Тьма

За профессорским столом повисла тишина — не та, что бывает перед бурей, а та, что приходит после неё, когда воздух ещё дрожит от ударов, но море уже затихает, оставляя после себя только мокрый песок и обломки. Макгонагалл не притронулась к еде. Она смотрела на слизеринский стол, где Панси Паркинсон сидела, вжавшись в стул, и её плечи вздрагивали — не от слёз, от ярости, которая не могла найти выхода. — Это слово, — сказала Нокс, и её голос был тихим, как треск льда на весенней реке. — Оно не должно было прозвучать. Никогда. Ни здесь. Нигде. — Но оно прозвучало, — ответил Стоун, и его пальцы, лежащие на скатерти, чуть заметно дрожали. — И оно прозвучало из уст той, чьи родители стояли за теми, кто убивал за это слово. Макгонагалл молчала. Она смотрела на свет, падающий из зачарованного потолка — он был ровным, бледным, без теней, как будто само небо боялось отбрасывать их на этот зал, где ещё минуту назад звучало проклятие. — После войны, — сказала она наконец, и её голос был низким, как орган в пустом соборе, — мы поклялись, что это слово умрёт. Что дети не будут повторять ошибок отцов. Что мы выкорчуем его из языка, как выкорчёвывают плющ из стен, чтобы он не разрушил здание. — Но плющ живуч, — заметила Нокс. — Он прячется в трещинах, ждёт, когда ослабнет дождь, и снова тянется к солнцу. — Значит, мы должны быть сильнее плюща, — сказала Макгонагалл. Она поднялась из-за стола, и её мантия шелестнула, как крылья птицы, собирающейся взлететь. — Мисс Паркинсон, — голос её разнёсся по залу, заставив замолчать даже тех, кто не слышал предыдущей сцены. — После завтрака подойдите ко мне. Панси подняла голову. В её глазах отразился страх — не раскаяние, а животный ужас загнанного в угол зверька. — Хорошо, профессор, — ответила она, и голос её был тонким, как струна, которую вот-вот перережут. Макгонагалл села. — Это не решит проблему, — тихо сказал Стоун. — Но это напомнит, — ответила Макгонагалл. — О том, что мы не забыли. О том, что война не закончена, пока живы те, кто её развязали. Или те, кто их оправдывают. Она посмотрела на дверь, за которой скрылись Драко и Гермиона. — Война изменила всех, — сказала она. — Но некоторых — больше, чем они сами готовы признать. — Вы верите, что они изменятся? — спросила Нокс. — Я верю, что они могут, — ответила Макгонагалл. — Вопрос в том, захотят ли. Она взяла чашку с чаем, но не отпила. Просто держала её в руках, согревая пальцы. За окнами светило солнце, и снег таял на крышах, стекая вниз тонкими, прозрачными струйками. Но в зале было холодно. Она ждала в коридоре. Прислонившись спиной к холодной каменной стене, которая помнила ещё средневековых строителей, Панси смотрела на дверь кабинета. Вокруг никого не было — ученики разбрелись по комнатам, готовясь к экскурсии, и только редкие тени первокурсников проскальзывали по полу, не решаясь поднять глаза. Завтрак кончился. Началось то, что она боялась больше всего. Меня вызывают. Как нашкодившую. Из-за одного слова. Из-за неё. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя на коже белые полумесяцы. Боль отрезвляла. Боль была настоящей. В отличие от всего остального. Драко ушёл. Ушёл с ней. При всех. Сказал, что никогда не был моим. И ушёл. А я осталась. Одна. Внутри всё кипело — обида, злость, страх. И ещё что-то, чему она не хотела давать названия. Одиночество. Липкое, тягучее, как патока, оно заливало лёгкие, мешало дышать. Дверь открылась. Макгонагалл стояла на пороге, и в свете лампы, падающем из кабинета, её лицо казалось вырезанным из старого дерева — с глубокими морщинами, которые помнили не одно поколение учеников, и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться. — Заходите, мисс Паркинсон, — сказала она. Голос был ровным. Ни осуждения, ни жалости. Просто констатация факта. Панси вошла. В кабинете пахло воском и бумагой. Шторы были задёрнуты, и только настольная лампа отбрасывала жёлтый круг на полированную поверхность стола, заставляя тени от стаканов и перьев плясать на стенах. Стоун сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и его лицо в полумраке казалось почти прозрачным. Нокс стояла у книжного шкафа, перебирая корешки, но