Мёртвая тишина

23 сентября 2016

      Порой сложно уловить, когда эмоциональное состояние начинает откровенно идти по пизде. Ощущение, будто кто-то сверху своей властной рукой тянет тугой рычаг до предела вниз, переключая твоё «на троечку» до уровня «ебаный пиздец».       Разваливаться чуть ли не каждый день на куски, вечно чувствовать себя усталым, вымотанным настолько, что есть одно-единственное желание — заснуть и больше не проснуться, — чувствовать в голове абсолютную пустоту и то, как грудь изнутри нещадно дерёт. Всё это стало уже настолько привычным, что перестаёшь обращать внимания, задумываться о собственном подвешенном состоянии дольше трёх блядских секунд. Ты учишься контролировать свои эмоции, учишься надевать определённые маски в определённое время. Ты отшучиваешься, чтобы только никто не заметил, насколько тебе плохо, насколько тебя выворачивает наизнанку. Для других — ты всегда сильный, уверенный в себе, но как только остаёшься в одиночестве — провал, бездна, пучина. Она поглощает тебя, и если раньше всё это занимало достаточно долгое время, то сейчас хватает трёх секунд, чтобы тебя накрыло. Трёх блядских секунд, которые надолго лишат тебя кислорода и способности чётко мыслить.       Однако Бэкхён давно привык к такому положению вещей, уже без страха и стыда переходя от одной стадии до другой. Он изучил их досконально, может, разработал сам и научился понимать, когда он в очередной раз достигнет дна.       Первая и самая короткая стадия — коллапс. Неизведанные чувства только начинают закипать. Трясутся руки, стучит в висках, сердце в груди замирает на секунду, отвлекая, позволяя невидимым силкам быстро опоясать грудную клетку и затянуть потуже, когда сердцебиение вновь ускорится. Пересыхает в горле и на губах. Кажется, будто вся влага зависла где-то в трахее, мешая вздохнуть.       Вторая стадия — имплозия. Чувства бьют, взрываются с каждым разом всё сильнее, подкидывая на острых, как лезвия ножей, волнах. Сложно себя контролировать: движения, звуки, но самое главное — блядские мысли. Рой жужжащих, жалящих мыслей, наводняющий пульсирующую голову, подгоняемую сильным перестуком в висках. Может, даже одна-единственная, крутящаяся на повторе, как любимая песня, которую нет сил переключить. Задыхаешься во всех блядских смыслах. Цепляешься за горло, пытаясь ногтями изуродовать кожу, пробиться до трахеи и вырвать её вместе с застрявшим комом влаги, комом боли, комом ненависти ко всему и ни к чему сразу.       Третья стадия — мёртвая тишина. Оглушающая до саднящих, покалывающих барабанных перепонок. Сердце едва бьётся в груди, едва касается рёбер, порой вообще стучит где-то внизу живота, но почти не ощущается. Голова — бескрайняя пустыня без прохладного ветерка. Грудная клетка — бесконечные льды и снега Антарктики без намёка на горячие солнечные лучи. Ком всё никак не проходит, но во время мёртвой тишины становится наплевать на него. Наоборот, даже радуешься ему, ведь понимаешь, что чувствуешь хоть что-то.       Бэкхён бесчисленное количество раз проходил стадию за стадией, нарушал порядок, смешивал их, смаковал не по три секунды, а по дням и неделям. Привык, в конце концов. Но до сих пор с трудом может сказать, на какой из них хуёвее всего; знает лишь, что первую ещё можно пережить без особых потерь для себя, без тупорылых решений, о которых после жалеешь. Последние две, однако, разрывают его на части. Каждый раз как в первый.       И ночь пятницы не исключение.       