Мёртвая тишина

22 сентября 2016

      Прищуренные глаза неприятно жжёт от дыма, и слёзы собираются в самых уголках. Бэкхён затягивается глубже, обхватывая белый фильтр сигареты потрескавшимися губами, задерживает дыхание на жалкие секунд пять-десять, а затем медленно выпускает сизый дым из носа, щурясь от неприятного покалывания в носоглотке. Рука безвольно падает вниз, и серый пепел мелкими хлопьями валится на гравий школьного закоулка у небольшой пристройки, где хранится старый, пришедший в негодность школьный инвентарь. Челюсти сжимаются плотнее, до противного скрипа и ноющей боли, а взгляд всё никак не хочет оторваться от высоких деревьев по ту сторону небольших металлических ромбов забора. Грудная клетка поднимается так высоко от каждого вдоха, но воздуха в лёгких больше не становится — Бэкхён почему-то задыхается.       Сейчас в душном кабинете его одноклассники и одноклассницы старательно что-то пишут, прерываясь на несколько минут, чтобы подумать, перекинуться фразами друг с другом, что-то одолжить, кого-то беззлобно толкнуть в спину или плечо, попить воды из бутылки, а затем снова уткнуться носом в свои тетради. Кажется, будто один Бён никак не мог найти подходящих слов для сочинения на глупую тему о будущем (они ведь почти выпускной класс, пора бы иметь хоть какие-то планы). Никогда не находил. Задумывался не раз, но все последующие дни покрывало огромное чёрное нечто, которое нельзя было нормально описать словами, чтобы снова к школьному консультанту не отправили. Нет уж, с Бэкхёна этого психологического дерьма хватит. Проходили не раз из-за постоянных синяков на лице.       Тетрадь бесполезно белела перед глазами, разделённая блёкло-фиолетовыми линиями на мельчайшие клеточки, а в уголке, у самых полей, неуверенной рукой была выведена сегодняшняя дата — 22 сентября 2016, — название сочинения и жирная точка в начале строки, ставшая первыми словами. Открывать душу — выливать на бумагу взращённые с детских лет тревоги и переживания об отце, наивную веру в то, что мать когда-нибудь вернётся — совершенно не хотелось. Возводить из воздуха грандиозные планы на будущее о переезде в город побольше, поступлении в университет на какую-либо специальность, создании семьи — тошно. Строить безумно глупые теории о том, кем в итоге они с грёбанным Пак Чанёлем станут друг для друга, куда приведёт их странное больное общение — мешала ноющая боль в груди и сухое, как наждачка, горло.       Поэтому Бэкхён сбежал. Сбежал молча, едва поднявшись на ватные ноги, цепляясь пальцами за края своей одиночной парты, ответив лишь кивком на пустой взгляд учителя. Сбежал, даже не оборачиваясь, но чувствуя на себе взгляд Чанёля с его предпоследней парты первого, у окна, ряда. Сбежал, едва не запинаясь о стоящие на полу рюкзаки одноклассников, едва не хлопнув на весь коридор дверью.       Уже тогда, в кабинете, он задыхался. Грудь сдавило так сильно, что спина Бэкхёна вроде бы незаметно содрогнулась, толкнув парня вперёд, животом на острый край одиночной парты. Приоткрытый рот не позволил воздуху проникнуть внутрь, добраться до лёгких; шумный вдох через нос — тоже. Правая рука нервно тряслась, мелко и пугающе, но вот от недосыпа последнее время (одного из ярких признаков ебаной стадии), количества выпитого кофе, выкуренных сигарет или отсутствия любого взаимодействия с Чанёлем с раннего утра субботы — не известно. Перед глазами была пелена, которая не собиралась уходить частым морганием, принёсшим лишь очередную порцию боли в центр лба и цветные маленькие круги.       