Панси знала — она не читает названия. Она слушает. — Садитесь, — сказала Макгонагалл, указывая на стул напротив. С тул был жёстким, неудобным, с высокой спинкой, которая заставляла держать спину прямо. Панси села. Подбородок поднят. Плечи расправлены. Она не покажет, что боится. Она Панси Паркинсон. Её мать никогда не опускала головы. — Вы знаете, зачем мы вас позвали? — спросила Макгонагалл. — Из-за Грейнджер, — ответила Панси, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало, как осиновый лист на ветру. — Из-за того, что вы сказали, — поправила Нокс, не оборачиваясь. — Вы назвали её грязнокровкой. При всех. В столовой, где едят дети. — Я знаю, что сказала, — Панси не опустила взгляд. — И не жалею. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Она давила на уши, как вода на глубине, и Панси услышала, как стучит её сердце — слишком громко, слишком быстро. — Вы не жалеете, — повторил Стоун, и его голос был тихим, как шёпот листвы перед грозой. — Вы не жалеете, что оскорбили девушку, которая прошла через войну, которая видела смерть, которая потеряла друзей. Вы не жалеете, что использовали слово, за которое убивали. — Я не убивала, — сказала Панси, и её голос дрогнул. — Но ваши родители? — спросила Макгонагалл. — Ваши друзья? Вы сами? Вы стояли в стороне, когда другие умирали? Когда их убивали за то, что они родились не в тех семьях? Панси молчала. Я стояла. Я боялась. Я пряталась в подземельях, пока другие сражались. Я ничего не сделала. — Это слово, — сказала Нокс, и она наконец повернулась, — не просто оскорбление. Это клеймо. Это приговор. Это то, что отделяло «чистых» от «нечистых». Те, кого называли грязнокровками, умирали первыми. — Я знаю, — прошептала Панси. — Тогда почему вы его произнесли? — спросил Стоун, и в его голосе не было злости. Только усталость. Панси подняла голову. В её глазах блестели слёзы — не от раскаяния, от злости. От беспомощности. — Потому что она отняла у меня Драко! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — Он был моим! Всегда был! С первого курса! А теперь он с ней! С гряз… с Грейнджер! Я не понимаю, что она ему дала, чего нет у меня! — Мисс Паркинсон, — голос Макгонагалл стал жёстче, как сталь, которую закалили в огне, — Драко Малфой не ваша собственность. Он сам выбирает, с кем ему быть. И если он выбрал мисс Грейнджер, это его право. — Но она… она не чистокровная! Она… — Она человек, — перебила Нокс. — Такой же, как вы. Как я. Как мы все. И она заслуживает уважения, как любой другой человек на этой земле. Панси замолчала. Они правы. Я знаю, что они правы. Но мне больно. Мне так больно, что я не могу дышать. — Мисс Паркинсон, — сказала Макгонагалл, и её голос стал мягче, как мать, которая говорит с провинившимся ребёнком. — Мы не будем наказывать вас. Не сейчас. Но мы хотим, чтобы вы поняли: это слово не должно звучать в этих стенах. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. — А если я не пойму? — спросила Панси, и её голос был тихим, как шорох осенних листьев. — Тогда следующий разговор будет не с нами, — ответил Стоун. — А с Министерством. Они не такие снисходительные, как мы. Панси побледнела. — Вы не посмеете. — Посмеем, — сказала Макгонагалл. — Потому что мы не хотим, чтобы наши дети росли в мире, где «грязнокровка» — это норма. Где можно оскорблять человека за его происхождение. Где можно убивать за то, что он не такой, как ты. Она встала. — Вы свободны, мисс Паркинсон. Подумайте над нашими словами. Панси поднялась. Ноги были ватными, и она чувствовала, как дрожь поднимается от коленей к животу, сжимает внутренности. Она развернулась и вышла, не оглядываясь. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, беспомощные. Она не вытирала их. Зачем? Никто не видел. Я одна. Драко ушёл. Друзья? Блейз — он только в постели мой, и то не всегда. Теодор — он с ними. Грейнджер отняла всех.Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, поправила мантию и пошла к лестнице. Спина прямая. Подбородок поднят. Она Панси Паркинсон. Я ещё покажу им. Всем покажу. Но внутри, глубоко, там, где она прятала даже от самой себя свои настоящие чувства, она знала — это было пустое обещание.

