Мёртвая тишина

17 сентября 2016

      Бэкхёна всегда пугал лес, рядом с которым его семья когда-то давно купила двухэтажный семейный домик. Каждый раз, когда парень оказывался среди бесконечных толстых грубых стволов, ступал по усыпанной старыми листьями земле, видел раскинутые в стороны огромные ветки над головой, его одолевал такой страх, что ноги отказывались держать, голос застревал комом в горле и голова начинала кружиться. С годами чувства притупились, но так и не исчезли. Теперь страх вселяли не сами деревья, а тишина, гуляющая между ними: лес будто был мёртвым с верхушек до самых корней глубоко под землёй. Ни разу Бэк так и не наткнулся на что-нибудь живое, не человеческое, однако проверять слова отца, что все животные спрятались в самой глубине леса, подальше от людей, всё же не спешил. Его ноги тут же отказывались слушаться, стоило дойти только до маленькой полянки, скрытой внизу, за небольшим земляным выступом, появившимся, как казалось, из-за резкого обвала земли, раз на поляне развалилось несколько давно засохших деревьев с опавшими посеревшими листьями и обломанными ветками. Бэкхёна пугали витиеватые корни, длинные, как паучьи лапы, торчащие из земли и пронизывающие её тут и там. Его пугали высокие, могучие деревья, что всё ещё росли на выступе и могли обрушиться на голову в любой подходящим им момент. Сердце замирало, когда парень спускался по склону, цепляясь за ближайшие деревья или кустарники, чтобы не скатиться на поляну вперёд носом.       Бёна неожиданно занесло — подошва чёрных кроссовок заскользила по редкой мокрой траве, растущей на спуске, — и он оцарапал локоть о кору ближайшего дерева. Пришлось остановиться на секунду и перевести дух, ведь ноющие рёбра решили напомнить о себе чуть сильнее, будто бы Бэкхён за последнюю неделю мог вообще забыть о них. Он ведь с трудом спал: каждый поворот и вздох был чёртовым адом и жестокой пыткой. Мелкие ветки под ногами глухо затрещали, и Бён тут же поморщился: хотелось прийти незаметно, дать себе время собраться с силами, нацепить на лицо привычную маску тотального превосходства и показать, кто именно здесь держит их садомазохистскую игру под контролем, но чёртова неуклюжесть и природа всё решили за него.       Черноволосый парень, прижимающийся спиной к одному из упавших стволов, оторвал голову от глупого созерцания тёмно-коричневой сухой земли и встретился взглядом с медленно спускающимся Бэкхёном, что цеплялся за каждое дерево и кустарники, стараясь не упасть. Он печально улыбнулся самым краем пухлых губ, быстро стёр что-то написанное на земле, чтобы Бён ничего не заметил, и тут же обтёр руки о спортивные штаны из мягкой серой ткани. Подниматься не стал, но пристально следил своими тёмными миндалевидными глазами, по-щенячьи доверчивыми и светящимися изнутри, за каждым движением парня. Он даже задержал дыхание, когда Бэкхён снова поскользнулся, но потом облегчённо выдохнул: Бён всё же устоял, хотя и покачался из стороны в сторону несколько секунд.       Бэкхён до дрожи ненавидит, когда на него так пристально смотрели. Не все, совсем нет. К недоверчивым, презрительным, а порой и вообще полным неприязни взглядам жителей их маленького городка он привык с самого детства. Из чужих голов ведь нельзя так легко выбить глупый стереотип о том, что сыну шерифа всегда все преступления сходят с рук и всегда делают поблажки только ему. Бэкхён ненавидел, когда так пристально на него смотрел только один человек. Безбашенный уёбок и слабохарактерная сука, незнающий слова «хватит» мудоёб и тёплый щеночек — у него было много противоречащих друг другу прозвищ, но для Бёна он всегда оставался его личным двуликим монстром, который зубами вцепился в свою добычу и не желает отпускать. Грёбанный Пак Чанёль, поганящий и без того несладкую жизнь, прожигал своими чёрными глазами насквозь, будто пытался разглядеть что-то за кожей, мясом и костями. И никогда нельзя было понять, о чём парень думает, когда подарит очередную порцию обжигающе ледяной боли.       Чанёль коллекционировал каждый шрам и синяк, собственноручно или с чьей-то помощью оставленный на бледной бэкхёновской коже. Он ловил и упивался каждым хриплым вздохом, каждым стоном, слетающим с разбитых губ. Бил жёстко, беспощадно. Руками или ногами — не имело смысла, потому что больно было всегда. Пристально наблюдал, как у Бёна начинают трястись губы или кисти рук, как по алеющей от ударов коже медленно стекает кровь, образуя тёплые кривоватые дорожки. Смотрел только слишком печально и молчал, незаметно для всех кусая полные губы, будто пытаясь сдержать нескончаемый поток слов, струившийся где-то в его голове.       