Мёртвая тишина

16 сентября 2016

      Сизый сигаретный дым опутывает небольшую погружённую в полутьму спальню, едва освещённую настольной лампой, спрятанной под учебниками предвыпускного класса старшей школы. Окна плотно занавешены, скрывая от покрасневших от дыма и невыплаканных слёз чёрных глаз темнеющий ночной лес, манящий своей таинственностью и устрашающий неизвестностью. Односпальная кровать у самой стены, выкрашенной идиотской светло-зелёной краской, в полнейшем беспорядке: помятые тетради, какие-то крупные шарики скомканной бумаги, школьная форма вперемешку со спортивной, а мягкое, пуховое одеяло наполовину скатилось на пол. Подушка валяется около закрытой дубовой двери, на ручке которой примостился бордовый галстук.        Парень подносит дотлевающую сигарету к дрожащим губам и медленно затягивается, уже давно не морщась от ощущения горечи на языке и туманного сознания после. Он выпрямляется, сидя на столе в одних трусах и расстёгнутой белой рубашке, и перекладывает одну ногу с другой на спинке отодвинутого стула, меняя их местами и позволяя затёкшей правой ступне хоть немного отдохнуть. Левая ладонь невольно тянется к рёбрам с правой стороны, дрожащие пальцы касаются плотного, посеревшего от времени эластичного бинта, крепко удерживающего пострадавшие рёбра в своих тисках. Вроде не сломаны, но вдыхать всё ещё немного больно.       В тишине особенно громко слышно тление сигаретной бумаги и завёрнутого в него коричневого табака, сдавленные вздохи, шелест распахнутой рубашки и то, как тягуче дым выходит из носа. Последнему вторит тихий хруст правого колена, сломанного и зажившего ещё в детстве. За плотно закрытым окном не слышно даже разгулявшийся сентябрьский ветер, ещё горячий из-за не сошедшей дневной жары. Не слышно, как сосед выпустил свою собаку пробежаться по заднему двору и пометить бережно посаженные женой цветы, хотя эта мелкая псина непонятной декоративной породы — та ещё громкая сука.       Слёзы скребут горло, как наждачная бумага, дерут покрасневшие глаза и заставляют то и дело шмыгать немного вздёрнутым носом, под которым уродливой коркой запеклась кровь (последнее время она идёт слишком часто, сама, без чьих-то кулаков-помощников). Парень трёт его снизу-вверх нижней частью ладони, невольно цепляясь пальцами за растрёпанную чёрную чёлку. Пытается избавиться от зуда и неприятного стягивающего ощущения на коже, но оторвать пятую точку от поверхности стола и пойти умыться — нет сил. Мышцы ноют, кости ноют, мозг, мать его, ноет. Но самое главное — ноет чёртова грудная клетка, которой не раз приказывали захлопнуться и помалкивать во время его присутствия (каждый раз! только нихера не выходило).       Я никогда перед тобой не заплачу, Пак Чанёль!       Сказал, как отрезал, херову тучу лет назад, когда парни были ещё мелкими придурками лет четырнадцати-пятнадцати, не больше. Говорит до сих пор, когда тупорылый Пак Чанёль опускается на корточки рядом с ним, грубо сжимает подбородок и рывком приказывает оторвать глаза от пола. Твердит заплетающимися губами, на которых уродливо пузырится вишнёвая кровь, когда Пак пристально рассматривает его глаза, неприкрытые чёлкой, когда он выискивает слёзы, которые Бэкхёну каждый раз успешно удаётся подавить.       Может, всё же стоит?       Бэкхён задумывался об этом не один раз. Когда соскребал себя с пола в школьном туалете или с пыльной земли в небольшом закоулке недалеко от спортплощадки, между высоким забором и школьной пристройкой со старым, сломанным хламом, непригодным к использованию. Когда два дня назад пытался подняться на дрожащие колени на том же самом месте и всё же просидел на них чуть ли не час, уткнувшись немеющими руками в мелкий серый гравий, царапая и протыкая кожу до фиолетово-голубых точек и ломанных линий. Выплёвывал кровь, скопившуюся где-то на уровне кадыка, вязкой «краской» окрашивал камушки в тёмно-красный. Старался не держаться за пострадавшие уже неделю как рёбра, чтобы не показывать слабости, не показывать боли, не дать Паку почувствовать превосходство, насладиться физической силой. Смотрел в глаза, шипел завуалированные оскорбления в ответ, то, что поймёт только Чанёль, а не его тупоголовые дружки, что заденет до самых костей только его самого.       