__________________________________

Солнце за окнами успело подняться из-за гор, повиснуть в бледном норвежском небе, а потом снова опуститься к закату, но в библиотеке этого никто не заметил. Время здесь текло иначе — медленно, как смола, или не текло вовсе. Шторы были задёрнуты с самого утра, и единственными источниками света оставались три свечи, которые Тео зажёг ещё тогда, когда за окном только серело. Их пламя почти не колебалось — воздух в комнате был плотным, спёртым, пропитанным запахом старых страниц, воска и человеческой усталости. Они сидели за столом втроём — Тео, Гермиона и Драко — и почти не двигались. Только руки переворачивали страницы, только глаза бегали по строкам, написанным на языках, которые никто из них не знал, только изредка кто-то вздыхал или отодвигал стул, чтобы размять затекшие ноги. Свечи догорали, и их свет становился всё желтее, тяжелее, будто сами они устали от этой бесконечной, безмолвной работы. Тео пытался переводить руны, сравнивая с теми, что видел на амулетах. Он проводил пальцем по строчкам, и под его подушечками иногда вспыхивал слабый серебряный свет — отголосок того, что книга была живой. Гермиона составляла схемы, выписывала символы в столбик, искала закономерности, соединяла линиями то, что, казалось, не соединялось. Она уже исписала несколько листов пергамента, но ответа не находила. Драко молчал. Он просто сидел, сжимая в руке свой амулет, и смотрел на чёрную страницу, где в тени прятался волк. Его змея тускло блестела в свете свечей, и в этом блеске было что-то тоскливое. — Ничего, — сказала Гермиона через несколько часов. Голос её был хриплым — она давно не пила, и горло пересохло. Она провела рукой по лицу, откинула упавшую на глаза прядь. — Я не понимаю. Шесть символов. Пять амулетов. Где шестой? Почему его нет? — Может, он не потерян, — ответил Тео, не поднимая головы. Он сидел, сгорбившись, и его пальцы застыли на раскрытой странице. — Может, он ещё не найден. Или тот, кому он принадлежит, ещё не готов. — Готов к чему? — спросил Драко, и его голос прозвучал глухо, как из-под земли. Он даже не поднял глаз — смотрел на волка, который смотрел на него. — К тому, чтобы знать, — ответил Тео. — К тому, чтобы нести эту ношу. Мы не случайно нашли амулеты здесь. Это место — ключ. Но мы ещё не научились его использовать. Он поднял голову, и в свете свечей его лицо казалось вырезанным из старого пергамента — бледное, с тенями под глазами, с морщинами, которых не было ещё неделю назад. Он выглядел старше своих лет. Гермиона откинулась на спинку стула, закрыла глаза. Веки были тяжёлыми, как свинцовые шторы. — Сколько времени? — Почти шесть, — ответил Драко, взглянув на часы. — Через час прощальный костёр. — Мы пропустили обед, — заметил Тео. — И ужин, — добавила Гермиона. — Я не голоден, — сказал Драко. — Я тоже, — ответила Гермиона. Она открыла глаза и посмотрела на него. Он сидел напротив, и в полумраке его лицо казалось чужим — не тем, кто гладил её по волосам той ночью, когда ей снились кошмары, а кем-то другим. Холодным. Далёким. Что с тобой происходит? Почему ты отдаляешься? Она не спросила. Она боялась ответа. Тео закрыл книгу, положил руку на переплёт. — Что мы скажем остальным? — спросил он. — О шестом символе? — Правду, — ответил Драко. — Что мы не знаем, кто это. Что мы будем искать. — А если это кто-то из нас? — спросила Гермиона, и её голос дрогнул. — Если шестой символ — это… кто-то, кто уже с нами? Кто просто не носит амулет? Она посмотрела на Драко. Он посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, не надежда, а что-то другое, чему она не могла дать названия. — Волк, — сказал Тео. — Одиночество. Сила. Тьма. Это не про нас. — А про кого? — спросил Драко. Тео не ответил. Он смотрел на книгу, на чёрного волка, который смотрел на него со страницы горящими глазами, и думал о том, что ответа нет. И, возможно, не будет. Или будет, но слишком поздно. — Идём, — сказал он, поднимаясь. Стул скрипнул, и звук показался неестественно громким в этой долгой, усталой тишине. — Костёр ждёт. Они встали, потянулись. Кости хрустели, мышцы ныли — слишком долго в одном положении, слишком