Бэкхён подходит ближе, к чертовски длинным ногам с огромными массивными кроссовками на ступнях, и замирает в нерешительности. Снова, по привычке уже. Смотрит в маленькое лицо, в эти чёрные печальные глаза, и незаметно прикусывает язык, чтобы не сказать какую-нибудь хуйню: пытается поберечь ещё незажившие рёбра. К тому же вымывать из волос листья, веточки, травинки и землю совсем не хочется. Было уже, проходили не один раз.       Чанёль тянется к нему, оторвавшись спиной от сухого ствола дерева позади, обжигает ледяными мозолистыми пальцами левое запястье и приказывает сесть. Молча. Через одно только прикосновение. И Бэкхён тут же подчиняется, устраиваясь на чужих подкаченных бёдрах, наплевав на то, что веточки и мелкие камушки впились в неприкрытые колени. Взгляд не отводит, хотя сидеть так близко к Паку всё ещё неловко, а ведь столько лет прошло с первого раза. По привычке прогибается в пояснице, вроде бы пытаясь уйти от ощущения больших ладоней на талии, но лишь сильнее сокращая расстояние между ними.       Лёгкое касание к переносице — подушечка большого пальца скользит по заживающей царапине, а ноготь задевает образовавшуюся корку, но не срывает её. Затем невесомое очерчивание багрово-красного синяка на вершине левой скулы — мозг топят воспоминания, как было больно. Другая ладонь давит на поясницу, приказывая пододвинуться ближе — парни соприкасаются грудью.       — Слабак, — злобно, но с ноткой насмешки шепчет Бэкхён, когда Чанёль касается губами багрово-фиолетового синяка у самого подбородка. В ответ получает печальную усмешку, будто сотканную из одного только воздуха и тепла дыхания.       Ладони уже под чёрной футболкой, натянутой впопыхах. Огромной настолько, что кажется, будто она была одолжена у Чанёля, а не куплена по скидке в местном магазинчике. Ледяные пальцы скользят по коже — горячие губы на подбородке растягиваются в полуулыбке, когда на пояснице проявляются мурашки. Пак целует выше по линии челюсти, добираясь до мочки, и слабо вздыхает, будто впитывая в себя слабый, но тёплый аромат человеческого тела.       Бэкхёна невольно пробирает озноб, а руки на чужих плечах опускаются к самому скату, впиваясь ногтями. Сердце в груди стучит так сильно, кажется, рёбра хочет пробить окончательно. В горле пересыхает, а язык наливается свинцовой тяжестью, отказываясь бросить очередное насмешливое «слабак». Веки невольно закрываются, а улыбка, появившаяся на губах, становится кривоватой, издевательской, но стирается за секунду: Бэкхёну нельзя улыбаться.       Этот Пак Чанёль… Бён с трудом может описать его без мата или чёртовых клишированных фраз. Весь такой идеальный, крутой и мужественный у всех на виду, сынишка мэра их городка, любит влипать в неприятности из-за своей несдержанности и с угнетающей периодичностью выбивать землю из-под бэкхёновских ног. Этот грёбанный Пак Чанёль ластиться к нему, как щеночек. Каждый. Чёртов. Раз! Избивает, а затем зацеловывает каждый оставленный след. Думает, что ломает, но, судя по прикосновениям, поцелуям и взглядам ломается сам. Пытается приручить, но первым стал ручным, пусть и не таким покладистым.       — Ты не замёрзнешь? — Чанёль как всегда хрипит, будто днями ни с кем не разговаривает.       Руки с тела тут же исчезают, но всего на минуту: Пак расстёгивает серую кофту, снимает её и накидывает на плечи Бэкхёна. Он вновь наклоняется ближе и ведёт холодным носом по шее, прямо по месту, где ускоренно бьётся пульс, касается его губами, собирая на память очередной желтеющий синяк от сильных пальцев. Ладони, что снова под футболкой, доходят до рёбер и сжимают их, ощупывая, — Бэкхён тут же начинает вырываться, кусая губы, чтобы не застонать в голос от боли.       — Просто сними, если хочешь посмотреть, — шипит Бён, извиваясь, но Чанёль успокаивает его, прижимая к себе. Зубами аккуратно поправляет сползающую с плеча кофту, а затем утыкается носом куда-то в ключицу, щекоча подбородок старшего своей пышной растрёпанной шевелюрой. Бубнит что-то в ответ, но Бэкхён совсем не хочет слушать: Пак как всегда скажет какую-то бессвязную хуйню, он всегда её говорит.       — Они такого же цвета? — Бэкхён же предупреждал. У ебанутого на всю голову Пак Чанёля за закрытыми дверьми всего несколько до жути коротких тем для разговора, одна из которых — синяки, оставленные его же ногами и кулаками. Их цвет, форма и боль, которую они приносят при касании.       — Сними, если хочешь посмотреть, — вновь повторяет сквозь зубы старший, злясь, но длинные, изящные пальцы всё же ласково поглаживают Пака по чёрным вихрам, будто успокаивают.       Чанёль поднимает на него глаза, и Бэкхёну кажется, будто что-то внутри него разбивается на части. Кости с таким жёстким хрустом, как этот, не ломаются — это что-то большее. Что-то, блять, пугающее большее. Который, блять, раз.       — Ты замёрзнешь, — хриплым шёпотом, не отводя светящихся чёрных глаз. Он прижимает ближе к себе, отчего парни соприкасаются животами и грудью окончательно, а губы оказываются так близко друг к другу, что Бэкхён невольно поджимает свои, разбитые и шершавые, не такие мягкие, как у Пака.       — А тебя ебёт разве? — сдавленно огрызается старший, слегка наклоняя голову и подтягивая подрагивающие непонятно от чего пальцы ближе к чужой напряжённой шее. Большой оказывается на выступающей венке и ласково оглаживает по лёгкому изгибу. — Из нас двоих слабый — ты! — выдыхает он в чанёлевские губы.       Пак не морщится, не дёргается и даже не сводит на переносице брови. Не лицо, а чёртова каменная маска, но Бэкхён прекрасно знает, что слова его задевают. Бён научился понимать это как-то подсознательно и на тактильном уровне, через кожу. К тому же называть Чанёля слабым, никчёмным и ебаным трусом стало уже традицией, успокаивающей мантрой, в ответ на каждый оставленный синяк и шрам, на нескончаемую боль и кровь, на каждую его лживую фразу.       — Просто мерзкий слабохарактерный педик! — И громкий стон из-за сильно сжатых пальцами рёбер тонет в сухом поцелуе горяче-ледяных губ.       Чанёль вжимает в себя изо всех сил, совсем не заботясь, что покалеченное (что неделю назад, что совсем недавно) тело Бэкхёна не готово к такому напору. Ловит губами очередные приглушённые болезненные стоны, сцеловывает их мокрыми губами, пытается коснуться языком и впитать в себя окончательно, забыв на секунду, что это всего лишь чёртов звук, а не что-то материальное. Едва ощутимо прихватывает кончик чужого языка зубами, как в наказание за остроту, но тут же смягчает прикосновением своего языка. Ёль дышит так грузно, будто задохнётся сейчас, но оторваться просто не может.       У обоих глаза закрыты, только Пак относительно расслаблен, а Бэкхён зажмурился так, что в висках застучали молоточки и под веками зарябило. Старший мысленно твердит, что именно он контролирует ситуацию, не Чанёль, что его такие ласки совсем не трогают, он ведь не педик какой-то, в отличие от Пака. Однако ладони на чужой груди не отталкивают, как должны, а сжимаются в кулаки и пытаются стать ещё ближе, затащить Ёля в своё тело и заставить чувствовать его боль сейчас. Чтобы в душе стало немного теплее.       Чанёль надавливает на правые рёбра чуть сильнее, и Бэкхён вздрагивает с такой силой, что поцелуй разрывается, кофта оказывается на ногах Пака, а голые колени проезжаются по земле и начинают пульсировать от боли. Старший цепляется за сильные руки, за напряжённые банки мышц, и пытается отодвинуть от себя, продолжая извиваться, ведь грубые пальцы не уходят. Глухой стон срывается с влажных губ и повисает в почти гробовой тишине, едва нарушаемой рваным дыханием обоих. Бёну приходится зажмуриться сильнее, впиться ногтями в кожу: стоящие в горле слёзы нужно остановить. Бён Бэкхён никогда не будет плакать перед Пак Чанёлем, что бы он ни сделал. Нет уж, не дождётся!       — Больно, — наконец выдыхает старший, дрожа всем телом, — ебаный ты мудак. — Чужие руки замирают и соскальзывают на поясницу, к самой кромке просторных песочного цвета шорт. — Мне, — сдавленным хриплым шёпотом, а затем устало: — больно…       Чанёль молчит и смотрит, пристально вглядываясь в чёрные глаза напротив, редко опускаясь на припухшие от поцелуя губы. Он снова печально поджимает свои и утыкается лбом в левую щеку Бэкхёна, щекоча кожу волосами. Поглаживает ласково по пояснице, а холодным носом вырисовывает бессмысленные загогулинки около подбородка — извиняется.       Бэкхёну же волком хочется выть из-за абсурдности их взаимоотношений, когда пальцы сами вновь запутываются в чанёлевских прядях, а ногти ласково царапают открытую кожу на шее, у самой кромки волос.       Но он же сильный. Сильнее напуганного своими чувствами Пака, который любит и ненавидит его до дрожи, до щемящей ярости в груди, до спирающего дыхания и подгибающихся коленей. Убил бы или наконец любил всем сердцем, но ни одно из двух противоположных чувств никак не может перевесить на его кровавых внутренних весах.       Бён же намного сильнее, поэтому и должен держать всё под блядским контролем, хотя бы сейчас. Ещё немного.       В этом городке у Бэкхёна недоброжелателей — целая коллекция. Блядские, жалкие фигурки на его шкафу, выстроенные по степени неприязни независимо от возраста и пола. А в центре этого печального набора глупых идиотов его Пак Чанёль — бесценная вещица, самый редкостный материал, который в конце концов должен окончательно его возненавидеть. Только ломается он долго, что не может не радовать, потому что сам Бэкхён ещё не успел в полной мере наиграться со своим по уши влюблённым щеночком.