Рядом
18 мая 2021 г., 11:31
От боли и напряжения сводит пальцы на руках, но разжать их и выпустить чёрную без надписей кружку с горячим кофе Бэкхён не спешит. В душе как-то слишком холодно и тоскливо, а свезённые с утра колени садят, напоминая о себе. Ещё кожа на шее горит — Бён уверен, что на ней проступили отвратительные алые пятна — и уши. Особенно уши. Каждое прикосновение паковских губ отпечаталось на коже, въелось в неё, отравило и сейчас причиняет боль посильнее, чем заживающие рёбра. Его пальцы всё ещё ощущаются на пояснице, около самой кромки песчаных шорт, а ногти слабо царапают проступающие сквозь кожу позвонки. И хочется… ещё немного таких прикосновений, этих объятий, пусть порой удушающе болезненных, этих горячих поцелуев и сорванного дыхания, ведь тогда холод отступает.
Пустым взглядом Бэкхён скользит по уставшему, изрезанному морщинами лицу отца, сидящего напротив, и едва заметно вздыхает. Его чёрные волосы коротко обстрижены, чем-то армейскую причёску напоминают, глаза тусклые и заспанные, на небритой щеке красный след от диванной подушки, потому что до спальни на втором этаже он так и не дошёл. На нём всё ещё вчерашняя полицейская рубашка грязно-зелёного цвета, мятая ото сна и с мелкими капельками кофе. Бережно приготовленную яичницу с беконом отец ест медленно, смакуя каждый кусочек, вприкуску с тостом, намазанным дешёвым малиновым джемом. Порой поднимает глаза на сына и ласково улыбается в знак благодарности. Бэкхён тоже выдавливает улыбку в ответ, но прекрасно видит, что отцовские глаза всё равно безжизненные и чересчур уставшие.
Сколько уже лет прошло? Кажется, слишком много, чтобы вспомнить все чёртовы детали, но слишком мало, чтобы забыть окончательно.
Бэкхёну было около пяти, когда ушла мама. Тогда было сложно уловить причину, понять всю суть проблемы своим ещё развивающимся детским мозгом, сложно вспомнить, что она кричала в мрачное лицо отца, но Бён отлично помнит, как громко стукнула дверь и стало так тихо, что мурашки впервые ощутимо прошли вдоль позвоночника. Бэкхён смотрел в тот момент на отца, на его опущенные плечи, подрагивающие руки и низко опущенную голову. Смотрел на кольцо, что мама всегда носила на безымянном пальце левой руки, а теперь валялось где-то под журнальным столиком, утопая в ворсе светлого ковра. Помнит, как поднялся на ноги и пошёл до самой двери, сел там и замер, принявшись катать машинку между отцовской обуви, как между сложными препятствиями. Помнит, как ждал. Изо дня в день сидел по утрам и вечерам около входной двери, играл и поднимал на глупую тёмную деревяшку глаза, замирал, задерживал дыхание даже, но потом снова принимался за тихую, едва слышимую игру. Только мама не возвращалась. Тринадцать лет как не возвращалась.
Став старше, Бэкхён начал прислушиваться ко взрослым разговорам за своей спиной и вроде бы даже начал понимать. Чужие матери обсуждали его отца: характер и зацикленность на работе, грёбанное желание помогать другим, но неумение помочь самому себе. Они обсуждали их брак с мамой, открытое и истинное проявление их любви друг к другу, лёгкие перепалки или порой откровенные баталии у всех на виду. Они обсуждали его самого и за глаза называли мелким капризным исчадием ада, который стал одной из причин для маминого ухода.
Бэкхён никогда не был подарком. В детском садике другие дети с трудом соглашались играть с ним, потому что маленький Бён стремился затмить всех собой: смеялся и кричал громче, бегал быстрее и постоянно угрожал ударить других за непослушание. Требовал внимание мамы, когда они втроём гуляли по улицам, были на местном озере или просто сидели дома напротив телевизора. Наверное, он просто ревновал её к отцу, ведь они часто держались за руки, обнимались, целовались и шептались, а Бэкхён хотел быть центром чужого мира, маминого мира. И когда в магазине они с мамой натыкались на друзей и соседей, Бэкхён чуть ли не истерики закатывал, на секунду лишённый этого звания; женщине не раз приходилось извиняться и утаскивать сына за руку подальше, смущаясь такого пристального осуждающего внимания от остальных жителей города.
Бэкхён так и не стал подарком после ухода мамы — он просто замкнулся в себе, будто щёлкнули выключателем. Отец не разговаривал, погружённый в своё горе. Бэкхён не разговаривал, погибающий в своём и впитывающий печаль папы и чужие злые высказывания за спиной. Душевная боль утраивалась и скапливалась всегда до тех пор, пока не прорывало на слёзы и крики — приходилось бежать в лес как можно дальше, прятаться ото всех и наконец обнажать искрящие чувства. Потом он снова запирал себя на замок, пытался ласково улыбаться устающему на сложной работе отцу, пытался хоть немного заменить маму, готовя и убирая, пытался не доставлять неприятностей, пытался вообще не существовать в полной мере, но постоянно натыкался на вымученную улыбку и эти потухшие глаза.