В пятницу ночью Бэкхён не чувствует абсолютно ничего. Чувства, притупленные мёртвой тишиной, плещутся как волны где-то на уровне затылка, едва ощущаемо, издали. Бэкхён пытается зацепиться за них мыслью, сердцем, но чувства ускользают, ласково лизнув подушечки пальцев. Дразнятся, раззадоривают, шепчут, что ещё не время, не в эту стадию. Чуть позже, если получится зависнуть между ними, наконец дыша полной грудью, как обычный человек. Только Бён Бэкхён совсем не обычный человек, он просто хорошо, блять, притворяется. Натренирован грёбанным Пак Чанёлем по всем фронтам.       Зеркало в ванной запотело, и парню едва удаётся поднять руку и протереть его резким движением по диагонали. Увидев пустые чёрные глаза, Бэкхён невольно поджимает разбитые губы и встряхивает головой, раскидывая в разные стороны мелкие капельки воды с волос. На теле темнеют синяки, оставленные паковскими кулаками и кроссовками, но вибрирует от приглушённой стадией боли намного глубже. Вибрирует настойчиво, издевательски даже, но недостаточно, чтобы пробиться через мёртвую тишину и перекинуть парня назад, на вторую стадию.       Губы неожиданно разрезает улыбка: Чанёль был бы чертовски горд собой, если бы Бэкхён всего лишь раз показал ему себя настоящего, вот эту бесполезную кучу мяса и костей, уставшую от всего. Показал бы себя жалкого и разбитого, ненавистного каждой клеточкой тела. Да Пак бы давно оставил Бэкхёна в покое и не приёбывался. Но старший совсем этого не хочет. Жалкий и разбитый он прекрасно понимает, что всё станет ещё хуже, если блядский Чанёль свалит из его жизни. У жалкого и разбитого Бён Бэкхёна больше никого не останется.       Сквозь толщу мёртвой тишины пробивается мысль — написать младшему и встретиться с ним на их месте. Но Бэкхён стоит ровно, опёршись ладонями в белую раковину, и пока не двигается с места. Смотрит в глаза, постепенно скрывающиеся за слоем пара, обволакивающим зеркало. Смотрит и пытается понять, стоит ли прогнуться ещё немного.       Бэкхён прогибался не раз. За два года, проведённых в таких странных отношениях с Чанёлем, парень незаметно для младшего позволял ему многое. Он позволял ему всё. Потому что сильнее. Потому что умнее. Потому что понимает — без него Чанёль сам не разберётся в себе. Потому что с трудом признаёт — без Пака Бэкхён не выживет сам. Уже не выживет.       Бэкхён прогибался не раз, но за два года никогда не приходил к Чанёлю первым. Делал всё, чтобы пришёл он: провоцировал и манипулировал бесчисленное количество раз, изводил, доводил его до грани, вынуждая применять силу. Но сейчас, где-то на затворках больного сознания, хотелось позвонить первым, прийти самому, появиться, блять, на пороге его дома, выдавить улыбку для паковской матери, которая его ненавидит, кажется, больше всех, а за тем за руку вытащить Чанёля к себе. Поближе. Чтобы тепло стало. Чтобы всё ушло. Чтобы блядский Пак больше не уходил.       Натянуть футболку удалось только со второго раза: не позволили ноющие рёбра и застрявшая в горловине голова. Зеркало окончательно успело запотеть, скрыв усталый взгляд и начавшие дрожать губы. Скрыв печальную полуулыбку человека, который в очередной раз решил ногами запихать свои желания подальше и оставить всё, как есть. К тому же Бэкхён может снова отвлечь себя очередным тонким разрезом на внешней стороне бедра: недостаточно глубоким, чтобы остался шрам, как на запястье, но достаточно ощутимым, чтобы сконцентрировать больное сознание на лёгком покалывании.       В тишине двухэтажного дома стук босых пяток по прохладному полу отдавал особенно громко, бил в центр лба, но тут же тонул под волнами мёртвой тишины. Отец снова работал в ночную смену, не понимая, что оставлять Бэкхёна в такой тишине просто нельзя, не после того, как весь уютный шум в их доме создавала мама. Мама, которая ушла и забрала всё с собой.       