Бэкхён вновь попытался вздохнуть полной грудью, но почему-то не получилось — закололо под рёбрами до слёз в глазах. Парня повело — подошва чёрных кроссовок с противным звуком проскользила по гравию, — но он устоял, наклонившись вниз и уткнувшись ладонями в колени. В дрожащие колени. Сигарета выпала из рук и погибла под подошвой кроссовка, раздавленная о мелкие камушки. Давление било по вискам, и было так холодно, что Бэкхён уже за десять секунд устал вздрагивать и покрываться противными, липкими мурашками.       Чего-то хотелось. Так отчётливо, раздражающе хотелось, но голова была абсолютно пуста, не давая Бэкхёну разобраться в собственных нежданно нахлынувших желаниях. Пальцы всё ещё тряслись. Пришлось опуститься на гравий, наплевав на школьную форму, на острые края камешков, и облокотиться спиной на серую кирпичную стену пристройки, болезненно отдавшей в позвоночник.       Правая рука нервно дёрнула слабо затянутый бордовый галстук, ослабляя его до центра грудной клетки, затем ещё одна пуговица оказалась расстёгнута, открыв вид на ярёмную впадину под прицелом двух острых ключиц и желтоватый синяк чуть пониже справа. Губы и язык пересохли настолько, что едва двигались. Ладонь скользнула выше — прошлась по волосам, растрёпывая их и откидывая чёрную чёлку со лба, хотя та настойчиво вернулась обратно.       Бэкхён накрыл тонкими пальцами манжет белой школьной рубашки и медленно, по сантиметру, сдвинул его выше, открывая бледную кожу левого запястья, фиолетово-голубые ниточки вен и два коротких, выпуклых шрама поверх одной из них. Подушечка большого пальца нервно прошлась по каждому, ощущая неровность кожи, и отдала тупым зудом от воспоминаний. Для отца — Бэкхён, такой неуклюжий, зацепился запястьем за выпирающий гвоздь. Два раза. В разное время. Для Пака — это вина Чанёля и его стабильных проявлений жестокости, что не надо швырять старшего о гравий, двери, стены, забор, деревья, да и вообще любую поверхность. Для самого Бэкхёна — напоминание о том, что только он контролирует собственную жизнь и так легко может оборвать её, стоит пройтись ножницами чуть глубже, перестав бояться; это эстетическое удовольствие — лицезреть шрамы на своей коже, оставленные не рукой Пака. Осталось добавить третью полосу, чтобы замкнуть треугольник так же, как заперт Бэкхён где-то внутри себя, не имеющий ни сил, ни желания выбраться наружу. Но тогда это привлечёт лишнее внимание, не так ли?       Сердце забилось чуть быстрее, но всё ещё тягуче, вязко, с трудом. Тряслась зажатая между пересохшими губами сигарета, тряслись руки, когда Бэкхён попытался вновь прикурить. Надеялся, как идиот, что отпустит, расслабит, что можно будет перепрыгнуть со стадии на стадию и зависнуть где-то между хотя бы на несколько часов, пока не закончится учебный день. Но только затяжка не помогла. Ни одна, ни вторая, ни третья. Закружилась голова, стало тошно, а очередная порция холода пронзила позвоночник, до хруста заставив Бёна выпрямить напряжённую спину и слабо удариться затылком о стену пристройки. На глазах выступили слёзы, и голова по привычке повернулась влево и вниз, что подбородок коснулся плеча: Бэкхён пытался спрятать слёзы от самого себя. Он ведь сильный.       Справа раздались приближающиеся шаги, уверенные и размашистые, знакомые даже по звуку, но парень не смог (да и не хотел) повернуть голову к пришедшему. Бён стиснул зубы и часто-часто заморгал, вздохнув раз-другой. Он напрягся изо всех сил, чтобы правая рука не дрожала, когда он подносил сигарету к губам, медленно обхватывал фильтр и вдыхал поглубже, пока горло не начинало жечь от табачного дыма. Только после этого Бэкхён повернулся лицом к нарушившему «покой», своему личному двуликому монстру, поднял на него пустые, уставшие глаза и так же медленно выпустил сизый дым в его сторону.       — Ты охуел? — прозвучало низко и с угрозой, а Бёну захотелось рассмеяться в голос, но звук застрял где-то в глотке — губы растянулись в слабой улыбке, и беззвучно затряслась грудная клетка.       Ёль стоял прямо, уверенно и твёрдо. От него разило раздражением. Руки он как всегда держал в карманах узких школьных штанов, бледно-серых, под цвет сегодняшнего неба. Он вышел без пиджака, как и Бён, оставив его в классе, а бардовый галстук был до упора подтянут к шее — этакий прилежный студент-отличник, только очки добавить. Однако волосы, чёрные и слегка вьющиеся, в полном идеальном беспорядке обрамляют маленькое лицо. Пухлые губы поджаты в лёгком презрении, а взгляд скользит по лицу напротив, тонким едва подрагивающим пальцам и сигарете между ними.        — Хер ли тебе надо? Шёл из туалета в класс и по собственной педиковской тупости заблудился? — Но внутри всё горело от надежды, что Чанёль, блять, не уйдёт после такого, а останется хотя бы на несколько минут, подойдёт поближе.       И Чанёль подошёл. Резко, за каких-то несколько секунд оказался слишком близко, вздёрнув Бэкхёна за рубашку, встряхнув пару раз и впечатав в стену до боли в лопатках. Его ноздри раздувались от злости, широкие брови сошлись на переносице, а миндалевидные глаза сузились и полыхали изнутри дьявольским чёрным огнём.       Бён невольно дёрнулся, но получил острым коленом в правую ляжку и удар раскрытой ладонью в центр грудной клетки, заставивший парня закашляться и выронить недокуренную до середины сигарету. Мозолистые пальцы с рубашки поднялись выше, к тонкой шее, и пережали ближе к линии челюсти, от чего невольно до боли стиснулись зубы. Дыхание, как бы ни хотел Бён, предательски сбилось, а живот скрутило в тугой узел предвкушения очередной порции боли. Вновь включилась тупорылая, мазохистская сторона Бэкхёна, соскучившаяся по острым ощущениям. Соскучившаяся по Пак Чанёлю.       — Я сказал что-то не так? — с усмешкой произнёс парень сквозь плотно сжатые зубы. — Или ты всё ещё обижаешься на правду?       Удар по правым рёбрам прилетает как всегда неожиданно и резко, стирая насмешливую улыбку и напоминая, что даже двух недель оказалось мало на восстановление после последнего раза. Затем ещё один удар, чуть ниже, но всё ещё по рёбрам, будто Чанёль прекрасно знает, где располагаются заживающие синяки, и хочет вернуть их бардовую расцветку. За безуспешную попытку пнуть по голени Бэкхён получает раскрытой ладонью по щеке и усилившуюся хватку на шее.       Сердце наконец забилось в нормальном темпе, а не тягуче, вязко, с трудом. Из-за чанёлевской руки дышать было сложно, но блядские лёгкие хотели этого изо всех сил, не то, что раньше, до прихода Пака. Дрожащие руки потянулись вперёд, к чужой шее. Им удалось чертовски ласково коснуться кожи, прежде чем Чанёль не откинул её резким ударом и не кинул Бэкхёна на гравий, ближе к металлической решётке школьного забора.       Бён смог наконец задышать полной грудью, как запыхавшаяся собака приоткрыв губы и чуть ли не высовывая наружу язык. Прошёлся подушечками пальцев по такому знакомому гравию, царапая кожу об острые края. Позволил себе полежать щекой на камешках, чувствуя расслабляющую прохладу, охлаждающую разгорячённую кожу. Позволил всего на секунду, ведь потом в живот прилетела пара-тройка довольно резких пинков тяжёлого кроссовка, перевернувших Бэкхёна на спину. Но парень сразу же попытался подняться, хотя бы встать на колени, готовясь броситься на Пака. Попытался лишь потому, что Чанёль ему не позволил, с кулака зарядив в челюсть, валя обратно на гравий правой стороной лица. Его нога оказалась на тонкой шее, вжимая сильнее, вдавливая в камешки и не давая подняться, но всё же недостаточно, чтобы задохнуться или переломать шейные позвонки.       