— Бэкхён-а, — ласково зовёт отец, вырывая парня из собственных тёмных мыслей, и он поднимает глаза на Бёна-старшего, слегка улыбнувшись, — ничего не хочешь мне рассказать?
Бэкхён переводит взгляд с отца на собственные пальцы, длинные и уродливые, но все в мелких шрамиках и синяках. Хочется рот открыть, сказать что-то, но не получается: слова не хотят выходить наружу, когда губы уже сформировали первый звук. В очередной раз Бэкхён понимает, что просто нет смысла начинать, когда не будет сил закончить. «Я рядом, пап, если нужно. Но сейчас мне нужен ты…» в очередной раз погибает где-то в глотке, уверенно запихивается обратно несколькими сильным толчками. К тому же они никогда с отцом не разговаривали по душам. Как-то не выходит. Бэкхёну сложно начать, а отец постоянно на работе, будто запираясь в стенах полицейского участка от давно навалившихся проблем. Его не хочется отвлекать на такую мелочь, как… Пак Чанёль. Да и Бэкхён же сильный, должен справиться как-нибудь со всем дерьмом в своей жизни. Не в первый раз уже.
— О чём ты? — недоумённо спрашивает в ответ, но сердце в груди болезненно тянет, до слёз так, до желания закричать.
— О твоём лице, — всё ещё ласково, будто отец боится спугнуть (на самом деле он боится сказать что-то не так, ведь они никогда толком не общались, и Бён-старший не знает, как говорить с восемнадцатилетними замкнутыми подростками, даже когда это твой собственный сын). — Кто это сделал?
Бэкхён невольно тянется почесать затылок от неловкости, но задевает подушечками пальцев багрово-красный синяк на левой скуле и останавливается, одёргивая руку обратно на остывающую чёрную кружку. Быстро облизывает разбитые губы и щурится, вспоминая, как всего полтора часа назад Чанёль касался их своим языком в поцелуе, как слабо покусывал и мял губами, едва давая вздохнуть. Кончики ушей загорелись, а в груди растеклась тягучая боль вперемешку с наслаждением.
— Неважно, — отмахивается парень, нервно пододвигаясь вперёд и кладя ногу на ногу. Ткань школьных брюк натянулась на коленках, и заныла содранная кожа, так вовремя напоминая о себе. А ещё как настоящие почувствовались его ледяные ладони на коленях, когда Пак ласково отряхивал их от земли и мелких камешков.
— Важно, Бэкхён-а, важно. Ты не первый раз с разбитым лицом ходишь. Что-то случилось?
Пальцы стискивают кружку сильнее, и улыбнуться натурально выходит с лёгкой заминкой. Врать действительно не хотелось, но впутывать во всё это отца, когда Бэкхён сам до конца не может понять, что, блять, происходит, пока не хочется. Может, позже, когда всё встанет на свои места. Когда Чанёль окончательно его возненавидит, затопив своей и чужой болью мерзкую, неправильную любовь. Или когда Чанёль убьёт его, окончательно потеряв контроль из-за бурлящих, противоречивых чувств. Или когда Бэкхён разберётся, наконец, в себе и перестанет быть сильным, но всё же маленьким мальчиком с теми же желаниями быть центром чьего-то мира. Чанёлевского мира. Когда-нибудь Бён всё расскажет, но не сейчас.
— Нет, ничего такого, пап. Просто драка, с кем не бывает.
— Да я понимаю. Возраст такой, — расслабленно улыбается отец, отставляя пустую тарелку в сторону и отпивая немного кофе. — Я в твоём возрасте тоже за девчонок дрался, да и просто из-за какой-то ерунды. Но это происходит слишком часто, Бэкхён-а.
Парень делает большой глоток, едва не обжигая нёбо: пытается побороть усмешку. Он вообще никогда не дрался, пока Чанёль не появился в его жизни и невольно научил бить в ответ, пока есть силы и стоишь на ногах. Он никогда не дрался из-за девчонок, никогда даже не пытался и не думал об этом. После ухода мамы все девочки вокруг отошли на второй план, всё отошло на второй план, кроме отца и его душевного спокойствия.
— Всё хорошо, правда, — с нажимом произносит Бэкхён, пристально вглядываясь отцу в глаза. — Тот человек… ему сильнее досталось.