Толкнуть полуприкрытую дверь в комнату хотелось изо всех сил, чтобы ручка снова оглушающе громко стукнула по стене, оставив вмятину, но Бэкхён себе не позволил. Мёртвая тишина не позволила. И хорошо, что остановила, ведь стоило приоткрыть дверь, как старший тут же зацепился взглядом за незваного, но желанного гостя.       Около захламлённого письменного стола, в противоположном углу комнаты, на стуле, ссутулившись и широко расставив ноги, сидел Чанёль в мягкой серой толстовке, усыпанной капельками воды, и любимых драных на коленках джинсах. Голову подпирал сцепленными в замок кулаками, пухлыми губами касаясь больших пальцев. В освещении комнаты чёрные волосы блестели от воды и по привычке уже пошли волнами у кончиков.       Стоило Паку поднять на Бэкхёна бесящие щенячьи глаза, как в груди у последнего так неприятно затянуло, что за секунду чувства прорвались сквозь водную гладь мёртвой тишины. Стало больно. В центре лба, в груди, в каждом синяке, оставленном на коже. Вдоль позвоночника прошла волна мурашек, ударяя в затылок, как закрепляя типичную реакцию тела на Пака.       Бён невольно улыбнулся краем губ: грёбанный Пак Чанёль всегда смотрелся довольно комично посреди вечного бардака в его спальне. Пак Чанёль, который обожает порядок и изо всех сил пытается навести его в своей голове, сидит и любуется на хаос, отражающий жалкий разваливающийся на части внутренний мир Бён Бэкхёна.       — Снова по своей природной тупости потерялся? — сорвалось с языка быстрее, чем Бэкхён мог это остановить.       Чанёль даже не разогнулся, пристально рассматривая лицо напротив и хмурясь. Его тело напряглось, что было видно по бёдрам, но всего на несколько секунд. Он по привычке ненавистно хрустнул суставами пальцев и обречённо-ласково прошептал:       — Иди ко мне.       Бэкхён невольно дёрнул головой в сторону. Нервно и резко. В груди заныло сильнее. Стоило бы огрызнуться в ответ, как и всегда, но старший заставил себя прикусить язык. Только сейчас. Только сегодня. Ему хотелось прогнать чёртову стадию, а Пак — единственное грёбанное лекарство, что у него есть.       Но вообще так было всегда. Чанёль просто приходил, когда ему хотелось, когда он больше не мог бежать от разъедающей его реальности, когда, скрипя зубами, он признавал, что Бэкхён — то, чего ему хочется: мозгом, сердцем, телом. Когда ничего не помогало, когда можно было просто поддаться течению.       — Пожалуйста, — полным отчаяния голосом продолжил Чанёль, но Бэкхён уже и так медленно шёл к нему.       Пак поднялся только тогда, когда старший оказался прямо напротив, в шаговой доступности, — Бёну пришлось немного приподнять подбородок, чтобы не разорвать зрительным контакт со своим личным монстром, который вчера был огненной фурией, а сегодня — потерянным щенком.       От Пака пахло дождём и пожухлой листвой, когда он ласково и немного испуганно коснулся горячей ладонью чужой щеки и наклонился ниже, накрывая губы старшего своими. Второй он притянул Бэкхёна к себе поближе за талию и скользнул пальцами дальше по пояснице, до отчётливой линии позвоночника. Выдохнул шумно и резко, согревая прохладную кожу. Губами раскрыл губы — легко, ведь Бэкхён в очередной раз прогнулся, — но язык внутрь не протолкнул: показал, что сегодня не будет бешеного ритма, сегодня всё будет размеренно. Показал, что после сегодняшнего Бэкхёну будет хуёвее всего. Знаем, проходили.       Внутри, под рёбрами, заныло ещё сильнее, что Бэк невольно изогнулся, врезаясь грудью в широкую грудь Пака. Мурашки скребли на уровне затылка — в ответ Бён слабо царапнул ногтями по паковской шее, как в наказание. Застонал, но лишь потому, что Чанёль решил ответить на такую выходку смазанным, но ощутимым прикосновением к поражённым рёбрам. Сразу и глаза заслезились, и Бён был благодарен, что они закрыты: нарушить своё главное правило старший ещё не готов. Близок к грани, но охуенно ведь притворяется обычным, здоровым человеком, не трещащим по швам и растоптанным до жалких рваных кусочков.       