долго вглядываться в строки, которые не хотели открывать свои тайны. Гермиона подошла к окну, раздвинула шторы. За окном темнело. Солнце уже скрылось за горами, оставив после себя только розоватую полосу на горизонте, которая медленно угасала, превращаясь в серый пепел. Снег искрился в сумерках, и на нём уже зажигались первые отблески костра — там, на окраине деревни, где ученики собирались прощаться с этим местом. — Красиво, — сказала Гермиона. — Да, — ответил Драко. Он стоял рядом, и их плечи почти касались, но между ними всё ещё было расстояние — не шагов, а чего-то другого. Невидимого. Хрупкого. Как лёд на весенней реке. Ты холоден со мной, — подумала она. — Почему? Что я сделала? Или что ты сделал? Она не спросила вслух. Боялась, что ответ сломает её. Или его. Драко молчал. Его лицо в полумраке казалось чужим — не тем, кто гладил её по волосам той ночью, когда ей снились кошмары, а кем-то другим. Холодным. Далёким. Тео стоял у двери, глядя на них. — Идём, — сказал он. — Успеем. Они вышли в коридор. Свечи в библиотеке догорали, и их пламя металось в последний раз, отбрасывая на стены дикие, пляшущие тени. Тени провожали их, как старые друзья, которые знают, что они больше не вернутся. За окнами зажигались звёзды — одна за другой, как обещание. Или как предупреждение. Тео шёл первым, Гермиона за ним, Драко замыкал. Они не говорили. Им не нужно было слов. Только тишина. Только снег под ногами. Только где-то впереди — свет костра, который ждал их.

__________________________________

Они вышли на улицу, и ночь обступила их со всех сторон. Воздух был таким холодным, что каждое дыхание превращалось в облачко пара, которое тут же рассеивалось, не успев принять форму. Снег скрипел под ногами — мелодично, мерно, как старые часы, которые отсчитывают последние минуты перед полуночью. Небо над деревней было чистым, и звёзды высыпали на него щедрой горстью, крупные, холодные, далёкие. Они не мигали — они смотрели. Гермиона шла по главной улице, и каждый её шаг отдавался в груди глухим, ровным эхом. Драко шёл рядом, но не касался её. Тео замыкал шествие, засунув руки в карманы, и его пальцы всё ещё слабо светились — отголосок долгого дня, проведённого среди древних книг. В воздухе пахло дымом. Сначала едва уловимо, как воспоминание, потом всё сильнее, гуще, пока этот запах не заполнил всё вокруг — запах костра, который ждал их на окраине деревни. Он смешивался с ароматом хвои, снега и чего-то сладковатого — можжевельника, который местные жители бросали в огонь, чтобы отпугнуть злых духов. Тропа вывела их на поляну, где уже собрались ученики. Костёр был огромным — выше человеческого роста, сложенный из толстых сосновых брёвен, которые горели ровно, без треска, как будто огонь сам решил, что сегодня не время шуметь. Пламя поднималось к небу, лизало звёзды, и в его свете всё вокруг казалось другим — нереальным, призрачным. Снег у костра растаял, обнажив чёрную, потрескавшуюся землю, и на ней, как на старом пергаменте, плясали тени. Ученики сидели на брёвнах, расставленных кругом, кутаясь в пледы и одеяла. Кто-то держал в руках кружку с горячим шоколадом, кто-то просто смотрел на огонь, и его глаза отражали пламя. Голоса звучали приглушённо, как будто все боялись нарушить ту хрупкую, особенную тишину, которая бывает только в последнюю ночь перед отъездом. Гермиона села на дальнее бревно, в тени, где свет костра почти не доставал. Драко опустился рядом — близко, но не касаясь. Между ними оставалось пространство, которое можно было измерить в ладонях, но которое казалось бесконечным. Тео занял место по другую сторону от Гермионы, и его пальцы, успокоившиеся наконец, лежали на коленях неподвижно. Подошли Сьюзан и Полумна. Сьюзан куталась в толстую шерстяную мантию, её амулет — терновый венок — тускло блестел в свете костра. Полумна, как всегда, казалась пришельцем из другого мира. Её светлые волосы развевались на ветру, и в них запуталась снежинка, которая не таяла. Она села на корточки у самого края круга, положила руки на колени и уставилась на огонь. Она смотрит не на пламя, — подумала Гермиона. — Она смотрит сквозь него. — Красиво, — сказала