Ответ на постоянно кружащий в голове вопрос находился каждый раз один и тот же — нельзя! Гордость, как бы глупо это ни звучало после творящейся с ним хуйни, у парня всё ещё есть. Да и Бэкхён прекрасно знает, что произойдёт, если он окончательно прогнётся под Пака, показав свою истинную поганую натуру.       Поэтому дни напоминали один и тот же сценарий дешёвой подростковой драмы с невысоким, худым восемнадцатилетним Бён Бэкхёном в главных ролях, который упрямо противостоял какому-то придурку из своего класса и вёл скрытую ото всех, садомазохистскую игру.       Сигарета дотлела до фильтра, неприятно лизнув жаром кожу указательного и среднего пальцев — остались мелкие частички пепла. Бэкхён затушил её, кинув в стоящую рядом кружку с уже ледяным кофе. К печальному созвучию тишины и лёгких движений присоединился ещё один звук — тихое шипение погаснувшего в жидкости огонька, продлившееся всего секунду. Ему вторило покалывание на переносице, где растянулся небольшой порез, оставленный острым гравием несколько дней назад.       Быстрый взгляд на разбитые костяшки и изящные кисти, усыпанные заживающими синяками на запястьях и пальцах. Шумный вздох и сжатые кулаки — сухожилия перекатываются под бледной кожей, образуя острые впадинки. Не до конца оторванный зубами заусенец около большого пальца, неприятная наощупь засохшая кожа — Бэк поглаживает её подушечкой указательного пальца, борясь с желанием до крови расковырять ногтем.       По деревянной поверхности стола, где-то под кучей бумаг и учебников, вибрирует мобильный, оповещая о пришедшем сообщении. Бэкхён скидывает половину вещей на пол, не заботясь, что что-то может помяться, порваться или даже разбиться, и дрожащими ледяными пальцами вылавливает свой чёрный самсунг, царапнув пальцами по овальной кнопке. Яркость экрана резко ударяет по непривыкшим глазам, заставляя прищуриться, а короткое сообщение — поджать разбитые губы и не разжимать их, пока комната снова не погрузится в полутьму. Номер абонента не забит в телефонную книгу по имени (простой знак «±», отдалённо напоминающий Бэку крест на его будущей могиле), но выучен наизусть, выдолблен на задней стенке черепа как что-то священное. Очередное время встречи — кратко и лаконично, что значительно разнится с реальным характером отправителя. Очередное раннее утро, пока весь их маленький городок ещё спит, и никто ничего не заметит.       Бэкхён сдавленно усмехается и отвечать на сообщение совсем не спешит: отправитель перебьётся. Вместо этого он аккуратно спускается со стола, всё равно с глухим стуком уронив стул на деревянный пол, распахивает шторы и открывает окно, впуская теплый сентябрьский ветерок в прокуренную комнату. Взгляд чёрных глаз по привычке задерживается на темнеющих стволах ближайшего леса, на небольших просветах между ними, будто выискивая что-то или кого-то. Вспоминает горьковатый аромат деревьев, почвы и пожухлой листвы, грубость коры под ладонями и щекой, под затылком и лопатками — усмехается ещё раз, быстро облизав губы.       Мобильный снова вибрирует, а на загоревшемся экране Бэк успевает прочесть второе присланное сообщение, которое вырезает на разбитых губах очередную довольную улыбку. Короткое «пожалуйста», набранное, как уверен Бэкхён, дрожащими пальцами и несколько минут терроризируемое пристальным взглядом чёрных глаз, пока его всё же не отправили.        — Вот это уже больше похоже на него, — хрипло шепчет Бён, всматриваясь в верхушки тёмных деревьев, едва освещаемых светом половины луны. — Пизданутый на всю голову слабак!