Ткань чужой толстовки была настолько мягкой, что заныли подушечки пальцев, до боли сжимающих её. Руки не слушались — потянули вверх, оголяя торс, оголяя напряжённые мышцы пресса, доходя до нижних рёбер. Поцелуй разорвался, и глаза открылись практически одновременно, когда Пак помогал Бэкхёну стягивать с себя кофту. Лёгкая улыбка пухлых губ — мягкая ткань падает к ногам, провожаемая бёновским взглядом, потому что сложно сейчас смотреть младшему в глаза. Маска эгоистичного, зазнавшегося ублюдка трещит по швам сейчас особенно сильно — того и гляди, развалится на кусочки.       Следом отправляется просторная чёрная футболка Бэкхёна, с которой Чан расправился за показавшиеся вечностью десять секунд, — кожа вновь вся в мелких бугорках-мурашках.       Бэкхёну всё ещё страшно вот так в открытую быть рядом с Чанёлем, под ним, на нём — плевать на позицию. Просто страшно быть дрожащим, тяжело дышащим, с едва держащейся на лице маской абсолютного спокойствия и полного контроля ситуации. Таким не идеальным: худым и каким-то угловатым, с бардовыми синяками на выступающих нижних рёбрах, с уродливо торчащими, острыми ключицами, с бледными шрамами, оставленными собственной рукой. А ведь Паку нужен именно идеальный. Блядское совершенство с головы до ног. Желательно в женском обличии и с более покладистым характером. Ведь если бы Чанёлю в полной мере нужен был лишь Бэкхён, если бы он был для него тем идеалом, которого все ищут, Пак бы никогда не поднял на него руку. Он бы давно назвал его своим. Они бы больше не прятались по углам, не выкрадывали время для уединения. Встречались бы не только для выплёскивания эмоций, перерастающих в избиение или секс.       Волосы отдельными мокрыми прядями кольнули лицо, пока Чанёль не откинул их назад, ласково, уже двумя большими ладонями, коснувшись лица старшего. Долгий взгляд глаза в глаза — тьма во тьму, — и неразборчивый шёпот разрывает острую тишину:       — У нас осталась смазка?       Бэкхён еле сдержался, чтобы не усмехнуться. «У нас» прозвучало так по-родному, тепло, будто они с Чанёлем, блять, встречаются, как нормальные люди, а не состоят в токсичной зависимости друг от друга. Будто то, что должно произойти, — что-то вполне обыденное в отношениях любящей парочки, а не грёбанные американские горки с чередующимися станциями а-ля «Ребродробилка» и «Трахадром». Будто это вообще нормально — хотеть парня.       — Где-то была, — заплетающимся языком отвечает Бэк. — В одном из ящиков.       В ответ Чанёль лишь кивает и выдаёт очередную печальную улыбку, задержавшись взглядом на левой стороне бэкхёновского лица, на линии челюсти, где особенно чётко на бледной коже разросся синяк от вчерашних ударов. Он скользнул по нему большим пальцем, мягко и осторожно, но Бён всё равно почему-то прищурился и повёл лицом вправо. Пак расценил это как испуг и недоверие и тут же помрачнел ещё больше; его взгляд стал более забитым и потерянным. Знает, сука, что это его рук дело, переживает порой, но сделать с этим ничего не может. А Бэкхён и не останавливает. Больше не останавливает.       После пальцев синяков касаются горячие губы. Всё также осторожно, бережно, чтобы не принести боли. Левая ладонь на спине давит: Пак пытается прижать к себе поближе, туда, где тепло, где загнанно, как раненный зверь, бьётся его сердце. И Бэкхён тут же закрывает глаза, тяжело задышав, ведёт головой влево и слепо находит чужие губы, запечатлев на них поцелуй полный отчаяния.       