Сьюзан, но никто не ответил. Костёр потрескивал — тихо, уютно, как старый друг, который знает все твои секреты, но молчит о них. Искры взлетали вверх, исчезая в звёздном небе, и казалось, что там, наверху, они превращаются в новые звёзды. Где-то справа, на другом конце поляны, сидели гриффиндорцы. Гермиона видела Гарри — он говорил что-то Джинни, но слов не было слышно. Рон сидел отдельно, у самого края света, и его лицо было в тени, но она чувствовала его взгляд — тяжёлый, злой. Он смотрит на меня. На нас. Я знаю, что он ненавидит. Она отвернулась. Драко не двигался. Он сидел, выпрямившись, и смотрел на огонь. Его лицо в свете костра казалось вырезанным из старой меди — тёплое, но чужое. Ты здесь, но тебя нет, — подумала Гермиона. — Ты ушёл в себя, и я не знаю, как тебя вернуть. Она протянула руку, чтобы коснуться его, но в последний момент отдёрнула. Не сейчас. Не здесь. Полумна поднялась. Она сделала это медленно, плавно, как будто её тело было частью ночи. Сначала никто не обратил внимания — все смотрели на огонь, на звёзды, на свои кружки с остывшим шоколадом. Но когда она пошла к костру, тишина стала другой. — Полумна? — окликнула Сьюзан, и в её голосе послышалось не беспокойство — тревога. Слишком поздно. Полумна уже стояла у самого огня. Пламя лизало её мантию, но не зажигало её — оно расступалось перед ней, как живое, как будто узнавало свою. Её светлые волосы развевались на ветру, и в них запуталась снежинка, которая не таяла. Её глаза светились — тем самым серебряным светом, который появлялся, когда она видела то, что скрыто от других. — Что она делает? — голос Драко прозвучал резко, и он подался вперёд, но не встал. — Не знаю, — ответил Тео, и его пальцы засветились — ярко, тревожно, как маяк в ночи. Гермиона смотрела, не в силах отвести взгляд. Она хотела крикнуть: «Остановись!», но слова застряли в горле. Она сгорит. Она сейчас сгорит. — Полумна, вернись! — крикнула Сьюзан, вскакивая. Её амулет — терновый венок — вспыхнул белым, и она прижала руку к шее, чувствуя, как пульс отдаётся в горле. Но Полумна не обернулась. Она протянула руку прямо в огонь. В тот же миг мир замер. Пламя сомкнулось вокруг её пальцев, но она не вскрикнула. Не отдёрнула руку. Она стояла, и её лицо было спокойным, как у статуи древней богини, которая смотрит на мир с высоты веков. Где-то сзади кто-то вскрикнул — кажется, Лаванда. Кто-то зажёг палочку — луч света упал на Полумну, делая её фигуру ещё более призрачной. — Она сумасшедшая, — прошептал кто-то из Когтеврана. — Смотрите, — сказал Тео, и его голос был тихим, но в этой тишине слышно каждое слово. Все замерли. Её пальцы сомкнулись вокруг чего-то в самом сердце пламени. Огонь полыхнул ярче — на секунду, на две, — а потом расступился, выпуская её. Она вытащила руку. В её ладони лежал амулет. Он был чёрным — не от копоти, а от металла, который впитывал свет, делая его своим. Но на этом чёрном горели серебряные линии — птица, смотрящая в звёздное небо сквозь раскрытую книгу. Глаза птицы светились белым — тем же светом, что и глаза Полумны. — Пятый, — прошептал Тео. — Она достала его из огня, — голос Драко был пустым, как колодец. — Из живого огня. — Я вижу, — ответила Гермиона, и её руки дрожали. Полумна повернулась к ним. Её лицо было спокойным, но в глазах горело что-то — не гордость, не облегчение, а что-то другое, чему никто из них не мог дать названия. — Он ждал меня, — сказала она. — Всё это время. В огне. Она надела амулет на шею, и серебро засияло в свете костра. Вокруг было тихо. Так тихо, что слышно было, как падают снежинки. Никто не аплодировал. Никто не кричал. Все просто смотрели — на Полумну, на её обугленную, но целую руку, на амулет, который светился на её груди. — Она сумасшедшая, — повторил тот же голос из Когтеврана. — Она гениальная, — ответил Тео. Гермиона смотрела на Полумну, на её амулет, на огонь, который снова горел ровно, как будто ничего не произошло. Пятый. Остался шестой. Чёрный волк. Где ты? Кто ты? Она посмотрела на Драко. Он смотрел на огонь, и его лицо было непроницаемым. Мы нашли почти всё. Но главное ещё впереди. Костёр горел, и звёзды смотрели на них с высоты.