Бэкхён касался гравия губами и невольно закашлялся, окрашивая голубовато-серые камни своей тёмно-вишнёвой кровью. Пытался вырваться, отползти, подняться, отталкиваясь ладонями от гравия, но лишь сильнее разрезал кожу об острые края до фиолетово-синих линий. Чувствовал, как трещат позвонки от напора, как паника скапливается в груди и медленно ползёт вверх по трахее. Чувствовал, как сводит спину на уровне поясницы от бесполезных попыток выбраться. И, сука, дышал, как никогда в жизни. Относительно свободно и облегчённо. Больное сознание кричало, что именно этого не хватало за прошедшие шесть дней без любого взаимодействия с Пак Чанёлем. Хотелось боли, а не пустоты и холода. Хотелось этой тонкой грани между жизнью и смертью. Бэкхён всегда кичился тем, что привязал к себе этого двуликого уёбка с глазами покладистого щенка, игрался с ним, кидал от любви до ненависти и обратно, ожидая, что же перевесит, но и сам привязался не меньше. Опасно так пристрастился к общению на грани боли и наслаждения.       Чанёль убирает ногу, позволяя Бэкхёну нормально повернуться на правый бок, и пинает ещё раз по левым рёбрам, вырывая с окровавленных губ сдавленный вскрик.       Старший скребёт пальцами по гравию, сжимая ладонь в кулак, и взглядом неустанно следит за двумя белыми шрамами на собственном запястье. Почему-то всегда именно они помогают побороть подступающие слёзы, напоминают, что всё под блядским контролем. Бэкхён здесь главный. Бэкхён — кукловод, позволяющий куколке из своей внушительной коллекции поразвлечься.       Чанёль смотрит на развалившегося на гравии старшего всего несколько минут, кривит губы и хмурится, ведя напряжённый разговор в своей голове, а затем засовывает руки в карманы и уходит, тяжело и очень громко вздохнув.       Бэкхёна это конечно же пробивает на смех. Смех на грани с истерикой, болью и холодом, рвущим грудь на части. Вспомнилось, как мама ушла, когда ему было пять. Как она бросила его за то, кем он был. Как он ждал, сидя у двери. Как он спал там, на полу, и не давал отцу забрать его в спальню. Но мама так и не вернулась обратно.       Бён облизнул пересохшие губы, широко раскрытыми глазами следя за удаляющейся широкой спиной и чертовски длинными ногами, обтянутыми серыми школьными брюками. Позвоночник обожгло ледяными мурашками. Вспомнилось, как каждый чёртов день из последних шести он ждал, что ебаный Пак Чанёль напишет ему или придёт без приглашения пусть даже и на какую-то жалкую пару часов. Как он ждал его в их секретном месте, в глубине леса, около поваленного дерева. Но Пак не приходил. Как он ждал дома, сидя на столе в своей комнате и пялясь на закрытую дубовую дверь. Но Пак не появлялся.       Окровавленные губы сами приоткрылись, чтобы сказать всего пару слов, позвать Чанёля по имени, обречённо закричать что-то давно взращённое в груди, но усиленно забиваемое подальше в темноту. Только Бэкхён не смог, молчаливо наблюдая, как фигура Пака удаляется и полностью скрывается из вида за пристройкой. Затем он с трудом перевернулся на спину и раскинул руки в разные стороны, глядя в серое, затянутое тучами небо над головой. Рёбра, грудная клетка и челюсть ныли от боли, но хотя бы Бэкхён вновь может дышать полной грудью.       Только вот как долго на этот раз?