сжал пальцами переносицу. В голове шумело — мысли путались, налезали одна на другую, не давали дышать. Зачем я это делаю? Зачем я веду её туда? Что мы надеемся найти? И зачем она идёт со мной? После всего, что я сделал. Он сел на кровати, опустил ноги на холодный пол. В комнате было тихо — только дыхание Теодора доносилось с соседней кровати. Ровное, спокойное. Теодор спал. Теодор не мучился. Почему она не бросила меня? Почему не ушла? Она должна была меня ненавидеть. Должна была пройти мимо в том переулке. Должна была оставить меня истекать кровью в снегу. Это было бы правильно. Это было бы справедливо. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла. Я называл её грязнокровкой. Я угрожал её родителям. Я ударил её — в Большом зале, при всех. Я стоял и смотрел, как тётя Беллатриса пытает её. Стоял и ничего не делал. Потому что боялся. Потому что трус. Метка на левом предплечье, скрытая под рукавом пижамы, вдруг напомнила о себе — не болью, а тяжестью. Она всегда была с ним. Всегда напоминала о том, кем он был. Кем он стал. Кем он останется навсегда, даже если сожжёт её. Пожиратель смерти. Вынужденно. Под давлением. Но какая разница? Метка не спрашивает, почему ты её получил. Она просто есть. И будет всегда. А она — чистая. Светлая. Она не должна быть рядом с таким, как я. Он поднял левую руку, посмотрел на предплечье. В темноте метки не было видно, но он знал — она там. Чёрная, змеиная, омерзительная. Она ненавидит её. Я видел, как она смотрела на неё в Большом зале, когда я задирал рукав. С отвращением. С ужасом. Если она узнает, что я до сих пор её ношу… если она вспомнит, что я сделал… Он закрыл глаза, и перед ними снова встала Беллатриса. Её смех. Её палочка, направленная на Гермиону. Её голос: «Кричи, грязнокровка». А он стоял и смотрел. Не вмешивался. Не защищал. Я не спас её. Я мог попытаться. Мог отвлечь тётю. Мог что-то сделать. Но я стоял как истукан. Потому что боялся. Всегда боялся. Он ударил кулаком по стене — не сильно, но больно. Костяшки заныли, и это было хорошо. Это было что-то, что он мог контролировать. А теперь я веду её в горы. К камням, которые зовут нас. К магии, которая связала нас. И я не знаю, что мы там найдём. И я боюсь. Боюсь не того, что там. Боюсь себя. Боюсь, что не смогу защитить её. Боюсь, что сделаю что-то, о чём пожалею. Боюсь, что она увидит меня настоящего — и уйдёт. Он думал о матери. О том, как она сидит в Малфой-мэноре, смотрит в стену и не узнаёт никого. О том, что он ничем не может ей помочь. О том, что отец в Азкабане, и это, наверное, правильно, но всё равно больно. Я — Малфой. Моя фамилия — позор. Моя метка — позор. Моя жизнь — позор. Что я могу дать ей? Что я могу предложить? Только боль. Только страх. Только холод. Он встал, подошёл к окну. Луна светила на снег, и деревня лежала перед ним, тихая, спящая. А она — Грейнджер. Лучшая ученица. Героиня войны. Подруга Поттера. У неё всё впереди. А у меня — ничего. Только эта метка и воспоминания о том, как я был трусом. Он провёл пальцами по левому предплечью. Я хочу отдалиться от неё. Я должен отдалиться. Ради неё. Она не заслуживает такого, как я. Она заслуживает кого-то светлого. Чистого. Не запятнанного. Не сломленного. Он вспомнил её слёзы. Той ночью, когда она проснулась с криком. Когда он сидел на её кровати, гладил её волосы, утирал её слёзы. Она была такой хрупкой. Такой ранимой. И он поклялся себе, что никогда не сделает ей больно. А потом я встал и ушёл. И теперь я холоден с ней. Отталкиваю её. Делаю больно. Потому что боюсь. Боюсь, что если позволю себе почувствовать то, что чувствую, я не смогу остановиться. А если я не остановлюсь, я разрушу её. Как разрушил всё, к чему прикасался. Он посмотрел на свою руку. На метку, которую не видел, но чувствовал. Она возненавидит меня. Когда узнает всё. Когда поймёт, кто я на самом деле. И это правильно. Это будет справедливо. Но пока… пока она ещё смотрит на меня. Пока она ещё идёт за мной. Я не могу её отпустить. Я эгоист. Он отошёл от окна, подошёл к двери. Пора. Она ждёт. Он вышел в коридор. Луна светила в окно, и звёзды мерцали, холодные и далёкие. Я иду. Я всегда иду. Даже когда не должен.