Отец смотрит с сомнением, но Бэкхён одаривает его очередной улыбкой, прежде чем подняться на ноги и взять пустую тарелку, чтобы помыть. Ноги отказываются держать, когда он подходит к блестящей металлической раковине и выкручивает кран с ледяной водой где-то наполовину — приходится резко вцепиться в край и замереть на секунду. Прикосновения Пака горят на коже, горят под кожей, где-то в мышцах, в костях, где-то в груди. Его горячий неразборчивый шёпот на уровне шеи, мокрые изучающие поцелуи — и тишина, когда всё резко останавливается и замирает, только слышно рваное дыхание и ускоренное сердцебиение обоих. А ещё его пальцы хрустят, когда Пак отнимает руки от чужого тела и странно выгибает дрожащие кисти, прежде чем кулаки сжать. Он заглядывает в лицо, потерянно и побито, как щенок, кусает припухшие от поцелуев губы, а глаза-то бегают, испуганно так, почти бешено: великому и прекрасному Пак Чанёлю страшно. Снова. Он видит каждый синяк на лице, шее или бэкхёновских руках, каждую мелкую ранку, оставленную его же рукой, видит свезённые и кровоточащие колени, которые так до конца и не очистил. Правая ладонь поднимается к щеке, но огибает по контуру невесомо, вообще не касаясь; пальцы продолжают странно хрустеть, подрагивая и изгибаясь. Его рот открывается и закрывается, только слова не идут. Те самые слова совсем не идут. Чанёль просто смотрит несколько долгих и мучительных минут и пугающе изгибает пальцы, до мерзкого хруста, а затем снова целует, в очередной раз сдавшись чувствам. Отчаяние и боль прожигает губы, отравляет кожу, калечит душу.
В детстве Бэкхён хотел, чтобы его все любили, но с возрастом планы сильно изменились. Сейчас он хочет, чтобы все и каждый его ненавидели или презирали, чем сильнее, тем лучше. Он мечтает, чтобы Пак Чанёль испытывал это, задыхался от ненависти к нему, а не вот это вот всё. Он в очередной раз жалеет, что сам зациклился на этом человеке и захотел сделать его своим — очередной поломанной коллекционной игрушкой на старой полке.
Бэкхён даже не заметил, как слева подошёл отец и ласково опустил ладонь на плечо, заставив вздрогнуть и слегка отшатнуться. Парень тут же криво улыбается в знак извинения и принимается-таки мыть посуду под обжигающе ледяной водой. Смотреть в уставшие, тусклые глаза отца без щемящей груди просто невозможно.
— Ты же знаешь, что я всегда рядом, Бэкхён-а, — тихо произносит он, и парень так сильно сжимает зубами щёку изнутри, что на язык брызжет кровь. — Если тебе что-то понадобится: совет, помощь, просто, чтобы я выслушал… Я правда рядом, ты можешь поговорить со мной.
Бэкхён, не глядя, кивает, стараясь сосредоточиться на грязной тарелке и не дать слезам, неожиданно подступившим к горлу, взять верх. Он трёт поверхность с остервенением, как сегодня с утра в душе тёр кожу, пытаясь стереть ощущения пальцев Чанёля. Как тогда, так и сейчас легче не становится.
— И, пожалуйста, — отец ласково касается бордово-красного кровоподтёка на левой скуле и ведёт вниз чуть не до самой линии челюсти, будто пытаясь унять боль, — будь осторожнее. Не лезь в драки. Не калечь себя.
Бэкхён снова кивает и медленно ведёт подбородком в сторону, пытаясь отстраниться. Он должен чувствовать и хотеть больше таких любящие прикосновения отца, который вообще редко хоть как-то физически контактировал с ним. Только глупый Бён Бэкхён, считающий себя сильным и непоколебимым, вспоминает грёбанного Пак Чанёля и его горячие губы на своих синяках, сладкий бессмысленный шёпот и сильные пальцы на талии. Сейчас хочется именно его, ведь, как ни странно, в груди почему-то разливается тепло. Тепло, от которого всё же хочется обессиленно расплакаться. Тепло, которому так и хочется сдаться. Но нельзя, ни при каких обстоятельствах, блять, нельзя!
— Я сегодня вернусь пораньше и приготовлю ужин, — с некоторой запинкой произносит отец, принимаясь расстёгивать вчерашнюю мятую рубашку, чтобы сменить на новую. Он отправляется в гостиную, оставляя сына одного, сбегая от очередного неловкого разговора, зашедшего в тупик.
— Хорошо, — всё же тихо отзывается Бэкхён, вглядываясь в слегка посиневшие от холода тонкие пальцы. Пальцы, которые где-то полтора часа назад Чанёль целовал сухими губами и настойчиво прикладывал к своим щекам, потираясь о них носом, как щенок. — Всё будет хорошо, — добавляет он, сжимая немеющие кулаки. — Я сильный! Я справлюсь!
И только откуда-то из глубин души доносится едва различимый, хриплый шёпот, обжигающий сейчас каждую клеточку тела. Шёпот, от которого мурашки прорывают кожу и особенно ярко стреляют в голову. Шёпот, от которого настолько щемит в груди, что Бэкхён не может не поморщиться. Блядская фраза, впервые произнесённая сегодня и в очередной раз доказавшая, какой же Пак Чанёль влюблённое по уши мудло.
Я с ума схожу, когда ты рядом.