Чанёль меняет их местами, когда они делают несколько мелких шажков к столу — в итоге Бэкхён оказывается сидящим на краю, на разбросанных учебниках, а Чан осторожно нависает над ним, опираясь ладонями по обе стороны. Поцелуй становится горьким и болезненным: Бён пускает в ход зубы, пока Пак не останавливает его, слабо, но ощутимо прихватив за горло, под самой линией челюсти.       Глаза в глаза. Снова.       Бэкхён чувствует, как мёртвая тишина медленно отступает, оголяя наэлектризованные чувства, искрящие от одного только взгляда, от одного только паковского вздоха, от одной только широкой ладони, почти касающейся внешней стороны его бедра. Грудь подымается и опускается рывками, отдаёт при каждом движении болью. Страх уже привычно пережимает горло. Дыхание будто останавливается, когда Чанёль своими горячими ладонями скользит по ногам вверх до бёдер, огибает их до самой поясницы и резко притягивает к самому краю. Когда Чанёль притягивает Бэкхёна к себе.       Чанёль не приходил месяца полтора, может чуть больше. Целовал — да, обнимал и просто касался — да пожалуйста, избивал даже с завидной регулярностью, но приходить за чем-то большим перестал. И Бэкхён, блять, как бы ни хотел признавать, истосковался по ощущениям, ведь ни собственная рука на члене, ни пальцы на простате не давали того же, что старший раз за разом переживал с Ёлем. И сейчас всё тело горело и требовало быстрее, сильнее, больше.       Бэкхён тянет Чанёля на себя, поближе к себе, в себя, слепо находя его губы и утягивая в очередной горький поцелуй. Горький от отчаяния, потому что Бёну хочется этой тяжести чужого тела на себе, сбивчивого дыхания на губах, шее или около уха. Хочется горячих и колких поцелуев на коже, грубоватых прикосновений пальцев. Хочется тепла, потому что стадия, отступая, обнажает искорёженную душу и возвращает убивающий холод на прежнее место. Оголяет чёртовы мысли, которые истошно орут, какое всё это ненастоящее, как всё исчезнет по щелчку пальцев. Стадия подводит к грани, к мыслям, что, когда маска наконец треснет на его лице, Пак увидит настоящего Бёна. Увидит и уйдёт.       Бэкхён обнимает Чанёля за бёдра ногами, наплевав на то, что мышцы на уровне икр сводит до боли с непривычки. Он притягивает к себе, чтобы не отстранился, чтобы не увидел, как с каждой секундой Бён рассыпается перед ним, чтобы, блять, не ушёл только. Дрожащей ладонью касается щеки, ближе к мочке уха, мизинцем чувствуя, как бешено заходится сердцебиение Ёля.       В голове — раздражающее жужжание мыслей, кричащих мерзкие, просто отвратительные вещи. В сердце — зверский холод перерастает в колючее тепло, и так неприятно тянет, что хочется наконец сдаться и застонать от невыносимой боли (должно же когда-то полегчать?). Немеют губы, немеют пальцы, немеют мышцы. Сводит горло, и Бэкхён резко разрывает поцелуй и опускает голову чуть ниже, касаясь мокрыми от слюны губами паковского подбородка. Чувствует дрожь, и пальцами сильнее вцепляется в его рёбра с левой стороны, будто боясь потерять.       — Вот какого хера ты со мной творишь, а? — выдыхает Чанёль, утыкаясь губами в чужую макушку и выдавливая слабую улыбку, которую Бэк не видит, но чувствует на каком-то блядском подсознательном уровне. В голосе сквозит усталость и боль, и одна из мыслей в голове усиливает свой противный писк. Писк, который когда-нибудь перерастёт в наваждение и поможет всё оборвать.       Бэкхён лишь едва слышно усмехается, слегка отстраняясь и заглядывая в печальные глаза младшего, и мысленно произносит:       — Давно хочу задать тебе тот же вопрос.       И, наконец, в повисшей секундной тишине щёлкает расстёгиваемая ширинка паковских джинсов — дороги назад уже нет. Её никогда и не было.