Когда шум утих и взгляды перестали жечь спину Полумны, когда костёр снова заговорил на своём языке — языке треска и тепла, — наследники собрались теснее. Огонь отбрасывал на их лица тёплые, золотистые отсветы, и в этом свете они казались не учениками Хогвартса, а кем-то другим — древним, усталым, связанным невидимыми нитями, которые тянулись через века. Они сидели на дальнем бревне, в тени, где свет костра почти не доставал. Позади них высились сосны, покрытые белыми шапками, и ветер иногда сдувал с веток комья снега, которые падали вниз с мягким, почти неслышным шорохом. Впереди, за спинами других учеников, горел костёр — огромный, живой, он дышал жаром, который доносился даже сюда, в тень. Искры взлетали вверх, исчезая в звёздном небе, и казалось, что там, наверху, они превращаются в новые звёзды. Сьюзан подсела ближе, её амулет — терновый венок — тускло блестел в свете углей, и его шипы отбрасывали на её шею маленькие, дрожащие тени. Полумна осталась сидеть на корточках у самого огня, перебирая пальцами серебряную птицу на груди. Её светлые волосы развевались на ветру, и в них запуталась снежинка, которая не таяла — она лежала на её виске, как маленькая звезда. — Ты как? — спросила Сьюзан, касаясь её плеча. — Хорошо, — ответила Полумна, не отрывая глаз от пламени. — Он тёплый. — Что? — не поняла Сьюзан. — Амулет. Он ждал меня в огне. Теперь он согревает. Как сердце, которое бьётся под рубашкой. Сьюзан покачала головой, но спорить не стала. Она повернулась к Тео, который сидел, обхватив колени руками, и смотрел на звёзды. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из старого дерева — бледное, с глубокими тенями под глазами, с морщинами, которых не было ещё неделю назад. — Вы нашли что-то в библиотеке, — сказала она. Это был не вопрос. Она уже знала ответ по их лицам — по той тяжести, которая лежала на их плечах. — Да, — ответил Тео, не поворачивая головы. Его голос был тихим, как шорох страниц. — И это не то, что мы ожидали. Гермиона достала из кармана лист пергамента, исписанный её мелким, аккуратным почерком. Бумага была тёплой от тепла её тела, и края её пожелтели от времени, которого не было — просто казалось, что этот лист лежал в кармане вечность. На нём были нарисованы шесть символов — пять знакомых, выведенных с такой тщательностью, что каждый штрих дышал, и один чужой, который прятался в углу, как зверь, застигнутый светом. — Мы думали, что нас пятеро, — сказала она, разворачивая лист так, чтобы Сьюзан и Полумна видели. Её голос дрожал, но она старалась говорить ровно. — Но здесь их шесть. Сьюзан наклонилась ближе, и в свете костра её лицо стало жёлтым, почти восковым, как у статуи древней святой. Её пальцы, тонкие и бледные, зависли над пергаментом, не касаясь — как будто символы могли обжечь. — Шесть? — переспросила она. — Но амулетов только пять. Мы нашли пять. Я держала в руках четыре. Пятый… — она посмотрела на Полумну, на серебряную птицу, которая светилась на её груди. — Пятый теперь с ней. — Значит, шестой амулет где-то ещё, — сказал Драко. Его голос был ровным, холодным, как лёд на озере, который не тает даже в полдень. Он сидел, выпрямившись, и его лицо в свете костра было непроницаемым — только глаза горели, как два угля. — Или его не существует. Или тот, кому он принадлежит, не носит его. — Или он ещё не проснулся, — добавил Тео, и в его голосе послышалось что-то — усталость? отчаяние? надежда? — Что-то, чему никто из них не мог дать названия. Они замолчали. Костёр потрескивал, и искры взлетали вверх, исчезая в звёздном небе. В этом молчании слышно было, как где-то вдалеке выла собака — тоскливо, одиноко, как будто она звала кого-то, кто не мог ответить. — Покажи, — сказала Полумна, и её голос прозвучал откуда-то из тени. Она поднялась с корточек, подошла к ним, и её тень упала на пергамент, закрыв собой половину символов. Её пальцы, обожжённые, но невредимые — кожа на них была гладкой, как у младенца, — скользнули по рисунку. — Змея, — сказала она, касаясь первого символа. Её палец замер на мгновение, и в серебре блеснул свет. — Берёза. Ворон. Венок. Птица. Её голос был тихим, почти шёпотом, как будто она боялась разбудить то, что спало в этих линиях. Она замерла. Её палец дрожал над последним символом, тем, что прятался в углу, в тени, которую отбрасывал её собственный силуэт. — Волк, — сказала она. Она подняла голову. Её глаза в свете костра казались чёрными — бездонными, как само небо, — но в глубине их горел серебряный свет. Тот самый, который появлялся, когда она видела то, что скрыто от других. — Вы знаете, что это значит? — спросила она. — Нет, — ответил Тео. — Мы только нашли его. Мы не знаем, кто это. — Вы не поняли, — сказала Полумна, и её голос стал тише, почти шёпотом. Она смотрела не на Гермиону, не на Тео, не на Сьюзан. Она смотрела на Драко. Взгляд её был долгим, пронзительным, как стрела, выпущенная из тёмного леса. В этом взгляде не было ни вопроса, ни осуждения — только знание. Или предчувствие. — Вы не поняли, что это. В тишине было слышно, как падает снег. Как бьются пять сердец — в унисон, хотя никто из них не знал об этом. Как где-то в лесу хрустнула ветка — то ли зверь, то ли ветер.Драко не отводил взгляда. Его лицо было бледным, и в свете костра тени от ресниц ложились на скулы длинными, изогнутыми линиями. — Что это? — спросил он. Его голос был хриплым, как будто он долго молчал. Полумна улыбнулась своей загадочной улыбкой — той, которая появлялась, когда она видела что-то, что другие увидят только через годы. Она свернула пергамент, медленно, бережно, как сворачивают карту, которая ведёт к сокровищу, и протянула его обратно Гермионе. — Время покажет, — сказала она. — Оно всегда показывает. Она отвернулась к костру, села на своё место, положила руки на колени и больше не произнесла ни слова. Костёр горел, и звёзды смотрели на них. Вопрос повис в воздухе, как снежинка, которая не могла решить, падать ей или лететь дальше. Он кружился над ними, холодный, невесомый, и никто не решался его коснуться. Ответа не было. Только огонь. Только звёзды. Только пять сердец, которые бились в унисон, и один волк, который ждал в тени.

__________________________________

Утро шестого дня было хмурым и тихим, как вздох перед долгой разлукой. Солнце ещё не поднялось из-за гор, но небо на востоке уже серело, обещая новый день, который никто не хотел встречать. Снег перестал падать, и деревня лежала под белым одеялом, притихшая, словно тоже прощалась. Гермиона спустилась вниз с сумкой через плечо. Вещей было немного — книги, амулет на груди, горсть норвежских монет, которые она сунула в карман на память. Джинни шла рядом, не задавая вопросов. Гарри нёс свой рюкзак и поглядывал на дверь, за которой скрылся Рон ещё с вечера. — Он во второй карете, — тихо сказала Джинни, заметив его взгляд. — Сказал, что хочет побыть один. Гарри кивнул, ничего не ответив. Фру Ларсен ждала у выхода, держа в руках корзину с пакетами. На её лице застыла спокойная, немного грустная улыбка — как у человека, который привык прощаться и знает, что не все увидят снова. — Вот, — сказала она, раздавая ученикам свёртки. — Печенье на дорогу. Чтобы вы помнили нас. — Спасибо, — ответила Гермиона, принимая гостинец. — У вас очень уютно. Спасибо за всё. — Приезжайте ещё, — ответила фру Ларсен. — Двери всегда открыты. Она сказала это всем, но смотрела на Гермиону — и, кажется, на Драко, который стоял чуть поодаль, перекинув сумку через плечо, и смотрел на горы. Ученики потянулись к каретам. Их было две — большие, чёрные, с зачарованными окнами и каминами внутри. Колёса утопали в снегу, и фестралы, невидимые для большинства, нетерпеливо перебирали копытами, роняя на снег хлопья пара из ноздрей. — В первую карету садятся Гриффиндор и Слизерин, — объявила Макгонагалл, сверяясь со списком. — Во вторую — Хаффлпафф и Когтевран. Гермиона замерла. Первая карета. Гриффиндор и Слизерин. Вместе. Она посмотрела на Драко. Тот стоял у первой кареты, перекинув сумку через плечо, и смотрел на неё. Их взгляды встретились на секунду — и он отвернулся первым. Холод, — подумала она. — Опять холод. Гермиона поднялась в карету. Внутри было тепло, горел камин, и мягкие диваны из тёмно-зелёного бархата манили уставших учеников. Она села у окна, Джинни — рядом. Гарри сел напротив, рядом с Невиллом, который уже устроился у окна и смотрел на снег. Слизеринцы начали заходить. Панси первой поднялась по ступеням, огляделась, ища глазами место рядом с Драко. Но Драко не смотрел на неё. Он прошёл мимо, не сказав ни слова, и опустился на диван рядом с Гермионой. Близко. Так близко, что их плечи почти касались. Панси замерла. Её лицо побледнело, но она не сказала ни слова. Только отвернулась и села в другом конце кареты, рядом с Блейзом. Тео вошёл следом, кивнул Драко, и сел с другой стороны от Гермионы — так, что она оказалась между ними. Он даже не спросил, можно ли. Просто сел, положил руки на колени и уставился в окно. — Все расселись? — спросила Макгонагалл, заглядывая внутрь. Никто не ответил. Карета дрогнула и медленно поехала. Гермиона смотрела в окно, на деревню, которая постепенно исчезала за поворотом. Снежные крыши, каменные домики, фигурка фру Ларсен, машущей им вслед. Колдбьёрн оставался позади. Она чувствовала тепло — не от камина, от Драко. Его плечо почти касалось её плеча, и между ними не было пустого места. Он сидел рядом. Не напротив. Не через проход. Рядом. Почему? — подумала она. — Почему сейчас? После всего холода — почему сейчас? Она не знала ответа. И боялась спросить. Драко молчал. Он смотрел в окно, но его пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно дрожали. Я не могу больше, — думал он. — Я пытался отдалиться. Я пытался быть холодным. Но когда она вошла в карету и села у окна, я понял — не могу. Не хочу. Даже если это неправильно. Даже если это разрушит нас. Тео сидел с другой стороны, и его пальцы, лежащие на коленях, слабо светились — отголосок долгого дня, проведённого среди древних книг. Он не смотрел на них. Он смотрел в окно, на снег, и думал о чём-то своём. Карета набирала скорость. Снежные поля сменялись лесами, леса — холмами. Горы оставались позади. Гермиона закрыла глаза. В темноте под веками она чувствовала его — рядом, близко, почти касаясь. Тепло на запястье пульсировало в такт сердцу. Ты здесь. Ты вернулся. Хотя бы на время. Драко повернул голову, посмотрел на неё. Она не видела — глаза закрыты, но чувствовала его взгляд. — Гермиона, — сказал он тихо. Она открыла глаза. — Что? — Ничего, — ответил он. — Просто… ты не одна. Она не знала, что ответить. Только кивнула. Карета ехала на юг, к Хогвартсу. Там, где всё только начиналось.